Пролог

...зимний насыщенный рыжий закат бил нам в спину. Под любопытным взором чёрных бусинок глаз снегиря, я едва слышно выдыхал пар ноздрями. Блестел перламутр снега, пеной обвивший хвойный лес, в черте которого, пожёвывая еловые иголки, мы сидели ожидая приказа. Впереди, на небольшой опушке, близ выхода к дороге, стоял небольшой хуторок. Пара домиков, негусто охраны. Ну, ворота, частокол. Слева - под скотину амбарчик, справа под зерно и прочий припас с фуражом, впереди атамана терем, за ним два дома видать под солдатушек. Вышки справа-слева от входа и посередь двора одна, куда аж умудрились по частям чей, Максим втащить. Везло нам крупно - пса сторожевого, обмёрзлого, на суп пустили пару часов назад. Помои, "парашу" выносили в сторонку, за пределы, понимаешь, владений атамана. За ворота. Вот евонная фон-баронистость самое то нам... Вокруг же этого нехитрого поселения анархистов - поля, застланные белоснежным ковром под безоблачным синим-синим небом суровой, почти Балтийской, ветреной зимы. Я утыкался, кутался в тулуп, смаковал тающее тепло, которым ещё была пропитала тельняшка и с раздражением держал наготове трёхлинейку, стараясь не дышать на неё - растают снежинки, которых сыпет будь здоров, от воды разбухнет винтовка и привет... Гражданские, гражданские нас задерживали. В этаком дилижансе, чай немецкая порода какая, приехала сюда давеча то ли под конвоем, то ли под охраной анархистов, дорого-бахато, аристократически выглядящая, семейка. Папинька с пенсне и трубкой, маминька в кокошнике или как его, чепчик етот городские называют. И дочурка. Ах! Только она искоса, улыбаясь светло, зыркнула - глазки синие-синие как это самое небо, кожа белоснежная, аки новая простыня в тёплом уютном доме, веснушки аки ета... Заморская вкуснятинка... Корица! Губки, губки какие розовенькие, чуть пухленьки, румянец мороза, фигурка статная стройная, ножки длинные, сама в пальто чёрном, а волосы рыжие-рыжие-рыжие, опьяняющие аки коньяк, аки закат... Девице годиков двадцать... Что-то семья не спешила покидать скромные владения местного атамана анархистов. Похожи сие трое на аристократическую породу, а белогвардейские или лучше сказать, еблогвардейские псы что-то не появляются. В общем, токмо когда стемнело, а стопы стали аки проволокой окутанные, пальцы сквозь варежки закоченели и желудок прожигало голодом, да кружилась голова рисуя всякие картины и завлекая в уют дрёмы, да теремочек бы с той рыжулей... ...токо во тьме, да полумраке серебряных пятен луны на блёстках сугробов, получили мы отмашку - берём хуторок. Софрон, что был слева от меня, раздражённо смахивая снежинки со штыка (любил он "при параде" быть), проворчал: -Дурёха бабёха рыжая! Девица... Валила бы отсудова, мортиркой бы разнесли шоблу-ёблу, а так э-э-эх! Верно, свят-свят, Бог шельму метит! Рыжая бесово семя... Я тяжело вздохнул и поджал губы, с сожалением отдавая свою трёхлинейку поколению постарше, что будет прикрывать нас отсюда. С остальным молодняком отправился, вооружившись самым разным холодняком, а кому повезло - красному комиссару нашему, тот с браунингом, понимаешь. Нам, молодым, махаться сподручней старших... Эх! Понеслась полегоньку...

