Das Ende

      Рихард несмотря на то, что своим звонком едва не довел Оливера до паники, вечером обнаружился дома. Ридель после возвращения от Шная еле дождался вечера и поехал к нему.       Рихард открыл ему после второго звонка в двери.       — Риха! Ты дома… — облегчённо выдохнул Оливер, едва увидел его живым-невредимым.       — Угу… дома. Где м-мне еще быть? — пробормотал гитарист, пошатнулся и схватился за стену.       Оливеру не пришлось сильно приглядываться, чтобы увидеть, насколько он пьяный.       — А? Ты чего набрался? Что случилось? Я чуть не рехнулся после твоего звонка! — несмотря на весь самоконтроль Оливер все же скорее выкрикнул эти слова, чем проговорил. Слишком много свалилось на него в один день.        Но Рихард, похоже, не обратил на его тон внимания. Вяло пожал плечами, хмыкнул, икнул и попытался сфокусировать взгляд на его лице (черт, он трезвый здорово косит, когда смотрит прямо, а у пьяного совсем глаза разъехались).       — Она меня…п-послала, — выговорил и грустно вздохнул, потупился.       — Кто? Марика?       — Угу…а кто по-твоему? Мария Магдалена?       — Вот блин… — Оливер растерянно потоптался перед открытой дверью, не зная, проситься ему зайти или нет, потом все же решился.       — Может, впустишь меня?       — У-у… — Рихард покачал головой, — Не пущу. Я хочу сам нажраться.       — А если тебе понадобится помощь? — хотя он и видел, что Круспе относительно в порядке (или в привычном беспорядке), ему не давала совесть просто так уйти.       — Н-не понадобится. Я ж сказал, я хочу сам нажраться и не надо мне в этом помогать. И вообще… — с этими словами Рих отлепился от стены и махнул рукой на Олли, — Иди. Привидение. Тебе и Ш-шнайдера хватит ик! спасать. Как он т-там кстати?       Оливер чуть изменился в лице. Просветлел, еле заметно улыбнулся.       — Заговорил.       — Ого… Круто, — Рихард насупился, вяло почесал беспорядок на голове, — Ну, если Шнай после всего смог… то и я смогу…как-нибудь поговорить с ними.       — С кем?       — С кем? Да с нею… С Тиллем. И Свеном, — он рассеянно повертел головой, сделал жест, будто отмахивается от дыма, хотя сигареты у него в этот раз не было.       — С кем? — Оливер переспросил, не поняв, кого он имел в виду.       — А-ай, тебе это не…интересно. Блядь. Надо же… насколько я сволочь, что отказался даже от его имени…       — Ты чего, Рихард? О чем ты?       — Ум-мф…забей. Мысли вслух.       — Странные мысли.       — Кто бы говорил, — Рихард хмыкнул и стал закрывать дверь, — Иди, Олли, ради всего святого. Не мешай мне ик! Справляться с экзис…эксиз…центцинальным кризисом.       Он с трудом выговорил слово и хотел было закрыть дверь перед носом Оливера, но тот не дал, сунул ногу между рамой и створкой, упёрся одной рукой.       — Рихард, не дури, прошу тебя. Ты нам всем нужен. Если хочешь напиться — напейся, но не вреди себе. Пожалей Флаке и Пауля, они ещё одного пострадавшего не вывезут. Пожалей себя.       Тут Рихард ослабил давление на двери, как-то странно наклонил голову и всмотрелся в Оливера.       — Себя? Гмм… — он ещё раз хмыкнул, потер лицо ладонью и глянул себе за спину. Там в прихожей висело большое зеркало. Долю секунды он смотрел на свое отражение, потом вздохнул и буркнул:       — Ладно… иди. Я сейчас ещё немного…выпью, съем свой ужин…и спать. А завтра приду…ик! к вам с больной головой и буду опять доставать вас…своими п-придирками. У вас тут же отпадет охота…меня жалеть.       Оливер мысленно застонал, но ответить ничего не успел. Слишком долго нужно было говорить, объяснять и доказывать пьяному, раздосадованному и обиженному Круспе, что жалеть это не просто про сочувственно охать, а про беречь, к тому же тот слишком упорно принялся отпихивать его от своей двери.       — Ну, давай, иди, Ларс! Оставь меня в покое. Ты не любишь, когда к тебе лезут, я сейчас тоже, — в голосе его прозвучала почти детская обида и Олли сдался. Отошёл, освободил дверь.       — Звони, если что! — крикнул уже почти захлопнувшейся двери. Рихард в ответ то ли ругнулся, то ли очередной раз угукнул.                     