Часть 2

      Шнайдер поселился в небольшом доме на окраине района, занятого коттеджами. На длинной улице, где он жил, местились частные дома побольше и поменьше, разделенные газонами и палисадниками, гравийными дорожками и живыми изгородями. В любое время года, кроме осени, тут было тихо и мило, осенью же место становилось вконец унылым. В палисадниках было черно и сыро, облетевшие кусты топорщились во все стороны колючими ветками, а под ногами чавкали раскисшие листья. Народ здесь жил не слишком богатый, было много пожилых, поэтому хозяевам домов было не до поддержания идеального порядка — они либо безвылазно работали, либо уже не в состоянии были этим заниматься.       Какого черта Шнай сюда поселился — Кристиан так и не понял. Олли говорил, мол, устал их драммер от суеты и шума, но мать его так, в таком огромном городе, как Берлин, можно было найти тихое место и поживее. Не такое кладбищеподобное.       Выбираясь из машины, Лоренц матюгнулся, поежился от сырости и глянул на дорожку к дому Шная — она была засыпана листьями.       Подойдя ближе, Лоренц осмотрелся и понял, что все заперто. Двери и ворота гаража выглядели так, будто Шнай уехал, и как положено закрыл все за собой. Растерянный Флаке побродил вокруг штакетного забора, окружавшего дом барабанщика, позаглядывал — дома, походу, тоже не было никого: свет нигде не горел и было заперто. Постучал-покричал, позвонил, ещё подождал — тишина. Когда собрался уже уходить, возле ворот наткнулся взглядом на кусок черного пластика, валявшийся среди листьев на гравийной дорожке. Подобрал, повертел в руках — с одной стороны пластмасска была черной, а с другой — выкрашенной в цвет сине-фиолетово-желтой побежалости. Кристиана как укололо чем, он оббежал ещё раз вокруг забора дома, позаглядывал в кусты, разросшиеся со стороны гаража, потом сунулся в мусорный бачок у калитки. Вытряс его содержимое — окурки, пластиковые пакеты, пара пивных банок, и среди всего этого расплющенный мобильник Шная. Тот самый, цвета побежалости, который ему удалось выдрать в одном из магазинчиков в Нанте, где они летом выступали.                     Оливер забылся в болезненной дремоте, полулежа в кресле-мешке. Кое-как ему удалось устроиться в нем и умостить голову, чтобы не свисала, но ноги девать было некуда. Неудобно до ужаса, но, чтобы встать и перелечь на диванчик в углу комнаты нужно было шевелиться. А шевелиться Олли никак не хотелось.        Тилль, Рихард и Пауль сидели в соседней пустой комнатке, разбирали тексты песен уже вместе. Что-то предлагали доделать, исправить, при этом Риха тянул одеяло на себя, Тилль — на себя, не желая особо уступать гитаристу, Пауль то и дело примирял их, не давая удариться в пустопорожние споры. Олли слышал их разговор краем уха, но смысла до конца не улавливал. Балансировал на грани сна и смутного сознания.       В какой-то момент разговор оживился, Тилль вскочил и побежал в прихожую, кого-то впустить, потом на пару минут все пропало совсем — Олли, видимо, заснул окончательно. Потом плеча его коснулась легкая рука и повеяло прохладой. Он ощутил запах улицы, холодного, свежего воздуха.       — Олли! Олли, проснись, — Лоренц. Это был он, тормошил осторожно, но в голосе слышалась неподдельная тревога.       — Ч-что? — басист нашел в себе силы открыть глаза и приподняться.       — Похоже, со Шнаем опять какая-то хрень случилась, — Флаке протянул Оливеру нечто непонятное.       Тот с трудом проморгался, повертел головой и скривился — в неудобном положении затекла шея, сел и взял у Лоренца непонятную вещь.       — Телефон Криса…был…. — узнав, пробормотал невнятно и снова болезненно нахмурился. Совсем немного, но Лоренц и без всякого дара заметил напряжённые складки между его выразительными бровями, чуть жёстче сжатый рот-уголок.       — Вот именно, что был. Флаке нашел его возле дома Шная, но какого хрена в таком виде — не понятно, — Тилль тоже подошёл ко всем, но не слишком близко к Оливеру. Помнил, что когда тому плохо, к нему луче близко не подходить, дабы не делать хуже. И не смотреть ему в глаза, иначе сам сдохнешь. Но это «счастье» досталось Флаке. Олли поднял взгляд на клавишника и вгляделся ему в лицо.       — А сам Крис? Ты видел его?       — Не видел, в том-то и дело, — Лоренц от взгляда Оливера не отвернулся, наоборот. Сам вгляделся в зеленеющую в них тьму — не убоялся, — мягко хлопнул его по плечу и добавил:       — Но не спешите паниковать. Может, он припадочно сдернулся куда-то к родителям, сестре или ещё кому и просто не успел предупредить, а телефон уронил в спешке и переехал машиной, не заметив.       Риха, до этого молча стоявший в дверном проеме, буркнул:       — Чёт я сомневаюсь. Если бы с моими стариками что-то случилось, я б точно не бежал бы как угорелый.       «Ага. Потому что ты погрызся с ними ещё в подростковом возрасте» — подумал Лоренц, но вслух не стал говорить. Не к чему усугублять и так нездоровую ситуацию.       — Ты бы не бежал, а Шнай за своих переживает… — тихо ответил Рихарду Ридель и попытался встать — его повело.       — Ууу, я смотрю у нас ритм-секция совсем посыпалась, — Лоренц поддержал его под локоть одной рукой, другой тронул за лоб, — Ты горячий.       — Нормально… пройдет, — бесцветным голосом ответил Олли. Рихард фыркнул и глянул на Тилля. Тот пожал плечами — кто из них не болел ни разу? Со всеми случалось, и с Оливером не первый раз. В таком случае лучше всего отвезти домой и проследить, чтобы лекарства нужные были под рукой. Ну, или вызвать и дождаться врача, если совсем уж жопа. Или оставить в студии под присмотром, как в случае с Олли, который с соседями по площадке не общается и аптечных лекарств в сознательном состоянии не признает.              В итоге осоловевшего Риделя отвели на второй этаж их огромной студии, уложили в не менее огромную кровать, где они порой ночевали по двое-четверо, если по домам ехать было уже бессмысленно, укрыли вытертым в хлам пледом. Олли, заметно дрожа, пытался еще что-нибудь на себя натянуть, но ему не дали. Пауль с видом вредного папаши начал бурчать на него, что и так жар, куда ещё кушкаться и согреваться, и вообще кого-то положено в мокрую, холодную простынь завернуть. От этих слов Оливер жалобно охнул и отвернулся лицом к стене, давая понять, что дальше слушать Пауля у него нет желания. Пауль особо не обиделся. Вышел из комнаты, скатился по лестнице вниз и загремел на первом этаже посудой. Видимо, собирался поесть. Рихард с Флаке чуть поодаль размышляли вслух, где в первую очередь стоит искать Шная, Тилль подошел чуть ближе к прикорнувшему снова басисту. На фоне темной постели и одежды лицо его было неестественно-бледным, от чего густые ресницы и брови казались ещё темнее, а лихорадочный румянец на скулах и тонких губах — ярче.       «Ни дать-ни взять Белоснежка» — мелькнула идиотская мысль в голове Линдеманна. Он отмахнулся от нее, но все же не мог отрицать, что их тихоня-басист на удивление красивый парень. Будь он менее застенчивым — скублись бы они с Рихардом за звание первого красавца в группе, как чертовы сороки, но, хвала богам, Олли был закоренелым интровертом со всеми вытекающими, поэтому даже не пытался подвинуть Риху с его пьедестала. «Олли-Олли… сколько мы ещё о тебе узнать должны?» — продолжая разглядывать его, думал Тилль.        После того ночного разговора, когда Ларс попросил его помочь со связыванием сил, он договорился с собой узнать его побольше и попытаться понять. Со скрипом, медленно, дело сдвинулось с места и осторожный, скрытный и странный Оливер начал открываться перед ним немного больше. Правда, это происходило так редко и так помалу, что и до сих пор большая часть его настоящей личности оставалась для Тилля загадкой. Медитации, все эти практики с их силами — это стало чем-то более-менее привычным. Вписывающимся в интересы и образ не от мира сего, носимый Риделем, а дальше… дальше по-прежнему была тьма. Густая, зеленовато-черная, как редкая иранская нефть и мрак, прячущийся в его глазах. Трудно было вытащить из него больше, чем это дозволялось новыми рамками. И Тилль, и Шнай, и даже неуёмный Полик понимали, что Риделю большого труда стоило выкладывание и объяснение им всем всех этих сакральных премудростей, но он делал это, потому что иначе нельзя было. Иначе он уже пытался и наделал вреда.        По словам Шная, Олли приходилось самостоятельно доучивать и допонимать то, что в свое время он пропустил мимо ушей с его индийским учителем, к тому же разбираться в том, что физически было ему недоступно. Их возможности, для которых у него самого в физиологическом устройстве ресурсов заложено не было.       «Это как учить играть человека на гитаре, когда у тебя с рождения нет рук» — пояснял Крис. Он понимал Олли даже не будучи эмпатом, как Тилль, и Тилля это сбивало с толку. Почему? Что с ним не так? Почему он смотрит, и не видит? Или…он слишком тяжелый? По инерции выбрал одну стратегию поведения, шаблон для смотрения на другого и не может от них отделаться? Выбраться из накатанной колеи… Почему для него Олли до сих пор странный и порой не в себе? Его же самого смешит, когда люди видят в нем только перверсивного психа-пиромана, тогда почему он, понимая эту предвзятость в себе, не может от нее избавиться?       Наверное, потому что так легче. Не впускаешь в себя чужие эмоции, которые порой воспринимаются острее собственных. Олли странный и все. Дальше стена, все закрыто и ты за ней уже не видишь причин его странности. Его страхов быть высмеянным, обиды на то, что его не замечают, отчаяния в попытках что-либо доказать, ибо он младший в группе и его мнения спрашивают в последнюю очередь.       Рихард самовлюблённый. И за этим отпадает надобность видеть торчащие из самого детства недостаток внимания и любви родителей, на которых со временем креозотовыми колючими кустами выросли придирчивость к себе и ко всем, ранимость, желание доказать всем, что он круче всех и все остальные прелести Рихиного характера.       Пауль — шило в жопе, и за этим тоже можно не видеть многого. Но Тилль-то видит. Он чувствует их всех многим тоньше, чем других людей, ибо они уже как братья. Так почему тогда до сих пор ведет себя с ними так, будто ничего не случилось и никакого дара ему не открывалось?       