***

В лесу постоянно что-то шумит, что-то трещит. Постовые анархистов, не больно-то следующие дисциплине (а то у них же свобода понимаешь, только не такая чтоб атамана на хуй послать, это понимать надо!) балоболили и метель поднялась. Да всё равно, как не изойдись, снег хрустит под стопами. А уж когда мы всей штурмовой группой сие делаем... Я перехватил топор, вспоминая погибшего от порки карательным отрядом царских псов, родного отца, который горбатился чтоб мы могли себе позволить купить сей драгоценный инструмент, а не ложиться семьёю под кулака за право пользоваться его, отдавая сестрёнку тому на потеху его похоти... Ждали мы шут его разберёт скокмо, а чаво поделать - токмо замерли аки мертвии, да никуда не деться. Сопли у кого ишчо не замёрзли, текут и рукавом токмо закрывай, шмыгать не положено, совсем уж под носом у бандитов сидим, по обе стороны от ворот. И вот, наконец-то, послышался скрип двери, из-за которой высёленький говор, не иначе - пьянка. Захрустел глухо снег под сапогом поварёшки. Мат-огрызения от часовых. Долгожданный скрип ворот - я вижу, как массивная деревянная стена лихонько открывается, приближаясь ко мне, в сумраке блестящей луною, зимней безоблачной ночи. Ну и чаво... Понеслась. Парами, заранее оговорёнными, мы несёмся на штурм. Двое - шмыгнули на вышку с заспанным пулемётчиком Максима, чей второй номер так и вовсе храпел. Ещё по паре бегут на вышки с часовыми. Ну, а мне "повезло" так "повезло" ёбанный... Терем с бухими людьми, кто там окажется вооружён, кто нет - счёт на мгновения идёт. Поди разбери... Вот и пришлось, бля... Разбираться! Ещё и первым заходить... Высадив дверь, я ощутил словно время замедлилось. Как атаман - крепкий, не больно полноватый, черноволосый бородач, полуоборачивается, практически приблизившись ко всё отодвигающейся от него, рыжуле (в прекрасном строго расшитом, малость с рюшечками и готическими кружевами, чёрном платье), сначала гневно хмурит брови, затем поднимает их вверх в удивлении и шоке, после резко хватает "сажало" - воткнутый в кусок сала, кинжал... Я буквально в полёте ног, под удушающе бешеный стук сердца, в дурмане ударившего жара духоты, оживившего замёрзшие сопли и раскрасневшее лицо, неудачно бью - топор вонзается в яро багровеющую после удара, рубаху под локоть, налетаю на атамана, падает вместе с его тушей скамья, визжа вскакивает рыжулька, я оказавшись выше слышу как глухо ударяется о пол, кинжал, который не успел схватить главарь, вытаскиваю всей массой собственного тела маневрируя, лезвие топора из-под локтя, отчего плюётся кровь, а затем злодей хорошенько пинает меня по колену, отчего я падаю. Мгновение - атаман с сажалом надо мной в сумраке лучинки. Ещё мгновение - одной рукой я бью уже плевать куда, и в печень и в кишки, топором, другой рукой удерживая злодейский кортик, пока не удаётся его выбить и после уже только в дурмане ощущаю как меня оттаскивают товарищи и осознаю, что несколько секунд бил по шее и лицу, обезображивая его. Как-то мутится всё и наваливается усталость странно-тошнотворная. Какие-то секунды проходят и всё, стирается воспоминание только что произошедшей драки. Я напрягаюсь и не могу уже деталей каких-то припомнить. Моргаю, потерянно оглядываюсь. Понимаю, что не запомнил как то перемахнул сквозь стол что-ли, к этому атаману, который тянул руки к брезгливо отстраняющейся от него, рыжуле. Оборачиваюсь и вижу - ага, стол сдвинут был, почти перевёрнут. За упавшей скамьёй дрожат стопы в сапогах. Напротив меня - расписанное морозным узором, малюсенькое низонькое окошко, на котором лучинка. Я приподнимаюсь, как-то краем уха только понимая, что последние минут 5-10 кто-то назойливо меня пихает, чего-то там делает. Моргаю, словно пьяный, оглядываюсь - бинтуют меня. Приподнимаюсь, резкая боль в колене - чуть не падаю, меня усаживают. Забрызган малость кровью, сруб. Дрожит разошедшееся на багровые лоскуты, комья мяса, в которых ещё можно различить ошмётки глаз, конвульсирующее, здоровенное тело атамана. Тот издаёт ещё какие-то хрипы, дрожат руки, плещась чутка, кровью. Вот чего-чего, а лужа под телом очень как-то резво, быстро нарастает. Вглядываешься в неё и словно пылинка на полу, к которой цунами этой багровой крови идёт, вот-вот поглотит с головою. Я вздыхаю тяжело. Внезапно обжигает мне руку - правую, оказывается. Смотрю. Ага. Медик наш, сивухой какой-то обливает, да перематывает. Новая злоба накатывает на меня с бессильной обидой - второй раз-то, как не хотелось, а человека не убьёшь! Я каким-то чужим, хриплым, севшим, не своим будто, голосом, сквозь ещё оставшиеся зубы, скрежечу: -Распорол ладонь мне, сучииий потрох! - как-то по детски пинаю здоровой ногой скамью с конвульсирующим убиенным. -Э! - окликает меня наш фельдшер. Я смотрю в его строгие глаза. Тот говорит: -Царапина. Рука твоя. Ты за коленом следи - затем тот, утерев потное и уставшее, испачканное кровью лицо с усами-щёткой и звериными карими стальными глазами, выдохнул, подобрел и кивнув в угол, добавил: -И вот за ней тоже. Следи. Ну, как будто тебе это говорить надо было - сказал он и поднявшись, хлопнул меня по плечу под смех братушек-ребятушек. Я поднял взор и всё забыл на белом свете. Там дрожала, обхватив коленочки, рыжулька. Та самая, которая взвизгнула (очаровательней всех девиц на всём белом свете!) и вскочила со скамейки, забившись в угол, когда я топором-то, да под локоть того пса... Товарищи проводили осмотр. Судя по отсутствию выстрелов - всё прошло хорошо. Я же только сейчас спокойно выдохнул и как-то понял, что тупо и совершенно без связных мыслей, пялюсь в эти синие-синие как безоблачное зимнее небо, девичьи глазки. В эти рыжие, прекрасные, длиннющие волосы. На эти дрожащие хрупкие белоснежные ручки, чья кожа не потрескалась от мороза, не огрубела от труда в хозяйстве. Сливки! Молоко! Вот что такое были эти прекрасные ручки с длинными пальчиками. Я осмотрелся и потянулся было за трофейным ножичком, чтобы сальца срезать, да с чарочкой и плюнул - тот уже весь в крови атамана извалялся, рыжую от вида поедаия сала с истекающего человеческой кровью, кортика, чей обморок хватит... Тяжело вздохнув, бережно, морщась от боли в колене, медленно поднялся и понял только сейчас, что сидел на стуле. Сбросив с остервенением, конвульсирующую ногу атамана, поднял окровавленную скамью и, усевшись на неё, придвинулся к рыжей. Всё ещё с кружащейся от произошедшего головой, я спросил растерянно: -Он тебя не... Тут я услышал её голос: -Не... Не успел... - тихо произнесла дрожащая рыжая, словно изо всех сил старающаяся вжаться в угол и мня свои ручки, то пряча личико в колени, то медленно садясь на них, прикрываясь подолом платьишка. -Ну... Ты нас не боись, мы не тронем. Садись... - произнёс я, чувствуя как тело деревенеет и машинально хлопнув раненой ладонью по скамье -Нь-нет! - пискнула девушка, в унисон с кипящей болью по всему моему телу. Я кажется вздёрнул головой и стиснул челюсть, изо всех сил стараясь не скулить от боли. Когда помутнение прошло, только перевёл дыхание, как сначала боковым зрением, а затем от удивления аж повернув голову - увидел как рыжая оказалась рядышком на скамье, вопреки собственным словам и сейчас бережно осматривала мою ладонь. Снова всё забыто мною... Нет никого, ничего на всём белом свете. Ни разрухи, ни голода, ни мороза, ни крови, ни убийств... Есть только...

