Жемчужина

Император отпустил Мэй только под утро, и она поспешила направиться ко дворцу второго сына, видя в этом только одно преимущество – сил у нее оставалось достаточно, да и поспать за ночь удалось. Император уже терял свои силы, здоровьем был слаб, и утомить женщину до такой степени, чтобы под ее глазами появились темные круги от усталости, ему, конечно, не удавалось. Кроме того, Мэй с ним даже и раздеваться полностью не пришлось – старик поглазел на ее плечи, попросил прикоснуться к нему ладонями, а затем сдался и просто оставил подле себя. Настроения для утех у него не было, и Мэй прекрасно понимала, что старец все делал назло второму сыну, которого ненавидел настолько, что не против был бы извести совсем. Глупость императора вредила стране, и Мэй удивлялась тому, что боги даровали им столь недалекого правителя. Доводить Сатору до исступления было опасно хотя бы потому, что в своем страшном состоянии он мог разрушить не только свой дворец, а вообще весь безопасный город. Кто знает, до какого расстояния простиралась его мощь? Мэй на месте императора предпочла бы не проверять эти пределы. Сатору постоянно отправляли на задания похуже и посложнее, часто не давая поддержки и других эсперов не допуская к сопровождению. Он справлялся и сам, но в каждом бою ему приходилось выпускать все больше своей проклятой силы, и каждый раз обуздывать ее, когда он начинал терять контроль, становилось все сложнее. Мэй и сама без особой радости ложилась с ним в постель, но она также понимала, что и ее жизнь окажется под угрозой, если не дать его силе выход через соединение с проводником. Сливаясь с ним воедино, Мэй чувствовала, как через ее тело проходил поток энергии, который ощущался настолько сладостно, что мог и убить. И это чувствовала только она, через которую эта сила только протекала насквозь, удаляясь в пространство. А что происходило с Сатору, в теле которого эта сила накапливалась, разрывая его изнутри. Что если когда-то он утратит контроль? Тело человека – хитрая вещь. Спасая себя, его тело найдет какой угодно выход для энергии, и тогда весь мир может оказаться на грани гибели. И зачем же тогда так издеваться над ним, заставляя страдать от излишков силы? До определенного момента Сатору держал свою силу под контролем, но если чудовище оказывалось слишком сильным, ему приходилось выпускать чуть больше энергии. Переходя за порог контроля, Сатору раскрывал свой потенциал настолько, что мог убить кого угодно, но потом вернуться к границе контроля самостоятельно уже не имел никакой возможности. Он страдал страшно и сдерживался все время, пока был в пути, он всегда мог дотерпеть до дома, кое-как обуздывая лившуюся проклятую силу, умещая ее в своем теле. Едва встретившись с Мэй, он тут же бросался на нее, и распиравшая его тело энергия выходила через проводницу. Но что если он все не дотерпит до этого момента? В один прекрасный день случится самое страшное. Мэй спешила и не тратила время на приветствия – едва оказавшись в воротах, она приказала остановить паланкин, после чего выбралась и побежала к покоям сама. Бегущей ее вряд ли видели до этого, но сейчас времени уже совсем не оставалось. Мэй, не раскланиваясь с домоправительницей, пронеслась мимо всех слуг к покоям Сатору, и стража не посмела ее остановить. Она ожидала услышать звуки бьющейся посуды и крушащейся мебели, но в покоях было тихо. Когда она вошла в спальню Сатору, то увидела картину, к которой ее разум оказался совершенно не подготовлен. Сатору лежал в постели с миниатюрной женщиной, то ли спавшей, то ли находившейся без сознания. Его глаза были открыты, и они были синими – верный признак, что он уже освободился от разрушительной части силы, и теперь уже восстанавливался. Увидев ее, он приложил палец к губам, показывая, чтобы она не шумела. – Прикажи Иери прийти и осмотреть ее, – положив ладонь на живот девушке, тихо сказал он. – Я не уверен, что она сможет