Может…потому что сам боится? Боится тронуть, задеть глубже, зацепить что-то в устоявшихся отношениях такое, что если изменится — может развалить всю их дружбу и привязанность друг к другу? Все они, каждый из них в чем-то ущербны, а в чем-то сильны. И этими своими вмятинами и выступами сцепляются друг с другом как детальки паззла, дополняют друг друга. А если все неровности убрать — получится шестеро ровных, гладких, ничем не связанных друг с другом шариков. Диспергированных капелек нефти, которые уже и гореть не могут, а только отравляют все вокруг.       Нефть. Опять эта долбаная нефть, что это значит?       — Ти-илль, проснись! — от неожиданности Линдеманн вздрогнул, обернулся — за плечом стоял Рихард.       — А? Чего? — черт…в самом деле слишком уж задумался, раз не заметил, как тот подошёл и коснулся его.       — Ничего. Я тебя зову, а ты — ноль на массу. Стоишь таращишься на Ларса так, будто дыру решил в нем проглядеть, — Круспе кивнул головой на спящего Оливера, сжал Тиллю руку повыше локтя. — С ним тоже что-то не так?       — В смысле «тоже»? А с кем ещё что не так? — в голосе Тилля проскользнула растерянность и раздражение, но оно было направлено скорее на себя, чем на Рихарда. За то, что зазевался и не заметил гитариста, за то, что сам себя загнал в угол с этой нефтью. В прошлый раз, когда со Шнаем творилось черти-что, кто-то из них тоже говорил о нефти. Не связано ли это? Если да, то, похоже, снова им ждать передряг на голову Шная.       — Так, пошли с нами, Тилль. Тебе, похоже, тоже надо большую кружку кофе и еды. — Риха, не дожидаясь возражений, схватил Линдеманна за рукав свитера и потащил к лестнице вниз, где гремел до этого посудой Пауль.              — Думаю, раньше завтрашнего дня в полицию обращаться нет смысла, — озадаченным тоном пробормотал Пауль, копаясь в коробке, заменявшей аптечку. Все собрались в комнатухе, где музыканты устроили себе нечто вроде кухни, и определенно надеялись на поесть, но Пауль вместо приготовления еды занялся раскопками аптечки. Искал термометр и что-то жаропонижающее для Оливера, ворчал и с отвращением вытаскивал из коробки пачки от бинтов и ещё какой-то ерунды, перемазанные разлившимся йодом.       — Зараза! У нас даже сраного градусника под рукой нет, оказывается! Как такое может быть? — отбросив коробку в сторону, наконец подытожил он свои поиски.        Тилль, глядя на него, криво усмехнулся.       — Что, отцовский инстинкт не даёт покоя? — он сам испытывал нечто похожее. Когда Нелле болела, он делал все, чтобы помочь, и потому, как у Пауля тоже был сын — ему понятно было метушение ритмача. Если кто-то болеет, надо помогать. Одного он только не понимал: почему метушится Пауль, а не он сам.       — Ага. Странно, как у тебя он молчит.       — У него он заглушен другими инстинктами, — вмешался Лоренц. — Он жрать хочет. Как и я с Рихой. Мы думали, ты тут поесть чёт наколдуешь, а ты ни в одном глазу.       Услышав такое, Пауль вдруг бросил, что держал в руках, и с возмущением оглядел согруппников:       — Вы чо, мужики? У нас Олли, походу, слег, Шнай вообще к чертям пропал куда-то, а вы жрать хотите?       Тилль и Рихард переглянулись, Лоренц пожал плечами.       — А мы чо, не люди? С самого утра тут топчемся, а уже как бы обед. Ничего удивительного, — Флаке.       — Да, Пауль, не наводи суеты. — Тилль. Будто в самом деле только проснувшись, потер лицо ладонями и глубоко вздохнул, мотнул головой — отряхнулся от накатившей от Пауля тревоги и негодования. Ему казалось неуместным поведение товарищей. — Ты правильно говоришь, что в полицию раньше завтра нет смысла обращаться, а, значит, у нас сейчас есть время заняться насущными делами.       — Да, Полик. Сам же знаешь, копы скажут: не суетитесь. Прокутится ваш дружбан, деньги кончатся, и он вернётся. Вот, если не вернётся, тогда уже и начнем искать, — поддержал вокалиста Лоренц.       Рихард наблюдал за всеми тремя со странным выражением на лице, будто отчаянно пытался что-то вспомнить, не вмешивался.       — Да, блин, нет! Кутить — это не про Шная. Он не кутит, — Пауль как растерянный ребенок завертел головой, не зная, кого слушать. От того, что Лоренц нашел дома у Шнайдера расплющенный телефон на душе сделалось хреново, к тому же беспокоило состояние Оливера. Он в самом деле температурил, но от чего это было — судить было трудно. Пауль боялся, что это от очередных его травяных сборов, которые ему привезли теперь откуда-то с Алтая. Черт его пойми, как отреагирует организм на такое. Тамошние шаманы, может, пьют это вместо чая, а что будет с непривычным человеком — не понятно.       — Да конечно! Кутить — это не про Шная, — Риха всё-таки вмешался. Ему не удалось вспомнить то, что мельтешило на периферии сознания, но вспомнилось, как они надрались на одном из афтерпати в Нанте, причем, Шнай больше всех и его потом пришлось на себе тащить в гостиницу.       — Ладно, в одиночку кутить — не про Шная, — поправил себя ритмач. — Но, блин, мужики… Мне правда что-то стрёмно от всей этой ситуации…       С тяжёлым вздохом он оглядел Тилля, Риху и Флаке беспомощно-жалобным взглядом, будто ища поддержки. Как бы не воспринимался ему Шнай, сознательная часть его существа переживала за него. Тогда, после всего случившегося, он долго ещё вспоминал свое безумное состояние, состояние Криса, ужас и горе в глазах Оливера, и самому становилось жутко, стыдно, и зло на самого себя. Риха говорил, что он, Пауль, не виноват в случившемся, ибо был не в себе. Пауль понимал это, но видел порой мысли Оливера — они были слишком яркими. Видел, как тот карается и винит себя в случившемся, и самому становилось ещё хуже. «Почему я такой? Почему я не сдержался, как Риха, и причинил Шнайдеру столько боли?» — эта мысль долго не покидала его. Теперь внезапная пропажа драммера всколыхнула прежние угрызения совести, и она потихоньку начала подсовывать ему новые пакостные мысли: «А, что, если это опять из-за меня?», «Вдруг я что-то сделал и сам того не заметил?»…       Видимо, эти размышления слишком ярко отразились на лице Полика: Рихард встал из-за стола, подошёл к нему, приобнял за плечо (мелкий — кинестетик, ему мало слов, нужно еще чувствовать, что все ещё нормально).       — Правда, Пауль, давайте не будем паниковать раньше времени. Я предлагаю сегодня обзвонить всех его родичей и подруг, а завтра, если он не объявится, уже идти в полицию.       Тилль глянул на Рихарда — лицо у того было хмурым и серьезным.       — Хорошая идея, — подтвердил он мысль гитариста, — К тому же надо приглядеть за Олли. Может, врача вызвать надо будет, или хотя бы домой его отвезти.       — Не-не! Дома его одного оставлять — плохая идея. Он же опять станет лечиться лопухами, пока скорая не заберет, — всполошился Лоренц. Ему хватило прошлой зимы, когда они между поездками разбежались на полторы недели по разным краям города и неожиданно собрались в больнице, куда забрали Оливера с пневмонией после того, как он лечил достававший его кашель народными средствами.       — О-ох… это да, — тяжко вздохнул Тилль, почесал вихрастую макушку. — Что, похоже, ночевать будем здесь?       — Похоже, да… — кисло отозвался Пауль.       — Тогда, давайте, правда поедим чего-то и будем звонить. Может, он у сестры или какой из своих пассий.       — Ага… Шнай и пассии. Не смеши меня, Тилль. Давай лучше, тащи запасы из холодильника, будем готовить. Только Олли оставьте что-нибудь, когда проснется — думаю, захочет поесть.                     ***       Голова болела нещадно, особенно затылок. Казалось, его приложили по голове как минимум кирпичом, если не чем посущественнее. Было холодно, все тело одеревенело и ощущалось с трудом. Будто отлежал себе все и сразу.       «Какого черта? Вроде бы не собирались напиваться, чего ж так плохо?» — всплыла первая связная мысль. Следом Шнайдер попытался пошевелиться, охнул и очнулся окончательно. Шевелиться не получалось. Ноги и руки были непосильно тяжёлыми и, похоже… связанными!       В попытке проверить хреновую догадку, Крис дернулся сильнее, заерзал и понял, что кроме рук и ног у него ещё завязаны глаза, ибо открыть их тоже не получилось.       Что за срань?       Он хотел было крикнуть, позвать кого-либо, но передумал. Черт его знает, что с ним и где он, нужно для начала хотя бы вспомнить, чего случилось, потом уже звать окружающих. Мало ли, кто рядом, вдруг, кто-то из чокнутых фанатов…       В конце прошлого года с Паулем случилась такая холера. Его подкараулили по дороге домой и схватили какие-то два мужика. Оглушили, скрутили, запихнули в машину, где тут же на него набросилась сомнительного вида размалеванная девица. Благо они не знали о даре Пауля, так что все обошлось без членовредительства для него и непонятно чем обернулось незадачливым похитителям. Мелкий тогда так и не сказал, чего он им навнушал.       Что происходило теперь — Шнайдер пока не понимал. Он помнил, что дико опаздывал на репетицию, что ему звонил Тилль, когда он как раз только собирался открыть машину в гараже. У него никак не получалось распутать комок из ключей, наушников и цепочки от брелока и одновременно достать телефон из кармана на заднице, который, казалось, вот-вот взорвется от злости звонившего. В итоге Шнай в суете уронил ключи, нагнулся подобрать, освободившейся рукой потянул телефон из кармана, но ни ответить на звонок, ни поднять оброненное не успел. Что-то скребнуло за спиной по крылу машины, в голове будто взорвалась граната и почти тут же все пропало.       Теперь он очухался невесть где, связанный по рукам и ногам, с полным непониманием ситуации, больной головой и ощущением неотвратимо надвигающейся задницы. Даже если его схватили не ради выкупа, издевательства над группой или шантажа (за время гастролей им удалось нажить себе откровенных ненавистников среди зрительно благопристойных толстосумов из разных культурных ведомств) — перспективы все равно были не радужные. Черт его знает, что хуже: расчётливые вымогатели чего бы то ни было или отбитые на всю голову психи, желающие удовлетворить с ним свои больные фантазии.       