Возвращаясь домой, Оливер понимал, что просто так не уснет, в голове толпились мысли. Что происходит с Рихардом? Очередной рецидив его нездоровых отношений с бывшей Тилля со всеми вытекающими или что-то новое? За время жизни в группе ему так и не удалось сблизиться с ним больше, чем с коллегой по работе, слишком они были разными, и в другое время он, может, не переживал бы так за него, но сейчас все, казалось, пошло выбрыком. Случившееся с Крисом активировало все тревожные системы в голове и теле, и он просто не мог уже расслабиться, спокойно смотреть на такие странные ситуации.       До поздней ночи он просидел в зале перед огромным окном с видом на город, медитировал, старался разобрать мысли и успокоить чувства. Шнайдеру становится лучше. Его аура восстанавливается, пусть и в измененных цветах, раны заживают, он потихоньку оправляется от пережитого потрясения и снова может говорить. Он толком ничего не рассказал ему ничего о случившемся в том доме. Они поговорили обо всем и ни о чем, но Олли чувствовал, что так было нужно в тот момент, в том состоянии и в той обстановке для них обоих. И вроде бы все налаживается, так чего же тогда внутри все схватилось непроходящим напряжением и дрожит, будто в ожидании новой опасности? Или это уже исключительно его поврежденные реакции?       О-оох… Он глубоко вздохнул, расслабил спину, опустил плечи, согнулся, а следом развернулся из позы лотоса и лег на пол, вытягиваясь всем телом. Сосредоточился на своем дыхании, замедлил выдохи, а через несколько минут ощутил, как постепенно отделяется от тела, уплывает куда-то или летит. Потом веки смежились, в темноте под ними поплыли золотые и красные пятна и еще спустя немного времени он провалился в сон.              Всю ночь проспал на полу, проснулся поздно, почти проспал, из-за чего прилетел в студию, как угорелый, но застал там только сонного Тилля и унылого Флаке. Рихард пришел где-то через полчаса помятый, несчастный, но не настолько разбитый, каким ожидал его увидеть Оливер. И день пошел бы коту под хвост, но новость об улучшении состояния Шнайдера как-то все сгладила, к тому же Тилль неожиданно спокойно воспринял состояние Рихарда. Не бурчал на него, не делал попыток вправить мозги или возмутиться его похмельным видом.       Позже, днём во время небольшого перерыва Пауль зашёл на кухню поесть и застал там Рихарда и Линдеманна. Они сидели рядом на краю стола, пили кофе и негромко переговаривались, будто обсуждая что-то очень личное и важное. Пауль не стал им тогда мешать, подался на курилку. За едой зашёл чуть позже и весь остаток дня проходил озадаченным. Что они там обсуждали? Помирились? Судя по отсутствию криков и мирному поведению Рихарда, похоже на то.       Но изменения произошли не только во взаимоотношениях Рихи и Тилля. Вся атмосфера изменилась. Висевшее в группе незримое, но тягостное напряжение спало. Фоновое беспокойство за состояние Шнайдера, сковывавшее каждого из парней, прошло, разговаривать, общаться, находиться вместе стало легче. Никто больше не запинался на полуслове, рассуждая о том, какой ритм лучше впишется в песню под новые риффы, не зависал и не сворачивал тему, обсуждая планы на ближайшие дни, и предполагая, что по этому поводу сказал бы Крис. Не нужно было больше поправлять никого, даже себя на слове или мысли о будущем, добавляя фразу «если Шнай оклемается». Жизнь перестала выглядеть мрачной.              Следующий день прошел насыщенно. Они всем скопом съездили к Шнайдеру, убедились, что он в самом деле говорит, хотя и немного заторможено, после чего сообщили эту новость Фиалику, а вечером устроили небольшой праздник. Заказали три огромных пиццы, достали все запасы пива, собрались в студии, но в итоге не столько пили, сколько говорили обо всем. Сначала все вместе, потом стали разбредатся кто куда. Тилль и Рихард опять долго сидели на курилке, о чем-то переговариваясь. Линдеманн под конец неожиданно обнял Круспе за плечи и притянул к себе. Рихард не сопротивлялся, просто стоял, уткнувшись вокалисту в плечо, а тот размеренно и неторопливо гладил его по спине. Увидев их за этим делом, Пауль обалдел, но вмешиваться не стал. Видел, что с настроением у Рихарда что-то совсем не так, и, если все дело в Тилле — нужно дать им время между собой разобраться.       