подняться с постели. Мэй вернулась к охранникам и передала приказ Сатору, а затем вернулась в спальню. У нее было еще немного времени, чтобы поговорить с ним. А вопросов у нее было много. – Кто это? Как ты ее нашел? – спросила она, усаживаясь на пол рядом с постелью. – Это Утахимэ, танцовщица… я не знаю, как она здесь оказалась. Ничего не помню. Я ее не искал. Когда открыл глаза, она лежала здесь. Взгляни. Он осторожно поднял край покрывала, и Мэй с ужасом обнаружила на простыне пятна крови. Кем бы ни была эта Утахимэ, но пришлось ей несладко. Мэй, уже начавшая работать проводницей в зрелости, понимала, что и ей принимать Сатору было сложно и порой даже больно, хоть она и могла всегда о себе позаботиться. Например, она старалась сама готовиться, выделяя на это несколько минут перед тем, как нарядиться для встречи. Не будучи увлажненной, принять его было бы невозможно. – Я, кажется, очень ей навредил, – сказал Сатору. – Но она дышит. Кровь остановилась, но я опасаюсь ее трогать. Мэй взглядом попросила разрешения откинуть одеяло полностью, и Сатору сделал это сам. Утахимэ была в ужасном состоянии. Ее груди были искусаны, плечи покрыты синими, едва не черными пятнами. Сатору, видимо, лютовал несколько часов, трудясь над ней. Маленькое тельце девушки было сплошь расцвечено засосами и укусами, на ее бедрах проступали следы пальцев. Судя по всему, Сатору везде успел побывать – следы его зубов можно было разглядеть и на белой коже бедер. – Думаю, я делал с ней это, пока она была в обмороке или спала, – прошептал Сатору. – Ничего припомнить не удается. – Как бы то ни было, Утахимэ спасла наши жизни, – сказала Мэй. – Тебе придется ее вознаградить за спасение мира и тебя самого. Узнать бы, кто привел ее к тебе. – Хотел бы и я это знать. Обязательно выясню. До следующего похода, надеюсь, будут еще дни передышки. – Как чувствуешь себя? – спросила Мэй, глядя на Сатору. Тот пожал плечами и улыбнулся, обнажая свои белые зубы. – Прекрасно, если говорить о теле, – сказал он. – Даже боли не чувствую. Хоть сейчас в бой. Хоть сейчас в бой, но лежит рядом с этой девочкой. Удивительно, что Сатору, обычно подвижный и всюду успевающий, решил лежать и дальше рядом с женщиной, хотя никакой нужды в этом нет. Мог бы и сам выйти и послать за Иери, если уж ему так хорошо. Нет, он хотел продлить момент – не хотел шуршать и беспокоить тут все, хотел, чтобы эта женщина полежала рядом с ним еще немного, и никто чтобы их не тревожил. Раз уж Мэй сама вломилась, он, конечно, послал за доктором. А пока было можно, наслаждался обществом спавшей или пребывавшей без сознания женщины, чье тело было измотано настолько, что она сама была чуть жива. Пока Мэй думала, в коридоре раздались шаги Иери – она шла поспешно, не задерживаясь. Ее поступь была легкой, и уже по ней можно было понять, что Иери ждала, когда ее пригласят. – Я вхожу, господин, – предупредила она, прежде чем отодвинуть занавес и войти. Ее глаза на мгновение расширились от удивления, а может, даже самого настоящего ужаса. Вид окровавленных простыней и покрытого ранами и засосами тела кого угодно собьет с толку. – Я полностью здоров, но этой девице помощь нужна прямо сейчас, – сказал Сатору, усаживаясь в постели. Он совершенно не стыдился своей наготы, поскольку и Мэй, и Иери Сёко видели его обнаженным не раз – одна, когда помогала ему, а вторая, когда лечила его. Мэй помогла Сёко завернуть Утахимэ в покрывало, а затем вновь вышла к страже и отправила их за носилками. Пора было доставить Утахимэ в более спокойное место. Сатору между тем вышел в отдельную комнату, чтобы умыться и привести себя в порядок. Он был бодр и находился в прекрасном расположении духа, однако Мэй также понимала, что сейчас ей следовало или покинуть дворец, или последовать за Сёко, чтобы побеседовать с ней об идее, родившейся у нее только сейчас. Она выбрала второе и тут же отправилась за Сёко – они обе сопровождали