3. Город

...к своему стыду, когда по драгоценно освещённым в угоду криминалистике и помощи родного местного ополчения (милиции), заснеженным улицам, по брусчатке удалось доковылять до командира, я понял, что скоро придётся всё-таки не побрезговать помощью Аски, которая с болью наблюдала за моей храмотой и всё предлагала поддержать. Нет впрочем, худа без добра - в мягко-тёплом свете вечера, обдуваемый блёстками снежинок на слабом ветру, командир смерив меня взглядом, отправил в "лазарет". -Товарищ, но я же могу нести гарнизонную службу! Поставьте меня к бойнице уж табуреточку себе найду! -Ты чего, одноногим заделаться решил? У тебя вон как нога распухла! Марш, говорю, в лазарет! -Есть... - тяжело вздохнул я с досадой. Аска уже поддерживала меня и от того было только хуже. Оружие я сдал и вот уже опираюсь слева на любимую, справа на палку какую-то, кою мне выдали. Иду, волоча ноги по белоснежному песку поверх чёрной брусчатки и глаз поднять на любимую не смею. Ветер поднимает снег, становится невыносимо унизительно, обидно, неловко, кажется слезятся глаза... Улицы представляли собою небольшие домики для служащих сословий канцеляров. Двухэтажные, деревянных-то не шибко много. Черепичные крыши, окна большие светлые чистые! Разве что чёрным здоровенным пепелищем посередь этого красивого города готического, торчал сожжённый праведным народным восстанием, публичный дом. На входах-выходах с земли, улицы были перекрыты баррикадами. В редких подходящих после боёв, позициях крепости, на высоте, располагались "Максимы" и негусто пушек - в основном у нас были мортирки, гранатомёты на винтовки, богатые трофеи. Стальной лёд окутал моё тело и сердце. Чёрное-чёрное зло, вьющееся вокруг крепости моего сердца, взяло своё. Я не выдержал и плюнул, открыл ворота, впустил его вовнутрь. Так всё. Уже и с Аской я распрощаюсь и больше она не моя... А оттого и за углом с ней не приголубиться, да и станет она... Жилплощадь везде посчитана, кругом в укромных местечках ополчение местное, милиция понимаешь - в такие тягостные моменты испытаний всегда буйнее мирного периода, растёт криминал. Вот доведёт меня рыжуля до "лазарета", что близ выезда и всё. Больше я её не увижу. Разве что под ручки с кем-нибудь другим. А мне наверняка и руку и ногу отрубят. Так я и останусь - счастья любовного не знамши, тем более не узнаю теперь. Зарубить, застрелить, себя да её - нет ничего под рукой. Топор забрали, винтовку забрали. Я попрошу, пусть меня порубят на части и оставят сохраниться в снеге. Когда от голода перейдут на человечину, пускай меня съедят первым... Да, так и сделаю... "Лазарет" находился близко к выезду - движение здесь редко когда останавливалось. Обречённость этим увеличивающимся при приближении, чёрным домом со стонущими казалось бы, стенами, несмолкаемыми криками, давала понять, что закончится моё земное поприще - отойду ко Господу я в этих замызганных, пропитанных густым невидимым туманом смерти, стенах. Тут же мне и врезалось в мозги осознание циничной утилитарности - организм химическими связями ебанул нужные гормоны для выруливания настроения до ~"заводских настроек" (как говорил бывший сторож завода Софрон, наслушавшись пролетарских терминов всяких забугорных мудрецов) я сказал Аске, ибо не хотел чтобы на меня-мертвеца, силы тратила живая и прекрасная, любимая: -Дальше я сам. Спасибо тебе, голубушка... Подняв голову, поглядел на рыжую. Та, неожиданно для меня, не смотрела по сторонам. На "первого парня на деревне" Прокопа, что прошёл мимо. На богатенького модненького теоретика марксизму Савелия (а у него меж прочим и зубы все на месте и руки не такие крюки как мои). На карьериста Славку, уже заместителя коменданта всего городка... -Аска... -Не брошу! Доведу, доведу! - проскрежетала рыжая, стиснув зубы. Тогда что-то во мне... Словно зажёгся очаг домашний, отгоняющий морозную сырость слёз и горя... Даже показалось мне, что всё равно, счастлив я. Вот прямо здесь, сейчас и сего не отнимешь ничем - только рыжая всё не брезгуя моей породы, по-прежнему обнимала крепко, плакала и что-то по-немецки говорила... ...а когда фельдшер осмотрела, то и цокнув сказала в ответ на мои догадки: -Дурень ты! Ну какая ампутация, ей-Богу! В общем, чтоб койку не занимал, отправили на дом. Там не то что бы угол, а целая комнатка. Мне и рыжей. Паёк дали... ...и вот уже спустя полчаса ветер воет за окном, а мы точно в барских палатах, в целой комнатушке, целой фатере под нас двоих! Токмо я и Аска... ...Аска, которая отнекивалась когда я весь паёк свой ей отдать пытался. Поужинав, я обеспокоился: -А тя чой-то тама в лазар-те-то... -Я... Я детский врач... Ну... То есть... Должна была следить за ростом... И здоровьем... Б-б-богатых... Детей... Сказали... В общем... Я... Я боюсь... Мне страшно... Раненые... Майн готт... Пожалуйста поправляйся поскорее... Врачи сказали, что всё у тебя хорошо, всё будет хорошо... - тихо пробурчала Аска, крепко обнимая. Я стиснул её, будто очнувшись от морока воспоминаний и дум. Всё стихло в моей безграмотной башке. Был только чуть пляшущий от морозной метели за окном, огарок свечи. Спёртый воздух, в котором даже сейчас, духи держались не давая господствовать п0ту, а княгиня Цеппелин всё ещё была рядышком, тискала и нежилась... Мгновение - задув свечу, под одним одеялом, практически в одежде, мы снова обнялись крепче прежнего. Рыжая тихо поскуливает и иногда щекотно на моё тело перебегают быстро остывающие, горячие слёзки. Тихо, сквозь сон, любимая произносит: -Миэр... Эст... Кальт... Цзу каааальт... (нем. "Мне... Холодно... Так холодно...")

