Пролог

Пролог

Париж семь лет не видел столько снега. Крупными хлопьями он парил над крохотным японским садиком. Холодный пух оседал на морщинистую кору старой сакуры. Устраивался смешными грибными шляпками на крышах садовых фонарей. Складывался в толстый белый ковёр. Под ним буграми вздымались замшелые камни, крохотными овражками проседала выстланная песчаником дорожка; Снег падал медленно. Бесшумно. Огромными танцующими пушинками. Китцуне жалась напряжённым телом к ледяному дереву колонны. Она знала, чувствовала, что снегопад скоро прекратится. Внутренним, никогда не ошибающимся в вопросах погоды чутьём. Нечеловечески-огромные, горящие зелёным глаза (она знала, как сейчас выглядит со стороны) не моргая смотрели на дворик атриума. На окружающие его со всех сторон стены, белые крыши, укрытые белой шапкой. На чёрную снеговую тучу, неспешно ползущую над Парижем. На нестерпимо-яркие огоньки звёзд в чернильных разрывах. Она дышала медленно, размеренно, через раз. Так, чтобы дышки, срывающиеся с губ, оседали инеем на ледяной колонне. Иногда позволяла себе размять затёкшие мышцы, ритмично переступая с ноги на ногу. Легонько выгибала спину, прижимаясь едва заметной под костюмом грудью к шершавому дереву. Она была абсолютно спокойна. И чувствовала себя прекрасно. Когда-то давно, когда китцуне только стала самой – собой, её нервировали такие моменты безвременья. Раздражали длинные лисьи уши, поднятые над густой копной волос. Уши, как и сейчас, жили своей жизнью. Подёргивались, поворачивались в сторону любого, самого незначительного шороха. Это доставляло неприятностей, особенно в местах, где водились мыши. Китцуне ненавидит мышей. Их тонкий, неразличимый для человека писк, мешал сосредоточиться. Занимал голову. Она слышала, как за стенкой разворачивалась крохотная драма. Мыши дрались, любились, подыхали. И делали это очень, очень громко… Но потом она привыкла отделять одно от другого. Научилась застывать на часы, сливаться с тенями, травой, стенами. Как сейчас. Китцуне медленно моргнула. Выдохнула, горячим дыханием расплавляя щетинки инея на дереве. Оба её уха напряжённо дёрнулись. Указали на противоположный конец сада. Там, сквозь бумагу стены, подергивалась сотня огоньков свечей. Сперва она услышала стон половиц. Затем по бумажной стене-ширме, с внутренней стороны, скользнула тень. «Наконец-то». Дверь сёдзи с шуршанием отъехала в сторону. На пороге стоял плотный, низенький японец. В утеплённой мехом курточке, небрежно наброшенной на строгий пиджак. Он упёрся кулаками в поясницу. Потянулся, сладко зевая. Кицуне плотнее вжалась в колонну. Первое, чему учишься, ожидая – всё в мире имеет свойство повторяться. Вот и охранник, уже отодвигал сёдзи, зевал на чёрное небо. И, всякий раз, вразвалочку, направлялся по крытой галерее в туалет. Мимо кицуне. Она без труда читала самую верхушку его мыслей. А шептали они громко. Как листья в ветреную погоду. Столь же бестолково и неразборчиво. И всякий раз, к огорчению камненосицы, думал охранник об одном и том же. «Я не знал женщины три месяца. Нужно на Монмартр. В паху чешется. Нужно что-нибудь поесть, кажется, в холодильнике ещё осталась лапша. Проклятый город гадзинов. Проклятая погода. Чёртов простатит». Вот оно! Китцуне улыбнулась, прочитав их впервые. Простатит – а значит в туалет он будет бегать часто. Она не ошиблась: мужчина выходил каждый час, и успел потоптать тропинку в тонком слое нанесённого снега. Но, к огорчению, в туалете задерживался ненадолго. Охранник, вразвалочку, двинулся по галерее. Тонкий нюх уловил запах табака, едкие нотки мочи, и ещё чего-то кислого… молока? «Нет, не то. И не важно». А вот что важно: невыносимая, щиплющая нос вонь пороха. Сладковатый дух оружейной смазки. «И металл. Много металла». Кицуне сделала очередной медленный вдох. Выдох. Мышцы напряглись – пульс участился. Даже уши перестали нервирующее дёргаться. Каненосица напряглась, собираясь нанести удар. С мужчинами всегда было проще: их намерения она считывала без труда. Они предсказуемы до зевоты. А вот с женщинами… сложнее. Вчера здесь дежурила девчонка и взрослая женщина. Они так же пахли оружием и смертью. Но всё, что удалось считать кицуне – это блеклые отзвуки настроения. Охранницы не бегали в туалет, не выходили прогуляться. Они даже не