носилки, на которых покоилась бедная девушка, тело которой было аккуратно завернуто в шелковое покрывало. Утахимэ заметила, что Сёко время от времени поджимала губы. Наверняка зажжет курения, как только окажется в своих комнатах. Так все и произошло – когда девушку с носилок перенесли на ровную постель, которую Сёко всегда держала в порядке и готовности для срочных осмотров господина, когда все были отпущены, и комната опустела, Сёко первым делом воткнула несколько тонких спиц с благовониями в горшочек и зажгла их. – Было время, я курила трубку отца, но взять ее с собой сюда не разрешили, – сказала Сёко. – Я не раскрываю Утахимэ, потому что жду домоправительницу. Ей такое видеть нельзя. Мэй уже все поняла, поэтому возражать не стала. Домоправительница у Сатору была очень строгой, преданной ему безраздельно, абсолютно и слепо. Она воспитывала его, когда он был еще ребенком, и мать отказалась к нему прикасаться, испугавшись исходившей от него силы и следовавшей за ней ответственности. Сейчас, возглавляя дворец, домоправительница следила за чистотой во всем, в том числе и в характере и репутации слуг. Считая своего господина самым достойным человеком в мире, она всегда требовала от слуг безупречности, и с легкой небрежностью Сёко мирилась только потому, что Сёко была очень талантлива. Наверняка, узнав, что Утахимэ опорочена, домоправительница стала бы настаивать на ее изгнании и переводе в публичный дом, причем самый дешевый. Лицо Утахимэ хоть и было прелестным, но также было испорчено шрамом, перечеркивавшим его так, что даже скрыть было невозможно. Мэй опасалась, что судьба этой девушки могла оказаться совсем уж печальной. – Ей, может быть, очень нужна помощь, так что поспеши. Домоправительница сейчас занята утренними домашними обязанностями, явится позже, а Утахимэ, должно быть, сильно пострадала. Видела кровь? Он ее разорвал, наверное. Он мог это сделать. Сёко кивнула, но разворачивать покрывало не стала. – Если истечет кровью, значит, судьба такая, – сказала она. – Но лучше пусть так, что от сифилиса заживо гнить. Я дружу с ней… Утахимэ очень упорная. Была танцовщицей, потом ее присмотрел себе император, а дальше девушки из того же ансамбля ей лицо испортили от зависти. Она здесь три года дворы мела и котлы начищала, прежде чем ее привели к ответственным за ткани. Сейчас она до швеи дослужилась, через полгодика ей бы и разрешение на подработку дали – чтобы шила на заказ или торговала готовым. Все так хорошо было у нее. Через десять лет ее родителей можно было бы в безопасный город перевести. Она много трудится ради них. – Все это не отменяется, – сказала Мэй. – Сделаем ее тайной проводницей господина Годжо, и все будет с ней даже лучше. Император, этот старый пердун, ничем меня не порадовал за ночь. Хоть и заплатил, но толку-то… он уже совсем слаб как мужчина, но держал рядом с собой всю ночь, только чтобы Сатору насолить или вообще к краю подвести. Думаю, такой случай не раз и не два еще выдастся. Он сына извести хочет, и делает все наперекор здравому смыслу. Если на такой случай у вас тут будет тайная проводница, которая в такую ночь может его утешить, то зачем ее в публичный дом отправлять. Я предложу это домоправительнице. Пусть Утахимэ и дальше живет в этом доме. А Сатору ее не обидит, я знаю. Он щедрый, денег не считает, да и к девочке этой благосклонен. – Я заметила, что его глаза были синими, да и сам он успокоился, – сказала Сёко. – Только Утахимэ... сможет ли? Сможет ли ложиться с ним и дальше? После такого она его бояться будет. Всех мужчин возненавидит. – Это можно решить. Нужно будет только приучить ее к Сатору. Пусть ложатся вместе, когда у нее безопасные дни. Сатору добрый любовник, когда с него проклятая сила сходит. Он даже нерешителен и мил в такие времена. Он же ничего не понимает, когда ему совсем худо становится, а когда приходит в себя, если я предлагаю ему завершить все и полностью