Страх повелевает сердцем

К счастью, ежемесячное недомогание Утахимэ прошло еще до возвращения господина из похода, так что к встрече с ним ей не приходилось об этом волноваться. Она все еще плохо знала его и гадала, как он будет поступать, когда она будет истекать кровью. Хирото в такие дни приказывал принести побольше простыней и таз с водой для омовения, и тогда Утахимэ умирала от стыда – служанки уносили окровавленные простыни каждый час, а воду меняли так быстро, что она и заметить не успевала. Иногда им приходилось делать это, пока Хирото терзал ее тело – он даже не останавливался, когда посторонние входили в комнату. Утахимэ ненавидела эти воспоминания, но избавиться от них не могла. Господин прибыл в час Змеи – в доме все успели приготовиться к его прибытию, даже смогли позавтракать до того, как наступит время тишины. При этом в час Дракона прибыл посланник, бегущий впереди господина – Утахимэ помнила, что так случалось практически всегда, когда господин возвращался прямо домой, не заглядывая в императорский дворец. Посланник сообщил, что господин был в плачевном состоянии и передвигался в закрытой повозке, чтобы случайные встречные не могли видеть его глаза. Утахимэ еще боялась отдавать распоряжения, поскольку почти все служанки в этом доме помнили ее как равную им – она трудилась вместе с ними, а некоторые даже знали времена, когда она чистила котлы в кухне и мела двор после рабочего дня. В те дни Утахимэ чувствовала себя более достойной и гордой, чем сейчас, но тогда служанки почитали ее почти самой низкой, разве что отхожие места чистить не отправляли. Памятуя об этом, Утахимэ обратилась к Сёко, попросив ее, чтобы она распорядилась растопить очаг для ванны и подготовить большое чистое платье для господина. Служанки многое сделали и сами, но о ванне почему-то не побеспокоились. Вероятно, потому что чаще всего господин, даже если возвращался в дом, тут же встречался с Мэй, а там уже было не до ванн и полотенец. Ванна успела согреться, и Утахимэ, проверив воду, вышла встречать господина, которого ввезли во двор в закрытой повозке. Он едва мог передвигаться, и сойти с повозки ему помогли два других воина. Его лицо было скрыто мэнгу, и он явно не мог показать лицо слугам. Несмотря на это, господин поднял руку и поприветствовал всех, а также нашел силы поблагодарить новую домоправительницу за то, что дом был в порядке. После этого пара воинов проводила его в дом, и Утахимэ проскользнула в двери следом за ними – теперь ей это позволялось. Господин едва переставлял ноги, проклятая энергия переполнила его тело, он с трудом справлялся с ней, и все его телесные силы уходили на усмирение этой мощи, бушевавшей в нем сейчас. Утахимэ попросила воинов проводить его до ванной комнаты, а затем, уже у дверей, отпустила их сама. Было непривычно беседовать с мужчинами и отдавать распоряжения, но сейчас она знала точно, что должна была делать. Ей больше не было страшно, поскольку она видела, как непросто было господину справляться с проклятием, объявшим тело. Наверное, император в отместку за ссору господина с Хирото отправил его в самое опасное место, либо вообще продал его за границу на несколько дней, чтобы господин умерщвлял чудищ, с которыми иностранные эсперы справиться были не в силах. Утахимэ уже знала, что теперь господин был единственным в мире, способным закрыть любые врата в течение одного дня. Ему не требовалась чужая помощь, и его силу ценили в мире настолько, что на империю не нападали и более того, ежегодно баловали императора щедрыми подношениями – все державы мира преклоняли колена перед их родиной, чтобы иметь возможность просить господина о помощи. Император продавал силу своего второго сына как самый дорогой товар. Пока жив был господин, никто не смел напасть на империю, никто не смел даже глаз на нее поднять. И вот эта сила снедала изнутри тело господина, и Утахимэ видела это сама – она развязывала шнуры, на которых держались доспехи, и чувствовала жар, исходивший из-под них. Господин стоял, прислонившись к стене, а она медленно и осторожно освобождала его от доспехов, снимая их по порядку и позволяя его телу отдохнуть хотя бы от горячего металла. Когда она развязала шнуры, удерживавшие мэнгу, открылось лицо господина – его золотые глаза сияли едва ли не ярче всех свечей, горевших в ванной комнате. Утахимэ знала, что медлить нельзя – она просто чувствовала это. Привстав на цыпочки и коснувшись его лица рукой, она потянулась к