***

В моей памяти вспышка. Тьма. Грязь. Сырость. Траншеи. Уши болят будто, от грома пулемёта, что только стих. Луна поблёскивает в выпученных глазах немца, который во время братания перебрался к нам с товарищами, да не успел к ним присоединиться на отходе - заметил наш падла офицер. Ну и... Мы зажимаем, понимая что тщетно, его рану, а тот, подняв отощавшее лицо, конвульсирует, тихо произнося что-то... ...тогда я и спросил Софрона, что это он говорит. Дед и перевёл... Так я узнал эти пропитанные горем многодетной семьи Ремарков, новые слова. Последний сын из бедняков Рурской области, скончался у нас на руках. Последний сын, который отдал нам и табаку, и пайком поделился... Именно тогда я навсегда запомнил, под приближающийся голос офицера, эти святые строки Интернационала:

"Довольно, королям в угоду, Дурманить нас в чаду войны! Война тиранам! Мир народам! Бастуйте, армии сыны! Когда ж тираны нас заставят В бою геройски пасть за них, Убийцы! В вас тогда направим Мы жерла пушек боевых!"

***

Я выдохнул шумно. Аска, заворачавшись, тихо спросила: -Щюлегум... Ихь... М... Я тебя разбудила? -Нет-нет... Спи... А... Тут забилось моё сердце тревожно и прожгло радостное волнение - биение жизни, величайшее и святейшее чувство: любовь вскружила мне голову, исцелила зарубцованую и обваленную в порохе, морозно-чёрствую душу мою... Я быстро решившись, глядя в отблеск лунного света на поверхности синих океанов самых красивых в мире глаз, поцеловал Аску в её бледную щёчку, чувствуя как разморило удушливое тепло, опьянили чувства, сглотнув слюну, спросил: -А так? У рыжей моментально вспыхнули багровым щёки, взор помутился, забегали искорки и засияла улыбка на прекрасных губках, с которых сорвалось тихое: -Теплее... Тогда я жадно поцеловал Аску в губы, стараясь как можно дольше, сильнее передать свои чувства. Отстранившись, когда после стыдного к своему возрасту, первого раза, появилась одышка, спросил: -А ежели вот так? Аска совсем опьянела и не сводила с меня глаз, разгораясь счастьем. Тихо сказала: -А так - жарко... -Я люблю теб-бь-бя... К-как эт-то... Ихь эээ ли... -ИхьЛибэДихь! Я тоже тебя люблю! У меня теперь никого, ничего кроме тебя не осталось! -И у меня кроме тебя... - только успел я выдохнуть как с мгновение мы смотрели друг-другу в глаза, утопая, а затем... Жадный поцелуй и ворох одежды, сцепившихся в любви тел, согрел нас под шум беспокойного, объятого как выяснится на утро, осадой, готического города...