Кровь

В три года Утахимэ отдали на воспитание к именитой танцовщице. Та, взглянув на малышку, приказала раздеть ее догола, а потом долго рассматривала, поворачивая так и эдак, усаживая и поднимая, сгибая и разгибая руки и ноги. Воспитанная в строгости Утахимэ не плакала, но даже ее терпению пришел конец, когда знаменитая дама с силой развела ее ножки, проверяя на гибкость. Проверку Утахимэ прошла, и родители оставили ее в доме, где и началось ее обучение. Она была крайне миловидной, поэтому ее часто ставили вперед, когда девочкам приходилось разносить цветы на праздниках, раскатывать дорожки перед императором или идти рядом с самыми прославленными артистками перед выступлениями, держа их рукава или подолы. Утахимэ не возражала, хотя и не любила пристальные взгляды – ей казалось, что они сковывали ее руки и ноги, совершенно лишая свободы. В десять лет Утахимэ впервые исполняла танец со взрослыми девушками – это был день помолвки старшего сына императора. В тот день второй сын императора сидел ближе всех к сцене, и взгляд его необычных голубых глаз надолго запомнился ей – он смотрел на нее пристальнее остальных, почти не дышал и за все время танца ни разу не отвел взгляда. Много всякого произошло за последующие годы, но с тех пор Утахимэ регулярно выступала в императорском дворце, почитая это за честь. Заработанные деньги она отправляла родителям, которым не полагалось жить в защищенной части города – они были бедными людьми, их дом располагался там, где было довольно опасно. Ее и отдали танцевать только чтобы защитить. Мать, родившая Утахимэ в страшных страданиях, стала бесплодной – ее матка повредилась, когда она производила свою дочь на свет. Отец, любивший ее безмерно, отказался с ней разводиться, а Утахимэ полюбил так, как любят десятерых сыновей. Будь его воля, он оставил бы ее рядом и даже замуж никогда бы не выдал, но жизнь была иной и требовала иных решений. В мире постоянно открывались некие врата, которые нельзя было увидеть или предсказать, и тогда из них выходили на свет чудовища – иногда маленькие, в другое время побольше. Убить чудовище небольшое могли и обыкновенные воины, но даже в таких схватках кто-нибудь обязательно умирал. Убивать чудовищ средних или больших приходилось специальным воинам, которых с некоторых пор стали звать эсперами. Утахимэ таких ни разу не видела, но часто слышала о том, что они убивали чудищ самыми необычными способами – они обездвиживали их на расстоянии, управляли молниями или огнем, а были и те, что могли убивать чудищ водой. Эсперы считались почти богами, хотя император держал каждого такого воина под контролем и никогда не позволял показываться на улицах без сопровождения. Если эспер появлялся на празднике или чествовании, то его лицо обязательно было скрыто забралом шлема, и приближаться к нему было строго запрещено. Врата открывались то там, то здесь, но императорский дворец и окружавшие его земли находились под постоянным контролем, по меньшей мере, трех эсперов, постоянно присутствовавших в городе. Это было самое безопасное место, ведь едва открывались врата, и появлялось чудище, тут же зажигался сигнальный огонь, который по цепочке передавался дальше, и уже совсем скоро воин, способный убить любое зло, уже был рядом. Отец мечтал, чтобы Утахимэ жила в таком месте, а потому, когда ей исполнилось три года, он вынудил жену попрощаться с единственной дочерью, отдав ее на обучение танцам. Утахимэ позволялось навещать родителей, так что раз в две недели она приезжала домой, и это были лучшие дни ее жизни. Она каждый раз радовалась, заставая их живыми и здоровыми, и понимая, что хотя бы до этого момента беды обходили их дом стороной. Она также особенно усердно танцевала и училась, мечтая, что когда-то ей будет позволено совсем забрать родителей в безопасный город, поселив их хотя бы на окраине. Какое-то время судьба была к ней благосклонна, и Утахимэ постепенно становилась все известнее. Когда ей исполнилось пятнадцать, воспитавшая и обучившая ее танцовщица сообщила ей, что император проявил к юной Утахимэ благосклонность, а это значит, что через несколько