Спокойная жизнь

Проходили месяцы, и зима сменилась весной, а затем наступило жаркое лето. Утахимэ жила в покоях Сатору – теперь она привыкла звать его только по имени и уже не смущалась, когда ей приходилось делать это. В присутствии других людей она все еще звала его господином или его светлостью, но наедине неизменно обращалась по имени, отчего Сатору становился счастливым и довольным. Он часто целовал ее руки и губы, был очень нежен с ней, если его не мучила проклятая сила, а когда его не отправляли в походы, он всегда проводил с ней много времени в детских покоях и любовался малышкой Сатоко. Сатоко росла красивой и здоровой девочкой, но она часто пугала Утахимэ разными движениями. Весной, когда Сатору принес ей первых цветов, Сатоко пришла в такой восторг, что подняла их в воздух, взмахнув своей ручкой – цветы просто воспарили сами и закружились над колыбелью, вызывая у малышки смех и при этом нагоняя страх на ее мать. Утахимэ понимала, что в малышке пробуждались силы, и со временем они будут все более явными, и ее печалило то, как быстро все происходило. Сатору же ничего не боялся – он брал крошечные ладошки в свои руки и целовал каждый пальчик, усмиряя ее пробуждавшуюся силу и помогая дочери привыкнуть к ней. – Есть эсперы, что заставляют предметы парить. Есть те, что превращают воздух в пламя, другие делают то же самое из воздуха, но порождают водные потоки. Другие способны летать сами, а их друзья используют воздух как лезвия – они могут образовывать такие ветра, что рассекают плоть быстрее любого меча. Все это подвластно мне. Я один из всех могу делать абсолютно все, – признался как-то раз Сатору, когда они отдыхали в своей опочивальне и уже готовились заснуть. – Однако я могу и то, чего не умеют другие. Расщеплять на мелкие брызги живую плоть. Разрезать тела взмахом руки без прикосновения. Обездвиживать щелчком пальцев. Воспламенять по желанию, только мыслью. Боюсь представить, каких высот может достичь сила нашей дочери, но я всегда буду рядом с ней, чтобы направить ее в верное русло. Я сделаю все, чтобы наша дочь росла в безопасности и никогда не пострадала от собственной силы. Потому что во всем мире нет человека, что мог бы причинить ей боль. Только она сама способна сделать это. Утахимэ слушала его рассказы о службе и благодарила его за откровенность – Сатору почти ничего от нее не скрывал. Он часто говорил с ней о том, что хранил в своем сердце много лет, и она делила с ним его страхи и маленькие радости, которыми он жил с самого детства. Он рассказал ей, как едва не убил одну из своих нянечек, когда был еще ребенком – она вошла в его комнату и уронила кувшин с водой, чем напугала его. Тогда он, не понимая, что творил, поднял в воздух все, что было в комнате, и бедная женщина едва не поплатилась жизнью за свою небольшую неосторожность. – Возможно, потому в мои глаза никто и не смотрел, – говорил Сатору, пока Утахимэ гладила его по волосам и прижимала его голову к своей груди. – Все боялись быть убитыми. Не припомню объятий и этого чувства. С тех пор, как ко мне была приставлена Мэй, я узнал, что такое тепло чужого тела. Это произошло очень рано – в двенадцать лет я впервые был призван в особую опочивальню, чтобы разделить с ней ложе, но Мэй пожалела меня. Тогда она лишь обняла меня и крепко прижала к себе – впервые кто-то коснулся меня не с тем, чтобы направить или обучить боевому искусству, а с тем, чтобы просто приласкать. Я был так впечатлен, что мне хватило и объятий, чтобы очиститься от проклятой силы. Так продолжалось до моего шестнадцатилетия – Мэй лишь дарила мне объятия и поцелуи, и я мог спастись этим. Однако я также знал, что когда ей перестанут платить, она покинет меня. К тому же, пусть она и