От этой мысли Шная передёрнуло. Что бы там себе не думал Тилль, как бы не надеялся донести до людей всю отвратительность того, о чем они поют, на деле получалось с точностью до наоборот — они своими песнями еще больше раззадоривали разных извращенцев, а те нет-нет да пытались добраться до объектов своего обожания. Или подражания? Черт их разберет…        Во время автограф-сессий с фанами он порой улавливал совершенно безумные, вожделеющие (совсем как тогда у Пауля) взгляды, вперенные в кого-либо из них. Особенно жутко делалось, когда такой взгляд останавливался на его или Оливера лице. Шее. Животе. Казалось, смотрящий уже одним взглядом готов вырвать кусок из тела, как голодный хищник. Олли, несмотря на свою внешность, как-то умудрялся ускользать от таких взглядов, сливаться с обстановкой, а ему, Шнаю, подолгу не удавалось избавиться от них. Люди смотрели на него, и он чуть не кожей ощущал их взгляды. Липкие, прожигающие, как мазутные пятна на перьях птиц, которые уже не отмоешь.        А ещё он видел хмурое, замкнутое лицо Тилля, которому приходилось отгораживаться практически от всех эмоций со стороны фанатов. Ему слишком трудно было отфильтровывать что-то светлое из того потока, который обваливался на него на сцене и при общении с ними. Он не впускал их в себя, но не переставал видеть, и от этого, казалось, порой впадал в совсем беспросветную меланхолию и цинизм. Начинал буквально ненавидеть людей. Теперь, похоже, Шнаю предстояло на своей шкуре прочувствовать причины такой ненависти. Кто бы не схватил его — адекватным вряд ли его можно было назвать.       Ерзая по полу, Крис лихорадочно соображал, что он может сделать, если ему придется столкнуться с кем-то из таких вожделеющих лицом к лицу. Связанный, запертый непонятно где, без связи… что он мог сделать? Разве, что молиться всем богам, в каких верит, чтобы этот кто-то не оказался криво инициированным, как Пауль. Второй раз путешествия на тот свет он не выдержит, тем более без помощи Оливера.       «Черт… получается, расчётливые вымогатели предпочтительнее. По крайней мере они без причины издеваться надо мной не станут» — поймал себя Шнай на совсем уж дурацкой мысли и попытался отогнать ее. Снова пошевелился — крепко связали. Строительными стяжками, что ли? В руки врезалось, по ощущениям, до крови, и прочное — не разорвать.       И все равно звать на помощь он не решался. Боялся того, кто придет. Лежал, стараясь отстраниться от суматошных мыслей и подступающего страха, глубоко дышал и…настраивался. Со дня возвращения их возможностей прошло уже два года, и они многому успели научиться волей-неволей. Специально не собирались больше, не медитировали, но по ходу жизни приходилось пользоваться тем, что дано. И если он с Паулем сознательно могли выбирать, делать им что-то или нет, то у Тилля с Рихардом такого выбора не было. Их способности практически не поддавались произвольному контролю, Олли говорил, что как раз им двоим медитации больше всех нужны для научения концентрации, но заставить хоть Тилля хоть Риху сидеть и медитировать было невозможно. Они только больше бесились и психовали от попыток сосредоточиться на том, что у них внутри.       В итоге только они вдвоем с Риделем сознательно продолжали разбираться в свалившихся на их голову возможностях. Олли заполнял свои пробелы в знаниях и помогал Шнаю осваиваться в устройстве тонкого мира. Шнай все схватывал, как обычно, и пробовал применить на практике. Одним из таких новых умений стало умение чувствовать энергетику окружающего пространства. Вещи, стены, объекты живой и неживой природы хранили на себе отпечатки энергии других людей, событий или свои собственные энергетические рисунки, потому при должной концентрации можно было узнать об окружающем месте больше, чем может дать простое зрение.       Сейчас Шнай пытался сделать именно это, но не чувствовал толком ничего. Будто место, где он находился, было не жилым: стены были холодными, вокруг не чувствовалось никаких особо излучающих предметов, а из следов человеческих эмоций были только обрывки чего-то темного, тяжелого. Жилой дом таким быть не мог, к тому же в помещении было холодно и сыро. Лежал он, судя по ощущениям, на каких-то картонках, но что было вокруг — уловить не получалось.       Поняв это, Крис чертыхнулся, упёрся головой в пол и заерзал, стараясь содрать повязку с лица — ему катастрофически нужно было осмотреться, но ее завязали тоже на совесть, так что ему пришлось несколько минут извиваться и пыхтеть, пока не удалось освободиться.       — Твою ма-ать… — тихо пробормотал он, когда это получилось.       Его притащили в подвал. Маленькое окошко на противоположной стене было до половины засыпано землёй, голые стены потрескались и кое-где с них обсыпалась штукатурка, лампочки не было и единственным источником света было то самое полузарытое окошко.       «Приплыли…» — обречённо подумал Крис и вздохнул поглубже, стараясь не дать разгореться панике. «Похоже, тут не чокнутые фанаты, а просто какое-то бандитье решило нажиться деньгами. Всем понятно, Раммы своего в беде не оставят, деньги у них есть, значит, заплатят, сколько нужно, лишь бы вернуть своего барабанщика живым-невредимым, а полиция… Полиция сама не особо любит их за их провокации и беспорядки, которые порой бывают поле концертов».       Мысли в голове Шнайдера поплыли совсем мрачные. Чтобы не дать себе скиснуть раньше времени, он резко вздохнул, поерзал, упёрся боком в пол и изо всех сил напряг руки и ноги, стараясь растянуть то, чем его связали. Даваться похитителям в лапы беспомощным ему не хотелось. Но связали его в самом деле пластиковыми стяжками, потому что кроме как изрезать себе запястья, ему так ничего и не удалось с ними сделать. От напряжения и возни боль в голове усилилась, в какой-то момент он начал снова отключаться.       Не дали.       За спиной лязгнула открываемая дверь и в подвал вошел высокий, крепкий мужик. Он быстро подошёл к Шнаю, выдернул нож из ножен на поясе и наклонился — у Шнайдера сердце ёкнуло и пропустило удар. Но вместо того, чтобы полоснуть его по горлу или пырнуть в живот, неизвестный стал разрезать то, чем он был связан.       Не говоря ни слова, мужик быстро вспорол пластиковые путы на ногах, потом взялся за руки. Шнайдеру пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не вскрикнуть — похоже, он со своими попытками вырваться основательно изодрал себе все запястья.       — Давай, шевелись! — освободив его, неизвестный вдруг грубо пихнул его в плечо. — Скорее отойдут руки.       Шнай это и сам понимал, но пошевелиться сразу не смог: все мышцы и суставы окоченели в неудобной позе и холоде так, что ему пришлось снова кусать себя, чтобы не вскрикнуть от первого движения. Потом, правда, постепенно стало легче.       Неизвестный мужик не отходил. Молча стоял рядом, наблюдал, как Шнай осторожно, но сильно, до дрожи вытягивает ноги, как морщась, выпрастывает руки из-за спины.       — З-зачем я вам? — шипя от боли, Кристоф спросил, но особо не ожидал ответа. Скорее, просто задал менее идиотский в сложившейся ситуации, вопрос. Не спрашивать же, «кто вы?» у похитителя. Так он ему честно и представится.       — Позже узнаешь, — видя, что Шнай пришел в относительно подвижное состояние, мужик наклонился к нему. — Не спрашивай много. Не трать силы.       С этими словами он достал из нагрудного кармана куртки что-то маленькое и резко ткнул им Шнайдера в плечо. Тот слабо айкнул, уставился на его руку — там было что-то вроде пластикового тюбика, и следом ощутил, как перед глазами опять все начало расплываться. Захотелось спать. В попытке оттолкнуть непонятного человека от себя, Крис вяло дёрнул рукой, зевнул и тихо отключился.       Тогда неизвестный мужик сгреб его с пола, как мешок с тряпьем, подхватил под мышки и потащил прочь из подвального помещения куда-то наверх по лестнице. Шнайдер даже не шевельнулся, не почувствовал ничего, ибо спал беспробудным химозным сном.              Второй раз Кристоф проснулся уже в другом месте и в другом положении. Руки и ноги были свободны, он лежал на вполне удобной кровати, похожей на те, какие им доставались в гостиничных номерах. В помещении было тепло и тихо, на белой стене напротив его кровати светилась мягко-оранжевая лампочка в незатейливом квадратном бра.       Он приподнялся, огляделся — комната в самом деле была похожа на простой гостиничный номер. Все кругом белое, рядом с кроватью маленькая тумба, у стены, на которой висит бра, небольшой стол и стул. Окон нет, дверей ему с его места не видно.       Где он? Кто был тот мужик, что развязал его? Зачем его сюда приволокли?       Ворох суматошных мыслей рассыпался в голове и Кристоф ещё пару минут лежал, старясь собрать их в кучу. В итоге пришел к пониманию того, что все равно не догадается, кто и зачем его упрятал в эту бетонную коробку, решил лучше осмотреться повнимательнее. Вдруг, тут вообще не заперто и он выйдет из своей комнаты и найдет кого-то ещё, кто сможет рассказать ему обо всем. Вдруг, он не один тут такой?       С этой мыслью пришла новая догадка: что, если это какая-то частная психбольница, куда его заперли сами поехавшие фанаты? Посчитали, что он рехнулся, играя в Раммштайн, и решили таким образом спасти его от грехопадения? После встречи с парой подобных религиозно-фанатичных девиц на одной из автограф-сессий, он уже не удивился бы и такому. Тогда ему еле удалось от них отвертеться: они хватали его за руки, чуть ли не рыдали и умоляли покинуть группу, уверяли его, что он самый светлый и здравомыслящий человек во всем их бесовском коллективе, и ему не поздно ещё уйти от них и покаяться.       — Тьфу ты!.. — вспомнив их бегающие, полусумасшедшие глаза, он передернулся мелкой дрожью. А, что стало бы, если б они узнали о его даре? Его б разорвали на части, небось, пока доказывали ему его святость.       В попытке отделаться от жуткой мысли, Кристоф все же сполз с кровати, осторожно встал — голова немного кружилась. Его чем-то усыпили и, возможно, головокружение — это побочка от препарата. В остальном же он чувствовал себя нормально, если не считать пульсирующей болью шишки на затылке и саднящих рук.       