месяцев ей предстоит провести в его покоях ночь. Новость поразила и взволновала Утахимэ, ей стало страшно так, как не бывало никогда. Никогда Утахимэ не бывала в объятиях мужчины, даже за руки ни с кем из мальчиков не держалась. Она, как и все танцовщицы, которым была оказана честь выступать перед императорской семьей, соблюдала чистоту во всем, но что же ей было делать теперь? Утахимэ понимала, что отказываться было нельзя – отказ разбил бы последние надежды на то, что она когда-то могла бы позаботиться о родителях, заработав достаточно денег на дом в безопасном городе. Но как ей следовало вести себя? Страшась будущего, она принялась изучать доступные в библиотеках свитки, которые, впрочем, не давали вообще никакого представления о том, что происходит между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине. Пугал и возраст императора – он был даже старше ее отца, и Утахимэ всегда видела в нем почти что старца, причем довольно холодного и жестокого. К своему второму сыну он почти никогда не обращался, да и теплоты никакой не проявлял к нему, а наследного принца, казалось, ценил только за стать и умение хорошо вести себя на людях. Он мог ударить провинившегося вельможу, а если при нем ошибался кто-то из слуг, его уже на следующее утро могли найти повешенным. Что станет с ней, если она разгневает императора? Что будет, если покажется ему холодной и непривлекательной? А если вдруг он сочтет ее продажной девкой с распутным телом? – Кровь, – сказала ей госпожа воспитательница, когда Утахимэ, отчаянно краснея, набралась смелости и спросила, что же ей делать, и чего ей опасаться. – Кровь имеет значение. При первом соитии у женщины идет кровь, она чувствует боль и ничего больше. Но так только поначалу, потом ты научишься всему сама. Бывает и так, что крови нет, хотя девушка чиста. Такое случается у танцовщиц, поскольку мы постоянно исполняем разные повороты, а также принимаем девочек, что особенно гибки и имеют мягкое тело. Когда ноги разводятся так широко, как это умеешь ты – кровь может и не выйти. Это опасность. Император может счесть тебя порочной женщиной, лишившейся девственности без разрешения. Тогда не сносить тебе головы. Если же будет кровь, то ничего страшного с тобой не случится, как бы ты себя ни вела. С тех пор покой Утахимэ испарился окончательно. Она стала путаться в движениях, а на занятиях и репетициях танцев постоянно ошибалась. Не помогали ни травяные настои, ни молитвы, ни медитации. Девушки стали сторониться ее, считая, что она вознеслась и возгордилась прежде времени, стала не такой уж прилежной. Утахимэ боялась и не могла спать, а другие молодые танцовщицы завидовали ей и считали своенравной гордячкой, уже вообразившей себя императрицей. И в один прекрасный день, когда готовили воду для ванной, одна из девушек будто случайно повредила Утахимэ лицо – щипцами, которыми перекладывают угли в печи для нагрева воды, она провела ей по переносице и протащила линию под глазом. Лицо желанной для императора танцовщицы было изуродовано. – Тебя отдадут мыть полы и чистить конюшни, – сказала ей одна из ее бывших подруг. Утахимэ исполнилось шестнадцать, и она пошла обычной служанкой в дом второго сына императора. Годжо Сатору был моложе ее на целый год, но постоянно бывал занят разъездами, постоянно учился военному искусству, и первые несколько месяцев она его совсем не видела. Ей сказали прятать лицо, чтобы не смущать и не отвращать сына императора, и она сама попросилась в кухню, да и то, не еду готовить – об этом речи не было, ведь искусству кулинарии девушки обучались с малых лет, а она в то время танцами занималась. Она попросилась чистить котлы, разгребать золу и выметать пол. Родителям на глаза она не показывалась, и только когда мать и отец, накопив денег, купили пропуск в безопасный город, она была вынуждена во всем признаться. Тогда мать, обливаясь слезами, благодарила небо за то, что Утахимэ не стала наложницей императора, а имела возможность остаться в безопасном городе. Утахимэ же плакала от стыда за то, что не могла, совсем никак не могла их с собой сюда забрать. Наплакавшись, они