разговаривали. Вчера… был соблазн проскользнуть в Миркаль. Но камненосица знала, что этот дом, и маленький храм внутри него плотно связан с той стороной. А значит, теми путями сюда лучше не соваться. Значило это так же, что охранники знали, как вести себя с камненосцами. Китцуне решила – надо ждать удачной ночи. И вот она, удачная ночь. Мужчина шёл по своим следам, держась тени. Такая штука: камненосица не знает, куда смотрят камеры. А вот он… он знает. И нипочём не будет держаться на виду стеклянного ока, потому как его хозяева не одобрят частых отлучек. Конечно, его можно было бы усыпить и в туалете. В момент наибольшей его слабости. Но кицуне делать этого не станет. Она – не поклонница узких коридоров, и комнат, из которых только один выход. Камненосица ждала, задержав дыхание. Чуть прикрыв веки. Охранник шёл, как запрограммированный. Сначала будет маленький шажок в сторону стены, совсем рядом с ней – только руку протяни. Со стороны кажется, будто мужчина пьян. Но нет. Он просто хитёр. Видимо, здесь камера наблюдения особенно зорка. Затем японец выровняется, и его левое плечо в миллиметрах разминется с красивой девичьей спиной. Он пойдёт дальше, и остановится возле обычной, европейской двери. Медленно повернёт ручку, и скроется в глубине дома. Так было уже три раза. Охранник покачнулся в сторону стены. Выровнялся. Кицуне кожей чувствовала движения воздуха рядом с ней. Чужое, живое тепло… Девушка резким движением оттолкнулась от колонны. Спина наткнулась на твёрдую плоть – будь на её месте обычный человек, охранник, в лучшем случае упал бы… но на её месте была она. И, разворачиваясь, кицуне увидела, как мужчина почти беззвучно налетел на стену. Ударился затылком о штукатурку, бессильно распластал руки, начиная сползать. Камненосица молниеносно выбросила ладонь вперёд, касаясь открытого горла. Сторонний зритель не сумел бы разглядеть этого движения. Как не сумел бы увидеть и второго, столь же стремительного – сложив чёрные пальцы щепотью, она ткнула ими в шею мужчины. Мягко, почти нежно, девушка подхватила обмякшее тело подмышки. И резким, точным движением усадила его под колонной. Ровно в том месте, где она провела последние часы. Только теперь девушка позволила себе выдохнуть. Едва слышно выпуская воздух сквозь стиснутые зубы. «Началось». Теперь счёт шёл на секунды. Тенью она заскользила по цепочке следов, оставленных на тонком слое снега. Подошвы хлюпали по талой влаге – ушам камненосицы этот звук казался непозволительно-громким. Но она точно знала: ни у кого в этом доме не найдётся парочки таких же замечательных ушек. Девушка миновала восемь колонн. У девятой замерла: бумага, натянутая на каркас из тонких с виду реечек, казалось, двигалась в свете живого пламени. Там, за ней, горели свечи. И конечно, там всё ещё оставался второй охранник. Кицуне увидела его тень: он стоял напротив чего-то, что занимало всё его внимание. И, сложив ладони, молился. Камненосица, не отрывая взгляда от стены, отстегнула от пояса длинную, изящную флейту. Тонкую – толщиной всего-то в девичий пальчик. Человек, мало знакомый с Мираклем, нипочём бы не принял её за оружие; Такие люди не знают, что всё, чего касается Миракль – своего рода оружие. Камненосица могла бы сейчас поднести к губам деревянный мундштук. Сыграть короткую мелодийку – и наслать на охранника презабавнейший морок… она любила потешаться над смертными таким вот нехитрым способом. Как полагала кицуне, важен не способ, а оригинальность подхода. Уж на что, а на фантазию девушка не жаловалась. Стоило сыграть. И тогда не пришлось бы «выключать» первого охранника. Нет. Они могли бы устроить драку, слиться в объятиях любви с несуществующими партнёрами. Или погнаться за «вором», который убежал бы прямиком в стену. Но то – простые смертные. Эти, не смотря ни на что, простыми не были. Они, уже не первое поколение сражались с Мираклем. И иногда побеждали. Уж они-то знали, что кицуне (а то и кое-кто похуже) существуют на самом деле. Что они – почти такие же люди из плоти и крови. Не отличишь в толпе. А ещё они знают, что при активности Миракля электроника сходит с ума. Если её хоть краешком засёк глаз камеры – хрупкой микросхеме конец. Для обитателей этого дома её неожиданное выключение станет понятным сигналом к действию. Поэтому