бесспорно красива, ее общество выбрал не я – ее ко мне приставили. Поэтому я не позволил себе полюбить ее, но за те первые объятия я навечно ей благодарен. Вечерами Утахимэ знакомила его с разными радостями, прежде остававшимися для него недоступными. Она просила его покупать масла для кожи, разные благовония и травы, при помощи которых готовила отвары. В теплых, напоенных целебными травами отварах она смачивала мягкие салфетки из лучшего хлопка и оборачивала их вокруг ступней Сатору по вечерам, растирала маслами его грудь и спину, осторожно массировала голову и шею, трудилась над его плечами и руками. Будучи танцовщицей, она знала, что полезно для человеческого тела, и ей была в диковинку неосведомленность Сатору – тот хоть и был вторым сыном императора, многих радостей в своей жизни так и не познал, и теперь ей выпала честь знакомить его со всем этим. Почти каждый раз, когда она растирала его маслами или согревала смоченными в теплых отварах полотенцами, Сатору прерывал ее раньше, чем следовало – он любил все то, что она делала для него, но пробуждавшееся желание было сильнее, и он сбивал ее с ног, чтобы уложить в постель. Он целовал ее руки и даже ноги, говорил смущающие слова и порой пугал своей силой – он был необычайно силен, и Утахимэ подозревала, что он всегда сдерживался, чтобы не убить ее своей страстью. Учась принимать его не только телом, но и душой, она любила открывать для себя что-то новое в нем – она наблюдала за его глазами, когда касалась его лица, она гладила его плечи и руки, потому что они ей были особенно по душе. Каждая их ночь была наполнена разными красками – иногда Сатору сдерживался только самую малость, и тогда он кусал ее плечи и шею, сжимал грудь и почти душил поцелуями. Ему нравилось целовать ее непристойно и крепко, так что она действительно начинала сопротивляться и полностью теряла себя, не помня ничего кроме желания выжить. В другие ночи он был нежен и мягок с ней, его губы были теплыми и трепетными, а руки добрыми и заботливыми. Как-то раз она спросила, чего он хотел на самом деле – как бы обращался с ней, если бы не сдерживал себя вовсе? На это Сатору ответил, что, вероятно, нанес бы ей еще больший вред, чем в их первую ночь. – Иногда я чувствую желание причинить тебе боль, чтобы ты боялась меня настолько, насколько рабы боятся господ, вольных убить их по своему усмотрению, – сказал он тогда. – Я хотел бы, чтобы страх держал тебя крепко и не отпускал ни на секунду, даже когда я в походе или у отца во дворце. Чтобы они единая мысль не влекла тебя за пределы этого дома. Я хотел бы заковать тебя цепями и наслаждаться тобой, пока ты не обессилишь, пока не начнешь заливаться слезами. Вряд ли я и тогда оставлю тебя. Ты красива, и ты рождена для меня. Хотел бы я, чтобы Сатоко никогда не встретила такого человека, как я. Ни одна женщина в мире не заслуживает такой участи – быть рядом с таким, как я. Но тебя я не отпущу, хоть ты и достойна лучшей жизни. – Ни одна женщина не заслуживает быть рядом с великим сыном Хирото-саном, – шепотом сказала Утахимэ, зарываясь носом в его грудь. – А рядом с вами мне спокойно, да и больно бывает лишь изредка. Ей было позволено гулять по дому и саду, но покидать его пределы – никогда. Ей и не хотелось выходить и показываться людям – Утахимэ счастливо жила, ежедневно навещая родителей, испытывая свои силы на музыкальных инструментах и пропадая часами в библиотеке, когда Сатору был в походах. Она наслаждалась временем рядом с любимой дочерью, читала ей на ночь самые светлые истории предков, гуляла с ней по садовым дорожкам в хорошую погоду и показывала родителям, неизменно радовавшимся каждой такой встрече. Все же мать порой начинала беспокоиться, когда видела бледное