Пройдясь туда-сюда по комнате, он понял, что она маленькая. За углом, у которого стояла кровать, находились две двери. Одна была довольно прочная и заперта, другая лёгкая, ткни пальцем — пробьешь насквозь. За нею находился туалет с душевой кабиной.       «Гмм…раз мне создают такие условия, значит, держать меня тут собираются не один день. И, возможно, я нужен им прилично выглядящий» — подумал Шнай, оглядывая обстановку в туалетной. Унитаз, раковина, маленькое зеркало и самые простые туалетные принадлежности. «Что ж, по крайней мере как Робинзон не зарасту и коростой не покроюсь».       Подойдя к умывальнику, он открыл кран и убедился, что вода там есть. Наклонился, немного попил, потом заглянул в душевую кабину — она была стандартной. Обернулся выйти из уборной и едва не вскрикнул — в комнате, возле запертой второй двери стоял все тот же человек, которого он видел в подвале. Высокий, светловолосый в простых джинсах и темном свитере крупной вязки, он держал руки за спиной и внимательно наблюдал за ним. Кристоф мог чем угодно поклясться, что не слышал, как он вошёл. Ни щелчка замка, ни шагов, ни скрипа двери.       — Не надо на меня смотреть, словно я привидение, — проговорил человек, будто прочитав его мысли. — Выходи, разговор у меня к тебе есть.       Шнай поймал себя на том, что слышит в его речи какой-то непривычный акцент. Певучий, никак не увязывающийся с немецким языком.       — Кто ты? — выйдя, он постарался взять себя в руки и с предельно возможным в ситуации спокойствием посмотрел на пришедшего.       — Это не важно. Ты можешь звать меня Мадс. Главное, что я знаю, кто ты, — Мадс этот пристально глянул Шнаю в глаза — синее с синим, взгляды их столкнулись как две ледяные глыбы.       — Да меня в Германии уже каждая собака, наверное, знает, если она не глухая, — Кристоф попытался пошутить, но его собеседник шутки не оценил. Мрачно хмыкнул.       — Это все несущественно. Как бы ты не прятался за всей вашей пиротехникой, все равно твою истинную сущность увидят. Да и вообще, опасное это дело держать рядом нефть и огонь, — Мадс вдруг сдвинулся с места, шагнул к Кристофу, не убирая рук из-за спины. Непонятно, что заставило того дернутся больше: приближение непонятного человека или упоминание нефти. Откуда ему знать, что Крис об этом думал? Или это случайно?       Но, как бы там ни было, Мадс сбил его с толку и, воспользовавшись секундным замешательством, подошел ещё ближе. Пристально вгляделся в лицо.       — Вот, вроде обычный на вид человек. Две руки, две ноги, симпатичная физиономия. Ан нет. Не обычный. Да?       Взгляд его стал ещё жёстче, всверлился в лицо Кристофа, в глаза, в душу.       — О чем ты? Что тебе от меня нужно? — Крис попятился и наткнулся спиной на стену. От взгляда Мадса ему сделалось жутко — в нем горело маленькое, яростное, черное пламя тоже своего рода фанатизма и невозможно было сразу понять, на что он направлен. Явно не на него самого.       «Что ж, по крайней мере можно надеяться, что этот тип меня не насиловать собрался» — проскочила искровым разрядом в голове Шная испуганная мысль.       — Не бойся, Шнайдер, ничего такого, о чем мечтают другие твои фанаты и фанатки, — теперь Мадс соорудил шутку, от которой Шнаю не стало смешно. — Ты садись, я расскажу. Это не быстро.       Он показал рукой на кровать, но Крис не сдвинулся с места. Не хотелось снова получить чем-то по затылку.       — Как хочешь. Стой, если тебе так нравится. — Мадс хмыкнул, глядя на влипшего в стену парня. — У тебя есть дети?       — Нет, — Кристоф ответил тихо и мотнул головой. Какие дети? Ему в из-за своих бесконечных гастролей в принципе не получалось наладить длительные отношения хоть с кем из девушек. Как только Пауль с Тиллем и Рихой умудрились стать отцами?       — А жена?       Крис снова мотнул головой.       — Тьфу! Что ты за человек? А влюблялся хоть раз по-настоящему? — в голосе Мадса неожиданно послышался какой-то чуть ли не задорный азарт.       Шнайдер снова покачал головой. У него были теплые чувства к девушкам, но такого пылкого, страстного и рокового чувства, как порой показывают в кино, не было ни разу. Он был, похоже, слишком рассудительным для таких чувств.       — Повезло, — неожиданный азарт так же неожиданно сменился завистливым сожалением. — А меня вот угораздило. Я влюбился давно и безнадежно. Семь лет назад.       Шнай сглотнул и облизнулся, понимая, что нужно что-то сказать в ответ, но Мадс не дал. Мотнул головой и продолжил:       — Нет, не думай даже сочувственно вздыхать. Никакой трагедии тут не будет, потому что она ответила мне взаимностью. Мы поженились, переехали из Норвегии в Германию, купили красивый дом, обустроились с работой и только тогда началась трагедия. У нашей дочери обнаружили рак. Лейкемию. И следующие два года для нас стали адом. Бесконечные больницы, Бета, моя жена, практически жила там с дочерью. Химиотерапия, стерильные боксы, облучение… Как чумное гетто. Но Марта оказалась сильной девочкой, вся в маму. Держалась. Я работал, как проклятый на скорой, но денег все равно не хватало. Мы продали наш дом и переехали сюда, снова работали, жили кое-как, молились и делали все, чтобы она выздоровела.       