Оливер привычно говорил мало, но снова иногда улыбался. Флаке, сидевший рядом с ним, накопал каких-то книг по психотерапии, сидел прямо с одной из них за общим столом и между делом пытался найти объяснения состоянию Шнайдера, а заодно и подсказки относительно того, как с ним общаться теперь. Время от времени он что-то показывал Оливеру в той книге, тот читал, иногда кивал головой, иногда пожимал плечами.       Праздник получился скорее не праздником, а обычным днем, только с большим количеством пива и еды. Пауль вообще под конец выпал из диалога, растерянно побродил по студии, потом пристал к Эммануэлю, который на удивление не уехал сразу, а остался с ними и тоже вроде как сидел без дела. Фиалик соседству Пауля не обрадовался, но ругаться или убираться подальше от него не стал. Как-то удрученно, грустно глянул на него и спросил:       — И как оно тебе живется так? Когда знаешь, что можешь любого заставить плясать под свою дудку?       Ландерс беззаботно пожал плечами, скривил моську в недоумевающей мине.       — Не знаю, а как должно быть по-твоему?       Фиалик мрачно глянул на него, нахмурился.       — Не знаю, — буркнул, почесал нос, — Меня бы заедала совесть, если бы я всем подряд внушал то, что мне хочется.       — Нууу, наверное, меня она не заедает как раз потому, что я всем подряд все подряд не внушаю, — Пауль улыбнулся своей яркой, шутовской усмешкой, сощурился, но взгляд стал серьезным.       — Да ну? — Эму не в состоянии был поверить в правдивость услышанного. Зная характер Пауля, зная его тягу к приколам и приключениям он просто не мог себе представить, что он не пользуется таким даром в угоду своим прихотям.       — Ну да. Эму, если бы я позволял себе делать все, что мне приспичит, я бы нахрен развалил группу, довел родных до инфаркта, а половину города, да что там! все города, где мы побывали, поверг бы в хаос и преступность, — он сказал это с таким серьезным видом, что Фиалика пробрало дрожью. Заметив это, Пауль подмигнул ему, потом вытаращил глаза и состроил жуткую рожу.       — Бу, — сказал тихо и даже лениво. Ткнул его пальцем в плечо.       — Тьфу ты, засранец! — Эммануэль мотнул головой, сам ткнул Ландерса в плечо и порывисто встал. — Ну тебя нафиг с твоими приколами.                     Дальше жизнь покатилась своим чередом. Близилось Рождество, все постепенно начинали погружаться в предпраздничную суету, размышляли по поводу подарков, то и дело мотались куда-то… Шнайдер не участвовал в этой вакханалии. Несмотря на улучшение состояния врачи не обещали выписать его до Рождества. Плечо у него заживало, но они не решались его отпустить из-за риска осложнений с дыханием на фоне отравления дымом и общего истощения организма. Шнайдер не особо был разочарован этим обстоятельством. Он чувствовал себя изрядно потерянным.       Парни приезжали кто-то чуть ли не каждый день, отец с матерью на время тоже переехали в Берлин, чтобы иметь возможность проведывать его, сестра приезжала… Они все находились рядом, старались проявить внимание, заботу, поддержать, но он будто вымерз изнутри. Мог говорить, снова мог общаться с ними, но никаких ярких эмоций не испытывал и понимал, что попросту не сможет включиться в праздник. Не сможет разделить всеобщей радости и веселья, адекватно отвечать окружающим с такими же эмоциями. У него порой не было сил поздороваться с парнями-пожарными из соседней палаты, которых привезли с похожими травмами после обвала в горевшем доме и подселили рядом с ним, не то, что с радостным и счастливым видом поздравлять, а тем более высказывать какие-то красивые, теплые пожелания. Ему хотелось тишины, покоя и домой. Только куда «домой» он не знал.       Ехать к родителям он точно не хотел — они замучают его с вопросами о случившемся и своими попытками заботиться или оберегать его покой. Думая об этом, он начинал понимать персонажа из книги о Первой Мировой, который вернулся домой с фронта и ему невыносимо было находиться в родительском доме.       Возвращаться в свой дом он тоже не хотел. Район, который он выбрал за его тишину и относительное спокойствие, теперь казался тухлым болотом, в котором его поджидают мерзкие гады. Проситься домой к кому-то из парней было неудобно, ибо у всех свои дела и семьи.       