Миракль тревожить нельзя. Кицуне быстрым движением засунула в полую трубку крохотную капсулу, оканчивающуюся жалом иглы. Дротик проскользнул в глубину флейты. Вещи из Миракля отличались ещё и такой разносторонней функциональностью, что ей позавидовал бы и швейцарский нож. Нужно только приложить голову… Тень молящегося согнулась пополам. Камненосица ждала. До её беспокойных ушей доносились отчётливые слова молитвы. Она медленно поднесла к губам мундштук. Направила флейту в сторону стены, на манер духового ружья. Ладонями закрыла дырки. Дотянулась не до всех – пришлось отправить мысленный приказ, чтобы оружие само избавилось от ненужных отверстий. Наконец, настал нужный момент. Тень опустилась на колени. И начала отбивать медленные, полные покаяния и почтения, поклоны. Первый… второй… «Всё повторяется… всё…» Фигура наклонилась в третий раз. Камненосица подождала, пока мужчина разогнётся. И коротким выдохом отправила дротик в цель. Их разделяло не больше трёх метров – охранник согнулся в четвёртый раз. И уже больше не разогнулся. Кицуне не промахнулась. Она вспорхнула с места, не оборачиваясь – её уши и нюх справлялись даже лучше глаз. Резким движением отворила створку сёдзи, заглянула внутрь. В длинной, узкой комнате не было ничего, кроме постланного татами, и… алтаря. Уставленного не сотней даже, тысячей свечей. Они единым движением вздрогнули от внезапного сквозняка. Будто огонь ёжился на холоде. Китцуне поспешно закрыла за собой дверь. Вдохнула едкий запах благовоний, и едва сдержалась, чтобы не чихнуть. Эта вонь сперва заполнила добрую половину её сознания, но камненосица усилием воли приглушила обоняние. Дышать стало легче. Перед алтарём, в молитвенной позе, смешно задрав к потолку объёмный зад, лежал второй охранник. Лбом он уткнулся в циновку, и пламя теперь эффектно подсвечивало смуглую проплешину среди седеющих чёрных волос. -Pon poko pon… Девушка опустилась рядом с ним. Повернула голову жертвы так, чтобы стала видна шея. И тут же закусила губу – какая непростительная оплошность. Этот японец носил вышедший из моды два десятилетия назад пиджак с высоким воротником-стойкой. Что делало его похожим на каталического священника. А ещё могло стать препятствием для дротика. Он торчал, из этого треклятого воротника, до самой капсулы погрузив жало в ткань. Кицуне осторожно выдернула его. С трудом переборола желание проверить – осталась ли ранка… но времени было слишком мало. Она собиралась ограбить храм меньше чем за две минуты. И эти минуты почти истекли… Девушка на всякий случай пощупала пульс на запястье охранника. Затянутые в чёрные перчатки пальцы коснулись обжигающе-горячей кожи. «Ровный, как у спящего праведника». Улыбнулась. Обошлось. На этот раз. Одним движением она оказалась напротив алтаря. Над которым возвышался высеченный из камня уродливый божок, чьего имени кицуне не знала, и не собиралась узнавать. Он тонул в дыму воткнутых в курильницы палочек благовоний. «Это вы-то защищаете от злых духов? Ну что ж, я злой дух, и ничего со мной не стало. Хотя смердите вы отвратно». Девушка движением кисти разогнала сизые ниточки дыма: прямо перед ней, у ног божка, лежали дары. Меч длинный и меч короткий, оба изогнуты, словно сабли, покоятся на деревянной подставке. Под ними – россыпь лакированных шкатулок и шкатулочек. Каких то затрапезного вида мешочков. И, как единственный элемент роскоши – крупное золотое блюдо, поставленное стоймя. С искусно отлитыми по краями танцующими цаплями. Птицы изгибали тонкие шеи, щелкали длинными клювами так естественно, что кицуне на мгновение залюбовалась. «Да тут не меньше килограмма…» Камненосица, нервно облизнув губы, коснулась его блестящей поверхности – было бы не глупым утащить с собой и его… но… она переборола и это искушение. Она пришла сюда не ради денег… Взгляд её заскользил по аккуратно сложенным коробочкам. Замер на небольшом, не украшенным даже самым тоненьким узором тубусе. Сперва она не признала в нём единственную цель – в её фантазии это сокровище должно было выглядеть больше и помпезнее. Девушка, не раздумывая, схватила цилиндр. Ещё одна приятная неожиданность: тубус слегка тянул кисть к полу. Кицуне любила тяжёлые вещи. Интуиция подсказывала, что если они ничего не весят, то ничего и не стоят. «Идиоты. Вы держите