Часть 1

      — Ну, и где твой падаван, Олли? — злой Тилль расхаживал туда-сюда по комнате отдыха в студии, пыхтел сигаретой и матюгался. Шнайдер мало того, что не явился на репетицию, так ещё и дозвониться ему было невозможно. Вне зоны доступа.        Олли только пожал плечами и плотнее завернулся в широкий, теплый балахон — в помещении было прохладно, а он чувствовал себя неважно с самого утра. Знобило, хотелось спать.       — Я так же, как и ты, Тилль, не понимаю, почему он не пришел, — голос его был тихим и вялым по чем Линдеманн понял, что тормошить басиста бесполезно — он не настроен на разговор.       После долгого тура по Европе они, наконец, вернулись домой, в Берлин. Пару недель отдыхали, потом улаживали накопившиеся дела, теперь вот добрались в студию, проиграть-попробовать новые задумки для песен и тут нате. Шнайдер не приехал. Хотя о сборе договаривались заранее.       Они названивали ему уже около часу, но все было без толку — он отключил телефон. Тилль начал беситься, Рихард раздраженно бурчал, Лоренц и Пауль, пользуясь возможностью, залипли в компьютере за какой-то новой игрушкой, доказывая друг другу, как правильно проходить «гребаную миссию, которая не тем должна кончиться». Один Оливер оставался по обыкновению спокойным, да и то Тилль различал в его состоянии скорее не спокойствие, а обессиленность и апатию.       — Ну, чего вы все оптом отморозились? Что делать будем? Репа накрывается медным тазом, — со все более разгорающейся досадой в голосе вокалист обратился к согруппникам.       — А, что мы можем делать? — не отрываясь от компа, пробубнил Пауль. — Подождем еще немного, потом начнем без него. Набросаем хотя бы наши партии, а он пусть потом пыхтит в одиночку со своими. Лоренц, блин! Куда ты прешься? Гля…опять всю миссию завалил…       С досадливым вскриком он пихнул клавишника в бок, заставляя слезть с места за компьютером — тот очередной раз стратил в игре и поэтому должен был уступить место Паулю.       — Двигай отсюда, ща я тебе покажу, как играть надо!       — Да, пожалуйста, — Кристиан освободил крутящееся кресло, подошёл к Тиллю. — Думаю, идея Полика толковая, но я, пожалуй, съезжу к Шнаю домой, посмотрю, чего там. Ты не против?       — Думаешь, чего случилось с ним? — Линдеманн уселся на край подоконника в комнате, хмуро глянул на Лоренца.       — Да мало ли. Я так раз дома застрял в собственной кладовке. Дверь захлопнулась, телефона с собой не было. Пришлось полдня орать и греметь хламом, пока соседи не услышали.       — Пха-х! Такое могло только с тобой случиться, Флаке! — ехидно подметил Ландерс.       — Не зарекайся, Полик… — неожиданно отозвался со своего места Оливер.       — Ага. Жизнь — такая хрень, что в ней никто ни от чего не застрахован, — вошедший с курилки Рихард слышал последние фразы разговора и решил поддержать Лоренца. За последний тур какого только тупого дерьма с ними не случалось, поэтому он уже ничему не удивился бы.       — А-ай, душнилы. Ну вас. Смотри, Флаке, как это делать надо!       В игрушке Пауль дошел до того же места, где убился Лоренц, собрался было «показать класс» в расстреливании хитрого противника, но забыл перезарядить оружие и так же благополучно убился, когда кончились патроны.       — Твою маааать… — простонал негодующе. — Это не честно!       — Тебе ж говорили, не зарекайся, — Тилль, наблюдавший за увлеченной игрой ритмача, не сдержал усмешки, глядя, как недовольно скривилась его физиономия от такого поворота событий.       — Честно-честно. Карма, да? Так это называется, Олли? — Лоренц оглянулся на лежащего в кресле басиста. Тот вяло кивнул. — Ладно, я поеду. Тут недалеко, так что пока вы раскачаетесь работать, я уже и вернусь.       — Давай, иди. Вытащи этого оболтуса, где бы он там не застрял, — Рихард отодвинулся с выхода из комнаты, выпустил клавишника и двинулся к компьютеру, за которым кис Пауль. — А я пока покажу кое-кому, как на самом деле надо проходить эту миссию.              