его губам, и господин, более не сдерживая себя, схватил ее крепко и прижал к себе, нащупывая узел пояса и разматывая его концы. Пусть от него пахло потом, пусть его руки были покрыты пылью, а лицо словно было измазано сажей, господин нуждался в помощи прямо сейчас. Зная о своей неполноценной проводящей силе, Утахимэ на многое и не рассчитывала, но господин желал ее, и она не смела просить его дождаться Мэй и разделить ложе с более сильной проводницей. Она могла лишь касаться его сама и делать все, чтобы его тело не разорвало от этой проклятой силы, на которой держалась, казалось, вся вселенная. – Поцелуй меня, – попросил господин, усаживаясь на ступеньки ванной и притягивая ее на свои колени. – Приласкай меня, обними меня, любимая. Утахимэ боялась, что его спина соприкоснется с горячей стенкой огромной деревянной бочки, коей и являлась ванна, однако ему хватило сил удержаться, когда она осторожно оседлала его колени. Он все еще был в штанах хакама, и Утахимэ, немного потянувшись вниз, сама распустила их пояс, чтобы широкие штанины легче сползли с ног. Господин целовал ее шею и лицо, трогал руками грудь, сжимал талию и почти рычал от удовольствия. – Скорее, прими меня, – жарко шептал он. – Я умру, если тобой не овладею. – Мне немного… немного нужно, чтобы не болело внизу, – очень тихо сказала Утахимэ, припоминая уроки Мэй, увещевавшей ее о пользе откровенного разговора. – Ваша плоть велика, господин, мне обыкновенно вас принять почти невозможно. Я могу вас и ртом ублажить, если… – Это я сам сейчас с тобой сделаю, – прорычал господин. Он поднялся со ступенек и пересадил ее на них, распахивая полы ее платья и нетерпеливо разводя белые коленки в стороны. Усевшись прямо на пол, он склонился к ней и зарылся лицом меж ее бедер, отчего Утахимэ сжала его голову и почти взвизгнула. – Это грязно, господин! Сильные руки подтянули ее к самому краю ступеньки, и Утахимэ схватилась за ручку ванны, чтобы не упасть назад и не обжечь спину. Она чувствовала, как горячий язык господина бесцеремонно шарил внутри ее плоти, раздвигая и облизывая складки, забираясь еще глубже. Господин вдавливал свое лицо в нее еще сильнее, гладил ладонями ее бедра и хватал их снизу, приподнимая и направляя так, чтобы она сильнее раскрылась. Вытворять такое было стыдно, Утахимэ закрыла глаза одной ладонью, а второй вцепилась в ручку ванны. Вот почему Мэй всегда напоминала Сёко, чтобы она готовила для Утахимэ ванны с горькими травами – она говорила, что от близости с мужчиной можно и заболеть, особенно если он вздумает плевать в женское лоно или шарить там грязными пальцами. Господин не плевал и ничего унизительного не делал, но он был только что с дороги, а уже делал такое, что щеки Утахимэ пылали так, что ее лицом можно было вторую ванну согреть. – Хватит, умоляю, – взмолилась она, отнимая ладонь от глаз и запуская пальцы в светлые волосы. – Вы же задохнетесь, господин Сатору. Услышав свое имя, господин оторвался от нее, а затем мигом поднялся, сгреб ее, вновь уселся на ее место и устроил на своих коленях – он сделал все так быстро, что она только и успела зацепиться рукой за ту же самую ручку ванны. Его уже увеличенный и твердый член уперся в нее, и Утахимэ немного поерзала на его коленях, а потом свободной рукой направила в себя. Внутри было довольно скользко и горячо от его рта, и она, прикусив губу, принялась опускаться. Господин сосал ее грудь и крепко держал обеими руками ягодицы, помогая не соскользнуть и не упасть со ступенек и одновременно радуя себя самого этими прикосновениями – Утахимэ заметила, что он любил держать ее сзади и делал это часто даже не во время соития, а просто так. Опускаться было все же тяжеловато, так что она двигалась медленно, ее внутреннее пространство с трудом расступалось и принимало плоть таких размеров. Пока она справлялась с этим, господин успел обсосать и поприкусывать обе ее груди, он оставил алый след рядом с правым соском и облизал ложбинку меж грудями, он терся лицом от ее тело, его руки дрожали от нетерпения. Утахимэ держалась за крепкие плечи и продолжала свой путь – он казался ей бесконечным. В конце концов, она все же смогла полностью опуститься на него, и господин с тяжелым выдохом поднял лицо, глядя на нее снизу своими сияющими золотыми глазами. – В этом мире сейчас только ты и я, Утахимэ, – прошептал он, а затем схватил ее лицо и принялся жадно целовать в губы. Он перехватил ее тело обеими руками и сдавил так, что ей стало тяжело