попрощались, и Утахимэ продолжила работать, всем сердцем надеясь, что когда-то даже посудомойкой накопит хотя бы на землянку и перевезет своих престарелых родителей в безопасный город. Она слышала, что некоторые особенно честные служанки могли достичь подобных высот, и к сорока годам им предлагали либо замужество за таким же солидным слугой императорского дворца, либо отдельный домик и клочок земли. Ей хотелось выбрать второе. Утахимэ не была безобидной, но ей везло в жизни, и она оказалась талантливой к танцам, а потому во время обучения и далее, когда она уже выступала, ее постоянно ограждали от неприятностей, и ей не удавалось проявить негативные свойства своего характера. Здесь же, когда удача отвернулась от нее, Утахимэ и сама была удивлена тем, насколько испортился ее нрав, насколько подозрительной, обидчивой и молчаливой она стала. Познав вкус предательства, она больше не сближалась с другими служанками, и если в доме танцев ее невзлюбили за удачливость и за любовь воспитательницы, то здесь она уже сама вынудила людей не любить ее. Гораздо позже, уже лежа в ногах Годжо Сатору и еженощно прося о пощаде, она подумала, что отчасти и сама была виновата в том, что с ней произошло. Ведь могла же подружиться с теми, кто работал с ней – среди них были и девушки с добрыми сердцами, искренние, также желавшие когда-нибудь позаботиться о родителях. Девушки с кухни были простыми, веселыми, умели радоваться мелочам – половинку медового печенья делили дольками на всех, а потом смаковали как конфету, улыбались и радовались, что на язык хоть капля сладости попала. Ей бы учиться у них, но Утахимэ отдалилась от всех, никому не доверяя, ничего у других не принимая. Старшая по кухне стыдила ее, но Утахимэ все никак не могла довериться кому-то, и вскоре по дому прошел слух, что эта новая служанка все никак подмостки не забудет, постоянно только о танцах грезит и сожалеет о своей разбитой карьере. Не все из слуг во дворце были добрыми, и нашлись те, что предположили, что Утахимэ считает себя выше остальных. Жизнь, которая и до этого была только лишь спокойной, но все же не самой сладкой, превратилась в постоянную борьбу с презрением. Совсем немного сблизиться Утахимэ удалось только с личным лекарем принца – Иери Сёко. Спустя два года после знакомства та даже позволила Утахимэ называть ее по имени – просто Сёко. Утахимэ исполнилось двадцать, она смирилась с долгими годами службы в кухне, была повышена до ответственной за одежды. Заметив ее тонкие пальцы и неизменно аккуратное платье, домоправительница направила ее поначалу просто отглаживать платья господина, а затем и вовсе приставила к гардеробу. Здесь Утахимэ обучилась всем премудростям хранения разных тканей, понемногу стала осваивать и швейное мастерство. Изучая разные кимоно и хаори господина, она запоминала рисунки, прикидывала мерки и понемногу начинала лелеять надежду на то, что когда-то сможет и сама что-то шить начать. Ах, как хорошо было бы получить разрешение на подработку и начать шить на заказ! Тогда можно было бы отправлять отцу с матерью больше денег, а может быть, даже начать копить на дом или хотя бы комнату для них. Утахимэ понимала, что ей также понадобится и разрешение от императора – без него родителей никак в безопасный город не переселить. Но не лучше ли загодя подготовить и деньги, чтобы в дальнейшем, когда появится возможность, уже не беспокоиться о покупке дома, а только хлопотать о разрешении? Она работала очень усердно, и в тридцать лет добилась того, чего желала – стала шить наряды для господина. Она редко покидала пределы дворца, но даже когда ей это требовалось, приходилось просить разрешения у домоправительницы – та была строгой, и некоторых девушек держала на учете. Не всех, но некоторых. Утахимэ в том числе. Когда ей было тридцать лет, Утахимэ узнала страшный секрет, который до этого был известен лишь избранным. Ей не удавалось снимать мерки с господина, этим занималась главная швея, Утахимэ уже по готовым меркам кроила и шила, поэтому она с господином лично за больше, чем десять лет службы, так и не встретилась. Однако