Тилль только тяжело вздохнул, сполз с подоконника и подался в соседнюю комнату. В ней не было ничего, кроме двух стульев, окна и небольшого столика, заваленного блокнотами и исписанными листами. Он взялся перебирать их, складывая в отдельные кучки те, где, по его мнению, были толковые стихи, и те, которые нафиг не годились никуда. Пока руки были заняты, мысли текли в другом направлении.       Прошло почти два года с тех пор, как проявились их силы. Произошло много событий, было отыграно много концертов, стряслось много в самом деле идиотских происшествий и то, что эти два года назад казалось полной катастрофой и разрушением картины мира теперь стало почти привычным. Как интернет, который по началу тоже воспринимался как чудо-чудное. Все приспосабливались по-своему: Тилль и Рихард старались запихнуть свой дар подальше на задворки собственного существа, но у них получалось плохо, Шнайдер и Пауль не парились и пользовались в случае необходимости.       Бесконечные переезды, выступления, фестивали, новые города и новые страны... Два года они мотались по миру, в перерывах утряхивая личные дела, и в этом бешеном ритме жизни просто не оставалось места изучению появившихся возможностей. Олли порой что-то подсказывал, но в основном, все, как и раньше делалось интуитивно. Пауля звали на помощь как тяжёлую артиллерию, когда не удавалось договориться с кем-либо в части организации пресс-конференций, размещения, поселения, улаживания разных идиотских ситуаций, в которые они так и не разучились вляпываться. К Шнаю обращались в случае травм, тяжких похмелий и других проблем с самочувствием. При этом поначалу Ландерс морочил головы всем на каждом шагу, но очень быстро у такого использования дара появилась обратка в виде лютой головной боли, которая не проходила, пока не восполнится потеря энергии, затраченной на внушения. Поняв это, ритмач притих и припрятал свои силы на особые случаи. Шнайдер после всего случившегося с ним вообще был очень осторожным, причем не только в использовании дара, но и в словах. Видел, как они могут действовать, напоминал всем об этом, но все не особо долго помнили.       Рихард все так же видел сны, говорил о них, когда чувствовал это важным, но насильно его не трогали. Помнили, как тяжело ему дался дар предвидения, поэтому не пытались ничего вытянуть из него о своем будущем..       Тилль... Тилль, как обычно, старался справиться со всем самостоятельно.       Из-за своей эмпатии он видел большее в людях, чувствовал их тайные эмоции и желания, угадывал подлинные мысли, и, чтобы не рехнуться, выплескивал это все в стихах, от чего песни их становились все более провокационными, а порой даже отвратительно-отталкивающими. Но оно было пропорционально тому, что чувствовал Тилль в других. Темное, порожденное запретами и лишениями, оно было во всех, с кем бы он не говорил, и не сталкивался, только в разных формах проявления. Он улавливал все это, оно пугало, порой, вгоняло в ступор омерзения, но он ничего не мог с этим сделать. Не мог исправить в одночасье всех людей, не мог напрямую высказать на весь белый свет свои претензии к обществу, ибо тогда бы его обвинили во всех смертных грехах и распяли. Но в рифмованной, завуалированной форме, да в маске поехавшего чердаком шута это дозволялось. И он говорил. Кричал, пел со сцены под распаляющую музыку, надеясь, что его все же когда-то поймут правильно. А уходил за кулисы совершенно измотанным от того, что приходилось все выступление отгораживаться от бушующих волн людских эмоций, налетающих на него из зала, удерживать те водяные щиты, которые ему когда-то посоветовал Шнайдер, чтобы его самого не смяло и не захлестнуло безумием.       Как прежде, они часто ссорились. Это было неизбежным в их разнохарактерном коллективе, потому они порой ругались так, что потом неделями могли по отдельности друг с другом не разговаривать. Только между Шнаем и Олли осталось прежнее теплое, братское чувство, но у них был особый случай — они вместе побывали на том свете и вместе, одним сплавленным духом вернулись к жизни. А это, видимо, роднило сильнее, чем что угодно земное.       