дышать. Она хотела отстраниться, но он не позволил ей – он даже не заметил, что она затрепыхалась в его руках, стараясь выбраться и вдохнуть. Крепкие руки сжимали ее тело, и господин сам двигал ее, так что ей оставалось только держаться за его плечи и стонать – от боли и сладости, от невыразимого чувства, заполнявшего ее целиком. Утахимэ хотела бы сказать ему, чтобы пожалел ее, но ее губы все еще были заняты, и ей удавалось только сдерживать стоны, чтобы они были не слишком громкими. Господин двигался так быстро и сильно, что она зажмурилась и прикусила его губу, стараясь вынудить его дать ей больше свободы, но это никак не помогло. Ее ступни соскальзывали с узких ступенек, и вскоре ее ноги повисли по обе стороны от его тела, но господин и этого не заметил – его сил хватало, чтобы держать и направлять ее тело так, словно оно было легче бумаги. Утахимэ почувствовала, как по спине побежал пот – это было странно и тяжело, и сознание ее бледнело и становилось неясным. В момент, когда она уже чувствовала себя так, словно дух покинул тело, господин содрогнулся всем телом и оторвался от ее губ, издав громкий стон удовольствия. Через несколько мгновений Утахимэ нашла себя рядом с ним в ванне – господин погасил огонь под бочкой и опустился в остывающую воду вместе с ней. Она сидела на его коленях, и ее голова была прислонена к его плечу. Увидев, что она очнулась, господин вновь принялся целовать ее шею и трогать груди обеими руками – сидевшая спиной к нему Утахимэ и не думала противиться или защищаться, она позволяла ему все, что он хотел. Немного посидев и понежившись в теплой воде, она развернулась к нему лицом и заглянула в глаза – теперь они сияли уже не так ярко, но все еще были золотистыми, хотя их свет и стал холоднее. Она сама потянулась к его губам и поцеловала, мягко коснувшись руками его плеч. Его упругая плоть покачивалась в воде, и Утахимэ подумала, что стоило скорее покинуть ванну, чтобы продолжить уже в спальне. Господин обнял ее и привстал, поднимаясь во весь свой высокий рост. Ноги Утахимэ повисли в воде – господин держал ее, прижав к своему животу. – Я смыл с себя дорожную пыль, а тебя освободил от того, что кажется тебе грязным, – сказал он. – Вознагради меня достойно, Утахимэ. Он обернул ее в подготовленное для него самого широкое белое платье и пронес в спальню, пройдя узким коридором – ни одна живая душа им по пути не встретилась. Не стыдясь своей наготы, господин расхаживал по этой части дома, поскольку знал, что слугам воспрещалось тревожить его сразу после возвращения их похода. Оказавшись в постели, Утахимэ тут же обняла его и забралась сверху, вновь оседлав бедрами. Ей хотелось рассмотреть его внимательно, коснуться его груди, пройтись ладонями по его телу – он ведь так хорошо знал ее, а она все еще ничего толком и не видела. Господин наблюдал за ней, и в его глазах затаилась улыбка – ему, казалось, было весело наблюдать за тем, как Утахимэ, покрываясь краской смущения, скользила ладонями по его твердому животу и гладкой, но крепкой груди. Она прошлась ладонями по плечам и шее, и он задышал тяжелее, начал тереться членом о ее ягодицы. – Чего ты ожидаешь, когда делаешь такое? – Вознаграждаю, как умею, – ответила Утахимэ. – Прошу простить мне мою неопытность. – Ты рассудка меня лишишь, клянусь, – проворчал господин, а потом взял ее за плечи и опрокинул на постель, мигом оказываясь сверху и разводя ее колени. – Не отворачивайся и смотри на меня. Смотри, как будут меняться мои глаза, ты сегодня это непременно увидишь. Она и вправду увидела – он излился дважды, когда золото в его глазах растворилось окончательно. Оно уходило постепенно – поначалу оно бледнело, и Утахимэ казалось, будто его глаза были золотыми озерами, дно которых было окрашено в голубой цвет, но скрыто под толщей воды. И вот, с каждым прикосновением и поцелуем, золотой воды будто становилось все меньше, а голубое дно проступало все более и более явно. Она глядела в эти глаза и не смела отвести взгляд, а господин неистовствовал и прижимал ее запястья к постели. Завороженная его глазами, Утахимэ не слышала, как он говорил ей, что хотел бы запереть ее в этой комнате, чтобы никто никогда ее больше кроме него не видел. Его безумные речи испугали бы ее, если бы она дала себе труд их выслушать, но Утахимэ была околдована и смотрела только в его глаза. – Я бы отнял у тебя одежду и целую вечность наслаждался бы видом твоего тела, – говорил господин, толкаясь внутрь