как-то раз, задержавшись у Сёко, она застала момент возвращения господина из похода, и тогда ей пришлось не покидать покои через дверь, а как презренному вору или любовнику прятаться в потайной комнате, где Сёко хранила инструменты и травы. Господин Годжо был в ужасном состоянии, и, наблюдая за ним через щель в двери, Утахимэ увидела, что его синие прежде глаза почему-то были золотистыми. Сёко обработала и зашила его рану – была рассечена кожа на плече, разрез шел до самой спины. – Нужна ли проводница? – спросила Сёко, на что господин Годжо покачал головой. – Справлюсь на этот раз. С Мэй у меня плохо ладится. Когда господина увели, Утахимэ вынырнула из тесной комнатушки, и тогда Сёко была вынуждена объяснить ей то, что она увидела. Сёко могла бы и промолчать, но тогда она слишком сильно устала, да и поговорить ей очень хотелось – избавиться от груза, который она несла в одиночку. – Господин Годжо родился эспером, – сказала она, когда они остались наедине, и Утахимэ заварила им чай. – Сильнейшим в мире. Самым сильным из всех, что когда-то рождались. Когда он пришел в этот мир, каждый эспер почувствовал, что появилась огромная сила. Врата с тех пор стали появляться реже, но если и появляются, с ними успевают справиться. Господин рос как воин, а не как наследник – император такого сына приближать не хочет, потому что боится его силы, и властью с ним делиться не собирается. Господина Годжо постоянно отправляют в другие страны, чтобы он за деньги устранял там самых сильных чудовищ. Он всегда измотан, всегда ранен, а восстановить его силы быстро может лишь проводница – одна ночь любви с ней возвращает его ставшие золотыми от выброса силы глаза к его природному синему цвету. Когда господин слишком долго участвует в битвах, его глаза становятся золотыми – это верный признак подступающего безумия, и тогда его срочно нужно вести сюда, чтобы он мог лечь с проводницей. Если бывает совсем тяжело, то проводнице приходится и неделю с ним в покоях оставаться. На такое не каждая способна – проводниками и проводницами тоже рождаются. Это такие же одаренные, как и эсперы, но о них никто не знает. Потому что позорно быть проводником или проводницей. Нужно спать с эспером без любви, без брака. Просто тело отдавать, чтобы эспер исцелился и вернулся к здравому рассудку. Это и стыдно, и больно. Хотя платят проводнице нашей много. Господин не очень любит прибегать к ее помощи, но что другое ему остается? Сегодня он еще справится сам – поспит, полежит в темноте и полной тишине, придет в себя. А бывает так, что без Мэй нам не обойтись. Утахимэ слушала и ужасалась, начиная все больше уважать господина Годжо. Ей сравнялось тридцать один, когда господин Годжо вернулся из похода так, что об этом узнал весь дом. Обычно к его возвращениям готовились тихо, без шумихи и суеты, но здесь его ожидали с почестями и подарками, поскольку он добыл большую победу для союзника императора – народу было объявлено, что он прославился как полководец, о его даре эспера так никто и не знал. В его честь закатили большой праздник в императорском дворце, и поначалу господин провел два дня там, хотя Утахимэ слышала разговоры о том, что присутствовал он на всех церемониях в странном просторном одеянии, да и глаза его были постоянно скрыты то полами головного убора, то украшениями. В его собственном дворце шла подготовка, и Утахимэ лично следила за тем, чтобы постель в его покоях устлали самыми дорогими тканями, чтобы подготовили лучшие одежды – как для ванны, так и для расслабления. Господин вернулся, его встретили все слуги, но он едва взглянул на них, поднял руку в знак приветствия и тут же удалился. Сёко собрала все самые сильные настои на поднос, и они принялись ждать Мэй – только она могла внести этот поднос в покои господина. Самые близкие из слуг знали, что сегодня господин держался из последних сил, так что входить к нему кому-либо кроме Мэй было запрещено. Однако император в ту ночь вызвал Мэй лично, и Сёко подозревала, что сделал он это нарочно, чтобы проверить сына на прочность. Император, как совсем обычный человек, завидовал тому, кто