Тилль это чувствовал, но не мог себе внятно объяснить, Пауль просто временами завидовал дружбе Олли и Шная и хотел, чтобы Риха относился к нему с таким же с уважением и теплом, а не с ехидством и поддевками, как обычно. К тому же у него до конца не прошло то психоделическое восприятие Шная, как редкого наркотика, потому иногда он почти не осознанно поддевал Риделя — у Олли был беспрепятственный доступ к нему. Тот не реагировал бурно, только хмурился и глаза у него угрожающе темнели. Если Пауль в таких случаях не затыкался, Оливер мог огрызнуться или уйти, но драться в отличие от Рихи не кидался. Круспе с Тиллем порой били друг другу морды, реже — Паулю за его пакости, Олли больше не трогали, а Шнай и Лоренц вроде как не напрашивались. И в совсем идиотских случаях это тоже оказывалось поводом для новой ссоры. Почему ты вечно наезжаешь на меня? Пойди Шнайдеру это выскажи…       Но в этот день Шнайдера не было и это было больше, чем странно. Зачастую организованный, собранный, он был, наверное, самым дисциплинированным по части работы и дел в группе, а тут вдруг взял и не пришел, никого не предупредив… такое поведение казалось непонятным и подозрительным.       — Блин, Олли… ты же говорил, что чувствуешь его… Можешь сказать, чего с ним? — Рихард был определенно более продвинутым геймером, чем Лоренц, потому благополучно прошел неудачную миссию и взялся за следующую. Глядя на его успехи, Пауль понял, что до компа ему уже не добраться, ругнулся, плюнул, взял телефон и попытался тоже дозвониться Шнаю — предсказуемо это ничего не дало.       — Я могу почувствовать что-то, только если ему будет очень плохо, — пробормотал Олли, почти не разжимая рта, — Думаю, это не лучший способ найти его.        Ему не хотелось говорить, он сидел в кресле-мешке, свернувшись всем своим длинным, тонким телом, и мечтал о том, чтобы поскорее все решилось. Чтобы вернулся Лоренц, рассказал, чего Шнай не приехал, а ещё лучше привез его живым-невредимым, чтобы можно было спокойно отыграть, вернуться домой и лечь спать. Похоже, он заболел. Иначе, какого черта он чувствует себя так разбито?       — А ты, Риха? Можешь нам чёт сказать? — Тилль, закончив с разбором бумаг, вышел обратно ко всем. Он не мог сидеть, сложа руки. Для него невыносимо было находиться в неизвестности, ожидая чего-то, даже когда это не было вопросом жизни и смерти. Раздражала неопределенность и собственные подозрения относительно действий Шнайдера. Зная его ответственность, нельзя было не задуматься о серьезности причин непоявления. Чего-то определенно случилось.       — Ничего не могу сказать. — Буркнул Риха, с остервенением расстреливая монстров в за монитором компьютера. — Мне ничего вменяемого не снилось с его участием.       — А невменяемого? — вкрадчиво поинтересовался Пауль.       — Из невменяемого…. — Круспе нахмурился, припоминая, перезарядил оружие в игре и проворчал: — Снилось, что его выкрали.       — Тьфу, блин! — Тилль раздражённо фыркнул, — Кто мог его выкрасть? Зачем кому-то воровать нашего Шнайдера?       — Не знаю кто. Но барабанщики в отличие от нас, — Пауль кивнул на себя и Рихарда, — Товар штучный. Может, кто-то спёр себе в коллекцию за недостачей.       — Па-ауль… Ну, что ты за срань плетешь? — простонал Линдеманн почти жалобно. — Лучше позвони Флаке, чего он там? Доехал или еще трясется в дороге? Туман на улице несусветный, не хватало, чтобы еще и он застрял где-то в пробке.       — Ладно, сейчас… — Ландерс стал набирать номер Флаке в телефоне.        Олли приоткрыл глаза и глянул в окно — в самом деле на улице был туман. Осень в этом году была сырой и теплой.       Тилль напряженно вслушивался в гудки из трубки Пауля. Дурацкая фраза Рихарда о похищении Шнайдера плеснула нефти в разгорающееся в нем пламя беспокойства.