ее тела и сжимая ее руки так, чтобы она не могла пошевелиться и воспротивиться. – Я не отпускал бы тебя ни днем, ни ночью, а в моменты твоего сна я бы привязывал тебя к себе, чтобы ты не могла никуда без меня удалиться. Его глаза стали совершенно голубыми, и господин почти пришел в себя, но оставлять ее не спешил. Утахимэ страдала от усталости, но не жаловалась и покорно принимала его прикосновения, а когда он пожелал взять ее в пятый раз, она подчинилась, хотя ее тело ныло и просило пощады. С большим трудом дождавшись, пока он оставит ее, Утахимэ закрыла глаза и отвернулась к стене, не заботясь о том, что ее бедра были липкими от семени, да и на постели оставались еще следы. Господин прижался к ее спине и тоже заснул. Однако даже сквозь сон она чувствовала, как он, изредка просыпаясь, запускал пальцы между ее бедер, трогал грудь и обхватывал ладонями ягодицы. Она хмурилась и пыталась отодвинуться, но ее возвращали к горячему телу, и Утахимэ смирялась с этим. Она проснулась только поздно вечером. Осторожно и мучительно долго выпутываясь из объятий господина, Утахимэ как можно тише выскользнула из постели, набросила на себя мужское шелковое платье и вышла из комнаты. Ей хотелось пить, но еще сильнее хотелось побыть вдали от господина – жар его тела, сила его рук, твердость его плоти и ненасытность его желания были тяжелы для нее, и она больше не могла их выносить. Идти ей было некуда, и она выбралась из спальни, но не пошла по коридору дальше – стража могла ее и не выпустить. Вместо этого она спряталась прямо за дверью, усевшись в угол на голый пол и подтянув колени к груди. Так ее и нашла Сёко, которая решила навестить господина и убедиться в его добром здравии. – Утахимэ, проснись, – тронув ее плечо, вполголоса разбудила ее Сёко. – Почему ты здесь? – Сестрица, – поднимая на нее усталые глаза и почти плача от непонятного чувства, но держась и только кусая губы, позвала ее Утахимэ. – Сестрица, можно мне отдохнуть у тебя? – Я прикажу подготовить для тебя ванну с шалфеем, – кивнула Сёко. – А когда он проснется, я скажу, что ты лечишься. Его глаза стали голубыми? – Да. Но даже когда они стали голубыми, он все равно… разве не должно быть иначе? – со страхом спросил Утахимэ. – Мэй говорила, что как только проклятая сила выйдет из его тела, он уснет, но он не засыпал… – Ты была смелой и сильной, – помогая ей подняться на ноги, похвалила ее Сёко. – Будем надеяться, что со временем господин перестанет быть таким необузданным. Он долго желал тебя, и сейчас ему почти невозможно сдерживаться. – Боги, сделайте так, чтобы он возжелал другую, – вздохнула Утахимэ. – С лицом без шрама и молодым телом. Боль отдавалась в ее теле при каждом шаге, но она терпела и шла следом за служанкой, которую вызвала Сёко. Голова кружилась, в ногах было совсем мало сил. Ей казалось, что господин опустошил ее всю до самого дна, и в ней ничего не осталось даже для себя самой. Она также боялась будущего своей дочери – если она сильнее собственного отца, то как она будет очищаться от этого проклятья? Придется ли ей также проходить через унизительное соитие с мужчиной? Родился ли в этом мире проводник мужчина или ей придется утешаться с женщиной? Она думала о своей малышке и молилась всем богам, чтобы ко времени, когда Сатоко достигнет зрелости, чертовы врата перестали появляться вовсе. В это время Сатору проснулся и, не найдя ее рядом с собой, тут же вскочил с постели. Сёко приняла его сразу же и осмотрела прямо в опочивальне. Найдя его абсолютно здоровым, она сообщила, что его любимая принимала лечебную ванну и не могла вернуться к нему. – Пусть не вздумает ложиться в твоих покоях, – сказал Сатору. – Напомни ей, что ее место здесь, рядом со мной. – Будьте добрее к ней, господин, – попросила Сёко. – Она еще не оправилась после всего того, что творил с ней великий сын. – Я не трону ее ни сегодня, ни завтра, но спать она будет здесь, – твердо сказал он. – Я ей никогда прежде не приказывал, но сейчас если она ослушается, я ее силой сюда приведу. Разлука с ней была ему невыносима, но Сатору также искал покоя, который она могла бы даровать ему. Он понимал, что с момента рождения Сатоко врата действительно стали появляться чаще – как и говорила Тенген-сама. И с каждым разом врата эти становились все больше, а чудища из них выходили все опаснее. Думать об этом было горько и даже страшно, и он хотел только одного – хотя бы иногда находить спокойствие, держа в объятиях любимую женщину.