лицо дочери. Иногда она заводила разговор о том, что лучше был Утахимэ когда-то покинуть господина, когда придет время его женитьбы. – Ты самая прекрасная женщина, – говорила мать, обнимая ее в минуты, когда они оставались совершенно наедине, – но ведь и ему придет пора жениться. Тогда постарайся незаметно отойти от него, делай по одному шагу за день и в конце, когда окажешься далеко, попроси его о свободе. Он ни в чем тебе не откажет. Мы ему навечно благодарны за то, что вернул тебя нам, но ведь… из-за него все это и началось, понимаешь? Утахимэ понимала и не собиралась ничего забывать – не потому, что хотела мстить, а потому, что устала бороться с собой. Порой в ее памяти смешивались разные воспоминания, в которых лицо Сатору сменялось лицом Хирото, и она начинала бояться обоих. В иные дни она с трудом вынуждала себя не отталкивать Сатору, поскольку не хотела его ранить или обидеть отказом, а он всегда жаждал ее. Она высоко ценила его сдержанность во время ее женского недомогания, когда она по несколько дней в месяц не могла его почти ничем порадовать – он не вынуждал ее унижаться и ласкать его член губами, в такие ночи он лишь мог попросить касаться его ладонью, а в остальном довольствовался поцелуями и объятиями. Понимая, что для этого ему требовалась недюжинная сила, Утахимэ всегда благодарила его в такие дни, а когда ее тело восстанавливалось, она с готовностью соглашалась принимать его ночами напролет, даже когда очень уставала. Доходило до того, что Сатору как-то раз пытался провести ночь с Мэй сразу после похода – тогда ежемесячная болезнь Утахимэ подходила к концу, крови было совсем мало, но он боялся причинить ей боль, а потом приказал позвать проводницу. Мэй прибыла очень скоро, и они удалились в покои для именитых гостей, поскольку те комнаты обычно пустовали. Утахимэ было запрещено покидать опочивальню господина даже в такой день, и она просто легла спать, но посреди ночи Сатору поднял ее с постели и почти силой взял несколько раз, хотя она не больно и сопротивлялась – скорее, просто оробела и не сразу поняла, что происходило. С Мэй у него очищения той ночью не случилось, и когда терпеть стало невозможно, он вернулся в свою опочивальню, где просто набросился на наложницу, которую внутренне много раз называл супругой. Утахимэ той ночью очень стыдилась своей крови, поскольку постельное все же запачкалось, да и на их телах оставались следы, но Сатору так остро нуждался в ней, что она заставила стыд замолчать и приказала себе не считать это позором. После этого Сатору очень беспокоился и сразу же приказал Сёко осмотреть ее, чтобы проверить, не навредил ли он ее телу. К счастью, ничего необратимого не произошло, и Утахимэ чувствовала себя прекрасно. Он заранее заводил речь о том, что в возрасте пяти или шести лет Сатоко придется приступить к обучению и усмирению силы. Именно в это возрасте он и сам был приучен к дисциплине и порядку, к самым основам военной выучки. Утахимэ боялась этого времени, ведь ее дочь была еще совсем малышкой. – Хотел бы я, чтобы она избежала этой участи, но с ее силой никак иначе не сладить. Я буду единственным, кто обучает ее, и даже если меня начнут все чаще отправлять в походы, других учителей мы к ней не допустим, – обещал Сатору, обнимая ее и стараясь успокоить. – И все же, ученье это нелегкое, и Сатоко предстоит много перестрадать. Да и жизнь воина всегда тяжела, а уж для девушки она станет грузом, который она не сможет снять с себя до конца дней. Наделяя людей силой, боги отнимают легкость бытия и возлагают на плечи большую ответственность – сильный человек всем и все должен, а ему никто и ничего. Этой участи я для нашей дочери не хочу, и пока я жив, буду сопровождать ее везде, но