очиститься, он становится очень нежным. Думаю, он и Утахимэ обижать не будет. – Проблема в том, что он без особой нужды с другими людьми в постель не ложится. Когда у него нет переполнения энергией, он и от борделей подальше держится, и сюда никого не приглашает. Наложниц у него нет, – возразила Сёко. – Захочет ли он с Утахимэ лечь в обычное время? – Захочет, – без сомнений ответила Мэй. – Обязательно захочет. Она не стала рассказывать Сёко о том, что даже если в беспамятстве Сатору делал то, чего потом не мог вспомнить, это вовсе не означало, что он делал нечто, не свойственное его природе. Мэй подозревала, что именно когда он был переполнен своей силой и ничем не управлял, он обнажал то, что обычно скрывал в себе очень хорошо. Когда слетали решетки его самоконтроля, наружу вырывалась не только его проклятая сила, но еще и тайные желания и мысли. Он становился честным, но в преувеличенном стократно размере – все усиливалось, становилось грубее. И если он вот так измотал девочку, залюбив почти до полусмерти, то в обычном своем состоянии, если бы ему удалось быть честным с собой, он сделал бы с ней почти то же самое, но значительно мягче. А если бы девочка ему совершенно не пришлась бы по душе, вчера он бы выгнал ее или попросту разорвал. Явилась домоправительница, и Сёко просто доложила ей, что Сатору очень сильно ранил девочку, так что теперь она пробудет здесь не меньше недели. – Она жива? – спросила домоправительница. – Жива. Однако она спасла нас, доставив настои и позволив господину дождаться помощи Мэй. – Как же Мэй так быстро с ним управилась? Мэй пришлось со вздохом солгать: – Он был в пристойной форме, так что горячих объятий и еще кое-чего хватило, чтобы за пять минут справиться. Рассказать обстоятельнее? Из почтения к жизни и тайнам господина домоправительница настаивать не стала, и собралась уходить. – Вы ведь помните, что обещали хлопотать о родителях Утахимэ? – спросила Сёко. – Конечно. Письмо уже подготовлено, лежит на столе у господина. Как он навестит свой зал, сразу же рассмотрит просьбу, а затем передаст императору. Такие дела получают одобрение в течение месяца. Очевидно, что сейчас они никакую правду раскрывать не собирались. Сёко все же хотела скрыть, что Утахимэ лишилась невинности. * * * Выслушав домоправительницу, Сатору сразу же сказал, что поступили они верно, но впредь больше подобного повторять нельзя. Он также расспросил ее о том, сколько Утахимэ служит во дворце, давно ли сюда попала, где и кем за это время успела поработать. И все, что он слышал, заставляло его трепетать от гнева. Утахимэ, та самая Утахимэ была здесь, совсем рядом с ним почти пятнадцать лет. Служила в его доме, спала здесь, принимала здесь ванну. Девушка, которую он страстно желал в юности, которую назло ему отец выбрал как будущую наложницу, была рядом почти полжизни, а ему на глаза не показывалась из-за шрама на лице. Ее прятали, запрещали выходить, когда все остальные встречали его после долгих походов. Утахимэ жила здесь невидимкой, работала и копила жалкие грошики, чтобы как-то перебиваться и заботиться о родителях. Письмо с ходатайством он отправил сразу же, как только вернулся к делам. Он знал, что, желая получить больше народной любви, император обычно одобрял такие дела, да и причин отказывать у него не было. Утахимэ служила в безопасном городе много лет, и если бы ее родителям было отказано в переселении, это выглядело бы несправедливо и нечестно в глазах других людей. Император, который всегда стремился блюсти идеал напоказ, никак не мог отказать двум людям в такой небольшой милости. Но где будут жить эти люди? Накопила ли Утахимэ достаточно денег, чтобы хоть где-то их поселить? Сатору и этот вопрос мог бы решить, но его переполняли гнев и досада, и поэтому он отложил все дальнейшие хлопоты. Пора было навестить старого друга, с которым он прошел не одну битву, когда был молод. Сугуру был вторым по силе