В непонятном, подвешенном состоянии проходили дни.       — Спасибо тебе, Олли, что не спрашиваешь ни о чем, — сказал он как-то Риделю, когда тот приехал один. — Поговори с нашими, скажи им тоже, чтобы не спрашивали. Я как решусь — сам вам все расскажу.       Впечатления и эмоции были еще слишком острыми и тяжелыми, чтобы вспоминать все заново.              Кроме раммов к нему заглядывали соседи по отделению, с которыми он мог недолго поболтать о делах больничных будней, в коридорах он порой встречал людей, которые его узнавали, но, видимо, он выглядел настолько хреново, что они не решались к нему подойти и заговорить. Не мог же Фиалик и его лечащий врач всем запретить к нему приставать?       На Рождество к нему по очереди приехали Пауль, Оливер и Флаке, привезли кучу вкусностей, мелких и не очень подарков, новый телефон, а еще непонятное ощущение замешательства. Он видел их эмоции, знал, что они не притворяются, не пытаются обмануть его, понимал, что должен взаимно чувствовать что-то яркое, но его радость была какой-то выгоревше-бледной.       Вечером, когда уже все разошлись, он написал Оливеру большое сообщение, в котором просил его не обижаться на собственную холодность и пытался описать свое состояние.       «Я понимаю, что должен по идее радоваться вам и тому, что живой, но у меня не получается. Я не знаю, как это изменить» — говорил он в самом конце письма.       «Не вини себя, Крис. У тебя сильно изменилась аура, это значит, что в организме, в твоей нейробиологии что-то изменилось после случившегося. Это не на уровне энергии, ее изменения уже вторичны, что-то именно в теле. Я пока сам пытаюсь понять, что именно, и не могу объяснить, но, если тебе интересно — в следующий раз постараюсь привезти пару книг, которые Флаке откопал по этой теме, будем разбираться вместе. Главное не ругай себя за то, что сейчас чувствуешь. В твоем состоянии это естественно. Наши вроде понимают. Во всяком случае Пауль и Флаке не обижаются. Переживают только, что ты такой худой и бледный».       Сообщение заканчивалось подмигиваюшим смайлом. Шнайдер, увидев его, тоже улыбнулся.       «Ну, ладно Пауль. Куда Флаке переживать?» — написал он Оливеру и прицепил в конце ржущего во весь рот желтомордого значка.       Олли возблагодарил тех, кто придумал эти штуки. В переписке тяжело было распознать эмоции человека, а эти рожицы давали хоть какое-то представление об их наличии. Шнай смеялся. Или хотя бы понимал, что смешного есть в ситуации, и это было уже лучшим исходом, чем если бы он совсем захлопнулся в себе и ни на что не реагировал.              Неделя после Рождества прошла для Криса суетливо. Его готовили к выписке, отправляли то на одно, то на другое обследование, выписывали и объясняли разные назначения, он несколько дней ходил к специалисту по лечебной физкультуре, тот рассказывал, как делать упражнения, чтобы восстановить работу плеча и руки, а под конец всего этого его отправили к психологу. От такой новости Шнай изрядно испугался — что он спросит? На что будет смотреть? Но пожилая фрау с труднопроизносимой фамилией только спросила его, как он себя чувствует, как настроение, дала заполнить два огромных опросника, после чего долго их проверяла, писала что-то в его карте, и, наконец, закончив, вручила ему его бумаги с приколотым сверху листом. На нем были написаны телефоны службы психологической помощи и адрес почты доверия.       — Если почувствуете, что вам нужна помощь — обращайтесь в любое время дня и ночи, — с профессиональной мягкостью в голосе сказала она и отпустила его.       Уходил он от ее кабинета на ватных ногах и с на удивление дурацкой мыслью в голове «вроде мимо».              Забирать его из больницы в этот раз должен был Оливер. Он сам вызвался, но в группе никто против не возражал. Все уже привыкли к их взаимоотношениям и даже не пытались делать вид, что обижаются, если Шнай общался с кем-то меньше, чем с Олли. У них в самом деле была какая-то чуть ли не ментальная связь друг с другом. Общие интересы, общие странности, только характеры были совершенно разными.       