ведь и я не вечен… – Не бойтесь будущего, – сама умирая от страха, говорила ему Утахимэ. – Когда оно придет, оно будет совершенно другим, нежели то, чем мы ожидаем. Знала ли я, что стану матерью сильнейшей девочки в мире? Знали ли вы, что ваша дочь будет обладать этой силой? Ничто не может быть предсказано. Сатоу обнимал ее крепко и принимался целовать ее лицо, трогать плечи и грудь. Он всегда возвращался к этому, и прежде Утахимэ это смущало, но теперь она все больше привыкала к этому. Случались и странные дни, когда Сатору выходил из себя, и Утахимэ начинала его бояться. В один из таких дней она гуляла по саду – была ранняя осень, и деревья были особенно прекрасны – и ее окликнул мужской голос. Обернувшись, она увидела незнакомого высокого мужчину с длинными черными волосами и насмешливыми глазами. Мужчина был красив и статен, и в нем ощущалась знатная кровь, так что Утахимэ, имевшая статус наложницы, тут же опустила глаза. Однако когда мужчина заговорил с ней, она ответила на несколько его вопросов, и беседа продолжалась до тех пор, пока Сатору не прервал ее самым неожиданным образом. – Так вот кого скрывает мой сердечный друг? – улыбнулся тогда мужчина. – Мое имя Гето Сугуру, и я с детства знаком с твоим супругом. Я второй по силе эспер в этой стране, и мое имя известно многим, но, вероятно, не тебе. Говорят, что до всей этой истории с королевскими страстями ты от шитья глаз не поднимала. Так ли это? – Все так, господин, – ответила тогда Утахимэ. – Добр ли к тебе мой друг? Не следует ли мне преподать ему урок, если он обижает тебя? – Его светлость господин Годжо Сатору во всем добр ко мне, – ответила Утахимэ. – Что-то по твоему бледному лицу и не скажешь, – рассмеялся господин Гето. – Чего бы ты хотела в подарок? Ты ведь теперь почти родственница мне, поскольку я считаю Сатору своим братом. Возвращаясь из похода, я всегда привожу своим братьям и сестрам гостинцы, и может, тебя сумею порадовать. – Его светлость уже столькими подарками меня осыпал, – неуверенно сказала Утахимэ, и голос ее дрогнул. – Я не смею просить о большем. У меня есть даже больше того, в чем я нуждаюсь. Ее собеседник хотел сказать что-то еще, но в этот момент в сад ворвалась перепуганная служанка, объявившая, что его светлость направлялся к саду. Не успела она договорить, как Сатору действительно появился, и он был в неистовом гневе, так что даже воздух в саду словно раскалился. – Кто позволил тебе говорить с ней? – спросил он у друга, встав рядом с Утахимэ. – Я лишь хотел прогуляться по твоему саду. Мне ведь это всегда позволялось, – невозмутимо ответил господин Гето. – Я попрошу тебя больше ничего подобного без моего присутствия не совершать. Даже если встретишь мою супругу невольно, поприветствуй и пройди дальше. Пожалуйста, не вынуждай меня делать то, о чем мы оба будем сожалеть. Утахимэ была отослана в покои, а ночью господин долго допрашивал ее, о чем они беседовали с его другом. – Я верю ему и знаю, что он не захочет мне навредить, но я не хочу, чтобы рядом с тобой находился другой мужчина. Ты ведь мечтаешь о свободе, и ты очаровательна настолько, что можешь околдовать совершенно чужого человека. Сугуру однажды сжег темницу и распустил всех заключенных, поскольку счел их несправедливо осужденными. Твое несчастье может произвести на него такое же впечатление, и он решит помочь тебе сбежать. Для него справедливость всегда превыше дружбы и даже родственной любви. – Я бы не стала делать подобного, – робко сказала Утахимэ. – Но ведь ты не хочешь быть со мной, – обнимая ее и прижимаясь губами к ее уху, прошептал Сатору. – Сёко говорит, что не знает, отчего ты еще не понесла от меня вторично. А я знаю. Ты всем сердцем, всем телом противишься этому, не