сильнее. Он никогда бы не признался в этом, но он как бы мстил господину Годжо за то, что он родился избранником небес, сильнейшим из людей, носителем ослепительного дара. Шли часы, господин метался по покоям, а Мэй все никак не возвращалась от императора. Домоправительница собрала всех служанок, работавших ближе к покоям и знавшим о том, что происходило. – Выбор у нас невелик. Либо отправить кого-то к императорскому дворцу и прервать его ночь с Мэй, либо отправить кого-то в покои к господину, чтобы хотя бы настои дать ему. Наша вина, что мы не оставили этот поднос в покоях заблаговременно, понадеялись на то, что все будет как обычно – что Мэй доставит ему лекарства, ублажит и освободит от проклятой силы, которую он сейчас сам сдюжить не в силах. Если пошлем кого-то ко дворцу императора, тот человек погибнет. Его, возможно, убьет стража, а возможно, казнит сам император за непочтение – это уж точно. Если же отправим кого-то с подносом, того человека господин сам в беспамятстве может на кусочки разорвать своей силой. – Пусть Утахимэ отправится, – сказала одна из молодых служанок. – Она здесь самая старшая, достаточно пожила. Пусть отнесет настои. Так и без ссоры с императорским дворцом обойдемся, и шум не поднимем. Может быть, Утахимэ и жива даже останется – она умеет быть тихой. Что женщине со шрамом во все лицо делать на этой земле? Утахимэ и так понимала, что замуж ей с таким лицом не выйти, детей не родить, но ведь жить-то все равно хотелось… Домоправительница задумалась. Счет был на минуты, из покоев господина раздавались страшные звуки, будто он там громил все, что мог найти. – Утахимэ, прошу прощения, но ты должна сделать это, – сказала домоправительница. – Выберешься живой – я лично буду хлопотать, чтобы твои родители получили разрешение на переселение в безопасный город. Что было делать? Утахимэ опустила голову и взялась за ручки подноса. Она не помнила, как прошла длинными коридорами и оказалась у самой последней двери, за которой открывался коридор, ведший уже к покоям господина. Сёко просилась с ней, но ее, как ценного лекаря, не пустили, так что шла Утахимэ почти вслепую. Стражник отодвинул для нее дверь, и она переступила последний порог. В этой части дома она бывала редко, но сейчас смотреть по сторонам не было ни сил, ни времени. Поднос в ее руках вздрагивал, и она ежесекундно страдала от страха, что прольет ценные настои и лишит их единственного шанса на спасение господина. Лучше умереть, чем так опозориться и лишиться всего, что накапливалось таким трудом. Господин почувствовал ее присутствие – он был в своих покоях, вход в которые был закрыт тяжелым занавесом, а не дверью. Звуки, которые пугали весь дом, стихли. Господин ждал ее. Утахимэ вошла, поклонилась и направилась к столику, ступая медленно и осторожно. Она не подавала голоса, чтобы не раздражать слух господина Годжо, ее шаги были медленными и плавными, а движения осторожными. Ей удалось без стука опустить поднос на столик, но дальше этот поднос быстро съехал по столешнице, и все кувшинчики с настоями разбились, разнося острый запах алкоголя. Она опустила поднос, но не успела разжать пальцы, а потому, когда господин схватил ее за талию, она от неожиданности вцепилась в металлические ручки еще сильнее, и в итоге стянула все на пол. Впрочем, горевать о настоях ей уже не пришлось – стало не до того. Господин бросил ее на постель и тут же навалился сверху, и Утахимэ только успела прошептать: – Я не проводница, умоляю, я не… Большая ладонь накрыла ее лицо – она легла на глаза и постепенно поползла вниз. Утахимэ чувствовала, как вторая рука господина сжала ее талию. Стало больно. – Я не проводница… Ладонь сползла с глаз на губы и прижалась так сильно, что Утахимэ едва не начала задыхаться. – Какой прелестный шрам, – шепотом, с легкой хрипотцой сказал господин. «Я не проводница, я не проводница, я не проводница!» – Хочу смотреть на этот шрам всю ночь, поэтому не смей отворачиваться, – добавил господин, прежде чем убрать ладонь с ее лица и уже двумя руками взяться за края ее пояса, вытягивая и распуская его. – Не надо, – взмолилась