эспером в стране, так что в юности боевые тренировки у Сатору проходили только с ним. Они продолжали дружить и сейчас, но общались и встречались все реже, потому что постоянно были в разъездах. Сатору отправляли подальше за границу, Сугуру хватало забот и в родной стране – он расправлялся с чудовищами, выходившими из врат, появлявшихся в городе и иногда даже за его пределами. Застать его в его доме было большой удачей, и сегодня Сатору повезло. – Чем обязан? – как всегда шутливо поприветствовал его давний друг, когда Сатору сошел с паланкина. – Есть дело, – ответил Сатору, обнимая Сугуру и чувствуя облегчение. Он не стал рассказывать об Утахимэ и о том, как отец в очередной раз над ним поиздевался, сделав так, что желанная им женщина оказалась так близко, что только руку протяни, но Сатору пятнадцать лет этого не знал. Пятнадцать лет старик при каждой встрече все не упускал возможности задать похабный вопрос и полюбопытствовать, не завел ли Сатору себе женщину постель согревать, а теперь оказалось, что смех, с которым он встречал каждый ответ сына, имел особый смысл. Сатору каждый раз отвечал, что никто его не осчастливил, только с Мэй для очищения и жизни он и ложился в постель. Старик на это разражался смехом, и теперь становилось понятно, почему. Пусть и со шрамом, но Утахимэ оставалась прекрасной. И как же так вышло, что именно ее отправили на смерть, когда некому было относить настои? И опять этот чертов старик все испортил, ведь именно из-за него Сатору оказался в одиночестве, когда Мэй была так ему нужна. А если бы Утахимэ не справилась и не очистила бы его тело? Он убил бы ту, о которой вспоминал до сих пор? Убил бы так, что и по частям бы ее не нашли. Убил бы, и даже не понял, как сделал это, и никогда не узнал бы, что за судьба ей выпала. – Рассказывай, – предложил Сугуру, когда они оказались наедине. – Я хочу узнать, как нужно поступать с женщиной, которую хочешь к себе привлечь, – сказал Сатору, глядя на друга. – Дама высокого ранга? Известная художница или танцовщица? – спросил Сугуру. – Если так, то сделай ей дорогой подарок, покажи свою благосклонность. Любая будет рада приблизиться к тебе. Ты красив, молод, известен. – Женщина, о которой я говорю – служанка в моем доме, – ответил Сатору, уже предвкушая удивление друга. Сугуру и впрямь даже выпрямился на своем месте. – Так в чем беда? Прикажи ей явиться, приласкай, не обижай. И затем позаботься, чтобы ее в бордель не выгнали. Обязательно сделай это – будь благодарен женщине, потому что через нее ты находишь удовольствие, которое одному не получить. Даже простой служанке окажи милость, оставь ее и дальше работать, прикажи другим молчать. Если забеременеет – отошли в горы, позволь родить, затем верни в дом, а ребенка возьми под свое крыло как покровитель. Люди все поймут, но приличия будут соблюдены. Этот простой порядок Сатору и сам знал – им и его отец пользовался, и его брат, и многие друзья эсперы, жившие богато, почти как императорская семья. – Тут другое дело, – вздохнул Сатору. – Женщина оказалась рядом со мной, когда я ожидал Мэй. Она очистила меня, но это произошло так, что она едва жива осталась. – Ты ее вознаградил? – Еще нет. Она пока что в себя приходит. Всю ночь была рядом со мной. Я не думаю, что оставил ее после первого раза. Кто знает, что она вынесла, пока проклятая сила не вышла. – Так она проводница? Почему о ней ничего не известно? Как рождается проводник, Тенген сразу же ощущает его, а затем направляет к нему людей, чтобы забрали на воспитание. – Я не знаю, – сказал Сатору. – Но известно об этом стать не должно. Если поймут, что она меня спасла, тут же отнимут. Назло мне приставят к кому-то другому. Я хочу ее сохранить рядом с собой. И когда я опять буду в беспамятстве, если начну ее искать и требовать к себе, ее, конечно, приведут, но ведь она ненавидеть меня должна сейчас. Я хочу приблизить ее до того, как это случится