хочешь связаться со мной крепче и боишься меня. И я не могу, я не могу ничего с этим сделать. Той ночью он отчаянно брал ее и бесконечно повторял, что даст ей все, кроме свободы. Он обещал отдать свою жизнь ради безопасности Сатоко и Утахимэ, он был согласен отправить ее в путешествие по другим странам, чтобы она увидела свет – но только в его присутствии и никак иначе. – Никогда не покидай меня, – говорил он, заглядывая в ее глаза. – Я не умоляю, я требую и ожидаю этого от тебя, как тот, кому ты принадлежишь. Ей очень хотелось спросить, почему ее жизнь находилась в его власти, отчего он решил, что владел ею безраздельно, но потом, закрыв глаза, она подумала, что раз уж он спас ее от Хирото и вызволил из того ужасного дома, ей следовало принять его слова без вопросов. Она сама вручила ему свою жизнь, когда упала на колени и попросила спасти Сатоко. Теперь она должна была признать, что задолжала этому мужчине свою жизнь почти всю без остатка. После этого, едва сумев заснуть, Утахимэ увидела сон – в нем вновь лицо Сатору превращалось в лицо Хирото, и ее тело вновь покрывалось ранами и синяками, и ее нутро болело от унижений и печали. В том сне Хирото говорил ей, что Сатору умер, и теперь она осталась совершенно одна, и дочь ей не покажут никогда, поскольку судьба Сатоко – отдать свою силу воинскому долгу, а не находиться рядом с матерью. В том сне Хирото казался старше, он был крепче телом и сильнее, и он попирал ее тело ногами, избивая до крови, а когда она почти поверила в свою скорую смерть, он просто поднял подол ее юбки и принялся насиловать ее прямо на полу. Утахимэ отчаянно билась с ним, но ощущение было уж больно настоящим – будто в ее тело и вправду наяву втискивалась его плоть, будто ее губы и впрямь были запечатаны его ртом. Из сна ее вызволил Сатору – он проснулся от ее слез и принялся качать в своих руках, словно младенца. Утахимэ еще некоторое время не могла понять, было ли увиденное явью или сном, но когда ей удалось разглядеть знакомые синие глаза, страх стал слабеть, а сердце постепенно успокоилось. Утахимэ схватилась за плечи Сатору и прижалась к нему так крепко, как только могла. – Когда он родился, все говорили, как сильно он походил на меня, – прошептал он, целуя ее висок. – Только волосы и глаза его были черными и отличались от моих, но чем старше он становился, тем яснее проступало наше с ним сходство. Может быть, мое лицо напоминает тебе о нем, и каждая ночь рядом со мной становится для тебя пыткой. Что же мне делать? Этого уже ничем не исправить. Утахимэ, все еще дрожа и всхлипывая, подняла облитое слезами лицо и попросила: – Не считайте себя виноватым. Вы совсем другой, и ничем с ним не похожи. В ваших руках я обретаю покой, а с ним даже глаз сомкнуть не могла. И ваши глаза, что пугают весь мир, для меня красивее всего, что есть на свете. Мне не нужны путешествия и богатства, я могу прожить без танцев и даже музыки, но я хочу только, чтобы Сатоко была в безопасности и счастливо жила. И только вы заботитесь об этом так же, как и я. Разве есть в этом мире что-то драгоценнее? – Я хочу закончить эту войну с вратами и чудищами, чтобы мы втроем могли жить спокойно, – сказал он, укладывая ее на подушки и опускаясь рядом. – Но пока мы вместе, и пока можем жить в одном доме, следует наслаждаться этими днями так, как это только возможно. Утахимэ повернулась к нему и положила ладонь на его грудь, ощущая его тепло и силу. Рядом с ним она знала, что другим никак не причинить вреда ни ей, ни Сатоко. Конечно, она все еще опасалась его самого, но его требования были просты, и она в них никогда не сомневалась. Утахимэ знала, что должна была делать, чтобы не гневить его понапрасну и не навлекать на себя его подозрения.