Утахимэ. – Я уже стара, я некрасива, я простая служанка. Он не слышал ее. Утахимэ уперлась руками в широкие плечи, пытаясь столкнуть с себя тяжелое тело, но и здесь она ему проигрывала – господин даже не пошатнулся. Он успел развернуть ее пояс и распахнуть полы юкаты, открывая нижнюю сорочку. В таком виде ее никто из мужчин не видел – может, только отец в детстве. Утахимэ зажмурилась и ощутила, как горячие слезы побежали по щекам. – Пустите меня, – вновь хватая его плечи и толкаясь изо всех сил, потребовала она. – Лучше убейте, но не надо… Лучше убейте меня, господин, умоляю… – Тихо, – приказал господин, и Утахимэ замерла под ним, чувствуя незнакомую силу, сковавшую тело. Язык не отнялся, но говорить она больше не могла от шока и страха. – Ты моя, я сделаю с тобой, что захочу. Ты дашь мне это, ты не смеешь отказывать. – Пожалуйста, я прошу вас, господин, – совсем тихо, еле двигая языком, взмолилась Утахимэ. – Я уже стара, вам нужна красивая… Господин ухмыльнулся и распахнул ее сорочку, открывая тело, которое больше ничем не было скрыто. От этого Утахимэ задохнулась – так стыдно ей не было совсем никогда. Ее грудь была открыта, и господин – молодой мужчина – смотрел на нее, облизывая губы. – Это мое, – сказал он так, что она не посмела ничего возразить. – Все твое тело мое. Я его хозяин, я беру то, что принадлежит мне. С этим словами он накрыл ладонью ее правую грудь, и Утахимэ, наконец, совсем залилась слезами. Было больно и стыдно, хотелось провалиться сквозь постель и пол до самой земли, хотелось умереть на месте или просто исчезнуть, обратиться в пепел прямо сейчас. Она закрыла лицо руками, всхлипывая и не видя, что господин наклонился к другой груди. Через мгновение, когда его губы втянули в сосок, Утахимэ почти взвизгнула от неожиданности. – Нет, нет, я прошу вас! – закричала она, почувствовав, как его губы захватили почти всю грудь, втягивая в жадный горячий рот. – Я не смогу вам помочь, вам нужна не я! Вам нужна другая девушка! – Какая маленькая, – выдохнул господин, выпуская ее грудь изо рта. – Я почти всю ее могу взять ртом, а уж рукой… а там ты какова? Наверное, узкая настолько, что палец протиснуть не удастся… Его глаза были золотистыми, и Утахимэ глотала слезы, видя, как эти сами глаза следили за каждым ее движением, обводили ее обнаженное тело, рассматривали то, что она не показывала никому. «Нет, я уйду отсюда, я сбегу, я не буду!», – подумала она, вновь начиная яростно отбиваться и царапаться. Пусть убьет ее, пусть лучше отдаст ее на съедение собакам, но только не это! Господин закрыл глаза, очень глубоко вдохнул, а потом, когда открыл глаза и вернулся к ней, в них плескался такой гнев, что Утахимэ вновь замерла. – Смеешь противиться? Тебе хватит и одного щелчка, чтобы покориться. Он действительно щелкнул пальцами – негромко, будто даже не очень внятно, без четкого звука. Однако в момент, как его пальцы разомкнулись, Утахимэ ощутила тяжелую слабость во всем теле, и больше уже не могла двигаться. Она ничего не могла поделать с тем, что с ней происходило, она не могла закричать и оттолкнуть господина. Она не могла даже помешать ему раздвинуть ее ноги и заглянуть внутрь. – Как красиво, – опускаясь лицом к ее лону, прошептал господин. – Какие ровные линии… словно цветок. Розовый сладкий цветок. Утахимэ закрыла глаза, слезы побежали по щекам быстрее. Ей никогда не было так страшно, ее никто еще так не унижал. Господин смотрел на нее там, где никто не касался и не видел, и более того – он приблизил к ее плоти свои губы, а затем и прижался к ним. – Нет! – почти беззвучно закричала она. – Нет, господин! – Какая нежная кожа, – восхитился господин, проводя ладонями по внутренней стороне ее бедер. – Белоснежная, мягкая, тонкая. Я все это забираю себе, ты слышишь? Ты теперь моя, никто тебя не отнимет. Он вновь прижался губами к ней внизу, и Утахимэ прикусила губу, чтобы ощутить хоть что-то постороннее и не сойти с ума. Там, где она сама прикасалась к себе только чтобы поддерживать чистоту, теперь хозяйничали чужие губы и язык, и это сводило с ума – ее разум уплывал, и Утахимэ боялась, что