Кристоф, боясь пошевелиться, слушал Мадса и вглядывался в его лицо … Тилль бы уже понял его до самого дна, узнал бы, что тот чувствует, но ему, Крису, приходилось довольствоваться малым. Глядя в бледное, нордическое лицо мужчины напротив он видел в нем какую-то странную мешанину: злобная радость, боль, горе… Вроде бы и увязывалось со сказанным, а вроде бы и нет.       — На удивление наши молитвы были услышаны. К концу второго года лечения ей стало легче. Болезнь отступила, началась ремиссия. Мы боялись даже радоваться первые месяцы. Но один сменялся другим, Марта потихоньку возвращалась к жизни. Были моменты, когда я думал, что, женившись на Беате я обрёк себя на страдания. Думал, что она не моя, не мне предназначалась и я из-за этого буду проклят. Но прошел ещё год, и жизнь повернулась к нам совсем другой стороной. Яркой. Счастливой. Такое бывает, когда кончается тяжёлая черная полоса. Думаю, хоть это тебе должно быть знакомо.       Крис невольно кивнул.       — Да, знакомо. Но…зачем тебе я?       — Ты не дослушал. Не перебивай. Следующие четыре года прошли как старая сказка. Мы были бедными, как церковные мыши, но я благодарил Бога и думал, что это мне воздаётся за мои страдания. Моя жена и дочь были рядом, мы по крохе восстанавливали свою жизнь. Беата оправлялась от стресса и депрессий, Марта пошла в школу, я перестал жить на работе. Мы, наконец, могли проводить время вместе. Печь пироги на выходных, гулять в парке, ходить по городу. Ты не представляешь себе, как Марта радовалась желтым листьям на деревьях, дождю и небу после стольких дней жизни в стерильном боксе. И вот тогда, в те дни я понял, что Бога в этом мире нет, а если и есть, то он слишком жестокий, чтобы ему поклоняться.       — Почему? — Кристоф зажал себе рот ладонью, когда поймал себя на слове.       — Потому, что он забрал у меня мою Беату! — голос Мадса повысился до крика, но сам он не шевельнулся. Стоял, как изваяние перед влипшим в стену Шнайдером, продолжал говорить и голос его был полон холода, какой бывает после того, как выгорит все живое в человеке. — На четвертый год она погибла в аварии. Разбилась по дороге на работу. Я не знаю, как пережил тогда ее похороны и следующие полгода. Наверное, если бы не Марта, я бы повесился. Но она подросла, ещё больше стала похожа на свою маму… сильная, умная, чуткая. Она поддерживала меня, хотя сама тоже очень тяжело переживала смерть матери, и вместе мы как-то выжили.       Шнай хотел было сказать, что это очень мужественно, сильно, но не успел. Мадс продолжил:       — Только, видимо, в самом деле Беата была назначена другому, а меня на небе прокляли за нее. Через год после смерти матери у Марты случился рецидив. Более агрессивный, не поддающийся лечению. Четырнадцать месяцев мы снова провели в больницах, но теперь это ничего не дало. Две недели назад нас выписали с направлением в хоспис. Лечить дальше нет смысла, ей осталось несколько недель. Две-три… не больше.       Глаза Мадса все так же горели, и Шнай понял теперь, что это был за огонь. Отчаяние. Боль. Бессильная ненависть к судьбе — он не смирился, нет, не остыл и продолжает бороться... Поймав себя на этой мысли, Шнайдер похолодел, осознавая свою роль в этой истории.       — Т-ты хочешь, чтобы я вылечил ее? — вопрос вырвался сам собой, Крис только после понял, что ляпнул лишнего и, возможно, не в тему, хотя…не с проста этот Мадс говорил о его необычности с самого начала. Значит, пронюхал.       — Да. Ты — ее последняя надежда.       — Откуда ты знаешь, что я…       — Ты невнимательно слушал. Я работал на скорой. Ты не помнишь уже, видимо. Когда вашему мелкому прилетело зарядом фейерверка, вы вызвали скорую…       — Да… — Крис хорошо помнил тот концерт. Тогда он освободил связанные Оливером силы, вылечил Пауля и освободил остальных.       — Вот. Я был одним из приехавших медиков и своими глазами видел, как ты это делал.       — Я думал, вы забыли…       — Такое фиг забудешь. Не каждый день встречается. Поэтому даже не пытайся отвертеться.       — Но, а если я в самом деле не смогу? — в голосе Шнайдера звякнула паника. Он никогда не сталкивался с безнадежно больными, а по словам Олли, с аурой таких людей труднее всего работать… Да и результата не даст, если не…       — Сможешь, — Мадс приблизился ещё на шаг ближе и почти соприкоснулся с Кристофом грудью. — Сможешь, если сам жить хочешь.       Он, наконец, вывел руку из-за спины и Шнай с холодеющими от страха внутренностями ощутил, как ему в живот грубо ткнулось что-то твердое.       — Мне все равно терять уже нечего… — вторая рука Мадса тоже показалась из-за спины и медленно поднялась на уровень его головы. Второй пистолет он приставил себе к виску. — А у тебя ещё вся жизнь впереди. Яркая, красивая, в твоей дружной ебанутой команде с кучей фанаток, бабла и выпивки. Тебе есть, ради чего жить дальше, так что все ты сможешь.