5. Врачебное дело

Асочка с удручающим видом, с непривычки видимо и вообще, "первый блин комом", всё более и более таяла усталостью, ужасалась от внешнего вида детей, которых как видно, очень любила - из неё получится замечательная мама... Я же был счастлив просто видеть малышей живыми. Праведным гневом внутри пробудилось светлое чувство - желание защитить их от каннибалов. Посему, видимо, едва сдерживала слёзы Аска и так радостен был я, поглядывающий в окошко, да держащий громоздкую для фатеры, мосинку, на коленях. У рыженькой моей жены был перерыв и во время него она отказывалась есть или пить, чем сильно меня огорчила. Аска прижималась ко мне, лёжа в кровати. Я гладил длиннющие волосы и утопал в них носом, повторяя: -Милая, ещё детишек приведут, поешь пожалуйста, попей... Любимая хныкала, повторяя: -Кто... Кто... Кто... Их... Отравляет... Я... Я слышала... Санитарки... Подсказали... Белена... -А! Так это-ж хлеб. -Хлеб?! -Ну да. Есть-то нечего. Наши министры "не доедим, но вывезем!" говорят. Вот... А есть-то нечего... Вот с белены и пухнут, да уж без ничего совсем от голода испустишь дух. Асочка тихо заревела, прижимаясь мордашкой ко мне. Я стискивал её стройное, вздрагивающее тело, опуская веки и смакуя это чувство пульсирующей, циркулирующей и тающей, энергии - тепла, уходящей сытости. Опустив веки, только надеялся, что крошка... В общем, не придётся ей застать... Дай Господи спасенье, лишь бы моя любимая жена не узнала про трупоедство! Когда уж мы на него перейдём... А уж лучше - чтоб пришла подмога, прорвали осаду-то, на человечину не переходили. Те, кто не кандидаты, а прямо уже и члены партии, говорят, мол новый, красный, коммунистический человек предпочтёт голодную смерть поеданию себе подобных. Только вот сколько выдержат... Не вышло бы как - "консерв" (человеческий мозг, сплошной гастрономически говоря, жир - защищён от большинства зараз и вкуснейшее лакомство в организме себе подобных) не заготовили, а потом спохватили и давай, понимаешь, ещё живых убивать... Как эти подонки, которые детей убивают. Трупами не довольствуются, понимаешь... Я прижимал к себе Аску, зарывался в её волосы и жмуря глаза, надеялся:

Хоть бы тебе не довелось всё это увидеть, пережить, вообще оказаться в этом аду... Пожалуйста, спи спокойно в своём неведении и ужасе перед одной беленой... Не надо тебе знать как люди сходят с ума, поскольку голод отключил питание какой-то части мозга... Появляются настоящие звери, оборачиваются "бесноватыми", "ведьмами" - бросаются на себе подобных... Не со зла или корысти, а просто чтобы выжить...

За окном послышался детский рёв и, прежде чем я успел немного напрячь вялые объятия, чтобы удержать Аску, она уже вырвалась и поглядела в окошко. Там стояли, привязанные взрослыми спина к спине, четыре ребёнка. Жена охнула несколько раз и затем нашла в себе силы сказать: -Как... Как они... Они... Смеют... Это же... Дети! Я вспомнил, что видел такое в своём собственном родном селе и остановил рыжулю, стиснув крепко и вновь гладя по голове. Заглядывая в синие глаза, изумлённые и ужаснувшиеся, моим будто бы, оправданием такого, пояснил: -Это для их же блага. Аска нахмурилась, а я договорил: -Детишки мелкие. Кожа, да кости мягковатые. Они с голоду себе заусенцы сначала, а там уже... Пальцы оторвут. Вот их и привязали. Видишь, уже принесли по кусочку хлеба... Любимая беспокойно заозиралась, я на автомате и только когда мы поняли, что от собственного пайка ничего не осталось (подкормили пару детишек), стиснули друг-друга крепко накрепко. Аска ревела. Мне тягостно было что-то говорить. Так мы и застыли, в ожидании вечернего куска хлеба... А за окном всё продолжал идти с пасмурных серых, дрёму нагоняющих вместе с "Царём-голодом", небес, снег - наше счастье питья... И только любимая ревела, дрожа в моих объятиях, а я опуская тяжеленные веки, только надеялся не вырубиться от бессилия, которое ватой наполнило всё тело, включая больше разбухшую ногу...