вновь. – Обычная служанка, – пожал плечами Сугуру. – Не понимаю, чего ты боишься. Как выздоровеет, распорядись ее к тебе прислать, а домоправительнице и всем скажи, чтобы помалкивали, пригрози им даже чем-то особым. Узнай дни ее ежемесячного недомогания, пусть Иери следит за этим, чтобы не было неловкости. Что еще сложного может быть? – Я чувствую, что должен быть осторожнее. Что если она наложит на себя руки? Мне она нужна живой. Сугуру погрузился в раздумья. Он никогда не подтрунивал над Сатору за то, что тот не ходил по борделям, он был тем самым человеком, на разум которого можно было положиться. Не родись он эспером, стал бы министром – к его словам прислушивался даже взбалмошный император, который к своим преклонным годам разума, к сожалению, так и не нажил. – Будь честен с ней, но не спеши. Ты человек, что сдерживался много лет, так что с желанной женщиной тебе будет непросто держать себя в руках. Но ты постарайся. И не забывай, что отказать тебе она не может, она служит и живет твоей милостью. Это и хорошо и плохо, потому что ее собственную волю ты никак не узнаешь – она будет слушаться, даже если самой станет противно до смерти. Поэтому начни аккуратно, но не усмиряй себя бесконечно – если сорвешься, то и убить ее можешь. Красивая? – Бесконечно, – ответил Сатору. Он вспоминал, как проснулся утром рядом с Утахимэ, и как долго рассматривал ее лицо, стараясь убедить себя в том, что она и вправду лежала рядом с ним – живая, настоящая. И не было нужды в вопросах о том, почему она так внезапно исчезла много лет назад, и почему император отказался от своих притязаний на нее – шрам все сказал без слов. Но и этот шрам украшал ее лицо – тонкое, нежное, белое и изящное. Понимая, как она нуждалась в помощи, Сатору не покидал свою спальню, потому что домоправительница и все вокруг тогда догадались бы, что Утахимэ очистила его, а сделать это можно только через соединение тел. Вскрылась бы правда о ее бесчестье, и слухи пошли бы без разбору, никто не успел бы их придушить. Он дождался Мэй, и лишь потом разрушил момент единения с той, к которой возвращался мыслями каждый раз, когда появлялось время задуматься о любви. – Осторожнее, – с улыбкой предостерег его Сугуру. – Красота женская погубить может так, что щелкнуть пальцами не успеешь. Щелкнуть пальцами… Что-то всплыло перед глазами, что-то зажглось в мыслях – подобие воспоминания. Испуганное и облитое слезами лицо, звук щелчка. Он, кажется, сделал это прошлой ночью? Щелчком парализовал ее, как делал это с чудищами поменьше? Видя его побледневшее лицо, Сугуру предложил ему свежего гранатового сока и сразу же сказал, что прошлого не вернешь, и теперь смотреть нужно только в будущее. – Убеди ее делом, что можешь быть и мягок. Говорят, что служанок можно брать даже во дворе. Я слышал, что один из приятелей наших так и делает – увидит служанку помилее, сразу же укладывает ее на пол или на землю. Остальные сами разбегаются, чтобы за непотребством не наблюдать. Девчонку потом забирают, а если она еще в сознании, просто уводят. Я думаю, так поступать – не по-человечески. Женщина может столько радости тебе подарить, она может стать целым миром, только нужно суметь расположить ее к себе. А найти такую, что будет по душе – непросто. Если уж так вышло, что она твоя служанка, то покори ее не силой, а умом. Неважно, служанка или дама высокого ранга. Если знаешь, что только она и никто кроме нее, относись к ней, как к жемчужине. Сказать было значительно проще, чем начать что-либо делать. Сатору вернулся в свой дворец, но даже к этому времени Утахимэ все еще не пришла в себя. Он навестил ее у Иери, и та отчиталась, сказав, что старшая швея проснулась только один раз, выпила немного теплой воды, а потом опять заснула. Вечером император прислал письмо. Завтра Сатору должен был отправиться за границу. Ему и недели не дали отдохнуть, и времени увидеться с Утахимэ еще раз не оставалось.