...самая красивая на всём белом свете - она... Краснеющая, с пятнышком чужой крови на алеющей щёчке, синими опьяняющими неземной красотой, глазками, осматривающая бережно мою руку и дующая губки, хлопая ресничками, маня белоснежной шеей...

Я поймал себя на мысли, что горю лицом и левой рукой, как-то не замечая, обтирая её, окровавленную, в которой был топор, бережно касаюсь щёчки рыжей, отчего та тут же сначала строго-настороженно, стреляет стрелою Купидона мне в самое сердце, своими синими, самыми прекрасными на земле, глазками, а затем опуская взор, следя как я мозолистой неказистой лапищей, с неправильно сростившимися, много раз прежде повреждёнными в мордобоях, костяшками, бережно-бережно плавно оттираю щёчку, отчего рыжулька краснеет и робко моргая, опускает взор, снова искоса глядит как-то и любяще и хрупко... Я выдыхаю: -У тебя кровь... Так увлёкшись оттиранием щёчки, я едва не вздрагиваю, когда закончив, отстраняя свою ручищу от хрупкого прекрасного хрусталя не менее прекрасной рыжули, встречаюсь с её упоённым ласковым, нежным, очень девичьим, неморгающим взором синих глаз, которые кажется знаю всю жизнь... -Данке щен... - тихо сказала она, затем ойкнула и хихикнула. Я, решив выкатить грудь колесом, вспоминая братания в первых сухопутных боях, блещу знаниями: -Немецкий. "Спасибо". -Угу! - кивает рыжуля, очень мило улыбаясь, опустив веки и этой мордашкой навсегда впечатываясь в мою память. Полумрак пляшущей лучины. Вой метели за окном. Грохот и шум товарищей, проводящих осмотр... ...всё это осталось где-то там, на какой-то вторичной земле. Сейчас же я опьянён белоснежным личиком, часть которого из-за огарка пляшущих свечей, загадочно и прекрасно, неизменно погружено в тень. Кажется, будто сквозь любую тьму, блестят неизменно, синие-синие глаза... Сияющие любовью, сияющие насыщенною синевой...

...как безоблачное зимнее небо...