совсем потеряет рассудок. – Я попробую тебя пальцем, – предупредил господин, поднимаясь над ней на руках. Его лицо было другим, теперь его губы и подбородок блестели от слюны и того, что он делал с ней. – Смотри на меня, когда я буду брать тебя. Утахимэ, уже слишком уставшая для борьбы, послушно перевела на него взгляд, чувствуя, как внизу ко входу во влагалище прижался палец. Господин надавил сильнее, протискивая его внутрь, и она почувствовала боль – палец с трудом проходил в ее сжатое отверстие. – Тесно, – качнув головой, вздохнул он. – Тебе будет очень больно. – Пожалуйста, еще не поздно, – шевеля сухими губами, в последний раз взмолилась она. – Умоляю… я молю вас, оставьте меня. Отпустите меня, я не… Господин заткнул ей рот поцелуем, и Утахимэ почувствовала, что он перелег так, чтобы быть между ее ногами. Она поняла, что последняя надежда исчезла, и отчаянно заплакала в поцелуй, не имея сил поднять руки и продолжить сопротивляться. Он что-то сделал с ней, когда щелкнул пальцами. Разве она была чудовищем из врат, чтобы применять к ней эту проклятую силу? Разве она несла ему вред? Это он разрывал ее, толкаясь внутрь. Это он убивал ее своей огромной плотью, втискивавшейся в нее. Боль от пальца была ничем по сравнению с тем, что она ощутила, когда господин начал толкаться внутрь членом. Он оторвался от ее губ, и Утахимэ с трудом сглотнула, чувствуя во рту вкус его слюны. Его губы присосались к ее шее, а затем и к плечу, но он также не забывал толкаться внутрь, раздвигая ее стеночки и продираясь вперед. Утахимэ умирала от боли, ей казалось, что член господина сейчас разорвет ее надвое, что внутри нее лопнет что-то, что держит тело в единстве, и она распадется, как плохо зашитая кукла. Внизу все болело и жгло, и в глубине, куда протискивался член, все будто разрывалось. – Больно, – плакала Утахимэ. – Больно, господин, я, кажется, умру… не надо… Он выходил на немного, а затем возвращался с новым толчком, каждый раз проникая все глубже, и Утахимэ казалось, что это не закончится никогда. Ей казалось, будто там, где его член проходил уже более или менее свободно, она была абсолютно разорвана, и если он пройдет чуть глубже, то из нее хлынет кровь и повредятся внутренности. Однако ничего такого не происходило, она не умирала, но ей было до смерти больно. – Как узко, – прижимаясь ртом к ее шее, прошептал господин. – Утахимэ… Утахимэ, я так мечтал об этом… ты такая чистая, такая сладкая… Ей было не так уж и важно, почему он называл ее по имени. Ей хотелось умереть, но даже этого невозможно было вымолить. Господин насиловал ее, сковав своей проклятой силой, а она только плакала и молила прекратить это. Но зачем она берегла себя сейчас? Ее девственность забрал господин, и он двигался в ней все быстрее, продолжая целовать и лизать шею и плечо. Он присосался к мочке ее уха, когда толчки стали совсем невыносимыми, и Утахимэ поняла, что скоро все закончится. Ей хотелось, чтобы он просто оставил ее в покое, чтобы вышел из ее тела, чтобы слез с ей и дал вздохнуть. Господин отпустил ее ухо и начал сосать плечо, одной рукой сжимая в руке ее грудь. Он кончил прямо внутрь, содрогаясь и сжимая ее обеими руками. Утахимэ уже не открывала глаза, но чувствовала, как его член медленно выходил из нее. Она вздрагивала каждый раз, когда он задевал ее внутри. – Утахимэ… взгляни, – целуя ее в губы, приказал господин. Он поднял к ее лицу руку, и когда Утахимэ открыла глаза, то увидела кровь на его пальцах. – Посмотри, как ты чиста. Ты и впредь будешь чиста, только я буду входить в тебя и наслаждаться тобой. Только я один. Ее утягивало в сон, и Утахимэ успела подумать только о том, что господин бредил. Она знала, что потерявших невинность служанок сдают в публичный дом. С ее шрамом и возрастом она сразу же станет уличной шлюхой и станет работать за гроши. Господин оказался просто дураком. Он испортил ее тело. Без пользы, без причины. Утахимэ потеряла сознание и не могла видеть, что глаза господина изменили цвет – они уже не были ярко-золотыми, их мерцание начало тускнеть, сменяясь первыми признаками природного голубого цвета.