её рядом с открытым огнём. Чёртовы фанатики – выходит, я не краду, а спасаю реликвию. Хо!» Эта мысль отразилась на лице ироничной усмешкой: прежде её воровство было просто воровством, а не актом гуманизма. Девушка поспешно прикрепила находку к поясу: костюм принял её, сплёл вокруг тубуса изящную сумочку. - Вот и всё, или… - прошептала она, хаотично бегая взглядом по алтарю. Согласно плану, она должна исчезнуть в ночи. Бесшумно, не оставив ни единого следа. Но творческая натура требовала, чтобы кицуне закончила дело какой-нибудь остроумной шуткой. «Чем же вас развлечь, обезьянки? А что если…» Периферийным зрением она заметила, как в центре начищенного блюда возникло размытое тёмное пятно. Кицуне среагировала не думая, на одном только рефлексе: пальцами ухватила блюдо, круто развернулась на месте, так что мир превратился в янтарную размытую кашу. Она собиралась метнуть его в незваного гостя. Но не учла одного – золото весит. И весит много. Тело повело себя не так как ожидалось. Китцуне замешкалась. И опоздала. «Усыплённый» ею охранник сидел на корточках. И уже успел достать пистолет из-за отворота пиджака. Его чёрный ствол смотрел на китцуне. «Я заглушила не только нюх. Но и слух. Опять». Японец, конечно, был медленнее камненосицы. Девушка видела, как его палец, будто в замедленной съёмке жмёт на тугой курок. Как щёлкает боёк. И всё что она успела – это инстинктивно заслониться блюдом от летящей в лицо смерти. Она с силой стиснула тарелку. Выстрел гохнул так, что урезанный, но всё ещё чувствительный слух, взвыл от боли. Уши заложило пищащей ватой… Девушка с трудом удержалась от того, чтобы не зажмуриться. Невидимый кулак вонзился в центр блюда. Смял его пополам, будто бумагу. Её руки дёрнулись вперёд, следом за сгибающимися краями тарелки. Пуля, на счастье воровки, чудом увязла в золоте. Отброшенный назад затвор медленно возвращался в боевое положение. И девушка, не теряя больше времени, бросила смятую тарелку в лицо охраннику. Кусок жёлтого металла крошечным солнцем блеснул в воздухе. Кувыркнулся… и врезался в плоское лицо японца. «Это его убьёт», - с огорчением подумала китцуне. Резким напряжением ног отбросила себя в сторону бумажной стены. Тело без труда пробило хлипкую преграду. Девушка попыталась сгруппироваться в полёте, но не успела – обидно зарылась лицом в снег, пропахав носом метровую борозду. Уже поднимаясь она услышала второй выстрел. Обернулась только на миг, чтобы удостовериться, что охранник мёртв. Та часть её мозга, что соображала со скоростью камненосца, застыла в ужасе. Ей совсем не хотелось сделаться убийцей. Но и умирать не хотелось. Секунду ничего не происходило. А затем в комнате загрохотали новые выстрелы, бумагу стены разносило в клочья. И клочья эти, вместе со снегом, кружились в воздухе. Китцуне бросилась бежать. -Manko!!! – булькая, вопил ей в спину японец. – Kusottare-e-e!!! Её слух уже пришёл в норму. И он, через грохот и визг пуль над правым плечом различал топот множества ног. Хлопали двери, цвенькал металл. Воровка нырнула за каменный фонарь. По расчетам кицуне, в обойме охранника оставалось ещё два патрона. Первая пуля, злобно воя, вгрызлась в ножку фонаря. Высекла искры и облачко белёсой пыли. Вторая ударила в лампу, оторвала от камня приличный кусок – щёку оцарапала мелкая крошка, на макушку камненосицы упала сбитая шапка снега. Прямиком между прижатых к затылку ушей. Она восприняла это как знак судьбы. И, разогнавшись в два прыжка, ловко запрыгнула на карниз. Умело прикрываясь изгибом крыши, бесшумно пронеслась по скользкой черепице. Двор наполнялся новыми действующими лицами. Но кицуне на них плевать: сейчас она следовала тщательно продуманному плану отступления. Прыжок, ещё один. Укрыться от жужжащих пуль за декоративной башенкой. И… по-детски, на заднице, скатиться с крыши на улицы Парижа. Стопы утонули в наметённом снегу. Китцуне отряхнула с плеч налетевший сор. Одарила ограбленный дом довольной улыбочкой. И, уже спокойная, собранная, шагнула в Миракль. Кицуне справедливо полагала, что у японцев ничего нет на воровку. Она легко ушла от них по крыше. И даже если ей «прищемят хвост» в облике лисы, у неё останется инкогнито в человеческой части себя. Кицуне ошиблась.

Перед прочтением следующей части слушаем: Tank! - Yoko Kanno