Когда Олли забрал Криса, и они приехали в студию, сидевший там Пауль, Риха и Тилль неожиданно для себя поняли, что теперь и это стало схожим. Шнайдер зашел как-то неуверенно, скованно. Оглядывался по сторонам, трогал рукой стены, двери в студии, казалось, даже принюхивался. Такое поведение было бы неудивительным для Олли, который, казалось, вообще мир воспринимал как-то иначе, чем остальные, но у Шнайдера это выглядело обескураживающе.       — Ну, привет. Я вернулся, — сказал он негромко и развел немного руки в стороны, когда зашел в большую комнату, где они отдыхали. Пауль вскочил со своего места, кинулся к нему.       — Шнайдер! Наконец-то! — он кинулся ему на шею и обнял, пытаясь повиснуть на его плечах. Крис охнул.       — Пусти, Полик! Я пока так не могу, — прошипел, стараясь без вреда для обоих стащить с себя Ландерса. Подошедший Рихард ему помог в этом.       — Привет, Шнай, — он тоже обнял драммера, но многим осторожнее, а потом зачем-то провел рукой у его плеча и лица, заглядывая в ауру.       — Капец… — невольно вырвалось у него.       Шнай криво усмехнулся.       — Угу. Олли говорил примерно так же.       — Что я говорил? — Ридель копался с замком, закрывая дверь, немного застрял и теперь, когда зашел ко всем, оказался не в курсе сказанного.       — Да аура, — Крис неопределенно пожал плечами, подвигал пострадавшей рукой.       — Ммм…       — Так, народ, чет вы не туда говорите и думаете. Наш Шнайдер вернулся, пустите его домой, что вы встали все, как вестники чумы перед воротами? — Тиллю ни разу не понравилась натянутая атмосфера между парнями, и он решил ее хоть как-то разрядить.       — Чего это сразу чумы? — оглянулся на него Пауль и удивленно вытаращил глаза.       — Потому, что с таким видом, как у тебя, раньше люди стояли перед чумным селом, не пуская туда приезжих, — он подошел и потрепал сначала Пауля по макушке, потом оттеснил Риху и сам осторожно обнял Шнайдера (черт! Даже в куртке чувствуется, насколько он стал тощим), — Ты согласен, Шнай?       Шнайдер неопределенно пожал плечами, поджал губы и округлил глаза, давая понять, что не уверен, согласен ли он со сказанным.       — Ну ладно, фиг с ним. Проходи, мы тебя заждались, — Рихард легонько подтолкнул Криса в спину, чтобы тот заходил, но тот не сразу сдвинулся с места. Еще пару секунд постоял, ошалело озираясь по сторонам, потом оглянулся на Оливера, который стащил с себя куртку и тоже хотел заходить, потом вдруг порывисто кинулся к Тиллю, обнял его, неловко, одной рукой попытался схватить еще стоящего рядом Риху…       — Кто-то хочет обнимашек, — ляпнул тот, поймал Пауля, тот — Оливера и они все скопом уже обняли Шнайдера.       — Блин, мужики…если б вы знали, как я рад вас всех видеть, — пробормотал он, утыкаясь лицом в плечо Тилля. Тот был ближе всех.       После того, как его отпустили, Шнай покрасневший и почему-то очень смущенный побрел ходить по студии.       — А где Флаке? — зайдя в комнату, где они играли, он увидел его синтезатор и удивился. Только сейчас дошло понимание, что одного из них не хватает.       — Скоро приедет. Он поехал за каким-то сюрпризом, — ответил ему Пауль и хитро усмехнулся.       — Чего он уже задумал?               Пока ждали возвращения Лоренца, Пауль спросил, хочет ли Шнайдер есть, предложил ему чего-то разогреть, но тот отказался. Есть не хотелось. Чтобы хоть чем-то заполнить время и неловкое молчание, которое грозило повиснуть среди всех от непонимания, о чем можно говорить, Пауль начал рассказывать о случившемся у него дома.       Рихард поддержал его, тоже рассказал, где умудрился отравиться едой в городе, потом разговор как-то сошел на тему качества еды и обслуживания в разных заведениях. В тему еды Тилль рассказал, как в одном из городов Франции в ресторане из любопытства заказал какой-то жутко дорогой снеди, а ему принесли на большой тарелке ложку непонятной пакости, которая воняла протухшим сыром. После этого Рихард поделился своим опытом употребления шведской квашеной селедки, за что Пауль обозвал его суицидником-извращенцем, а Тилль посоветовал в следующий раз еще попробовать хаукарля, чтобы уже точно было с чем сравнить впечатления. Оливер и Шнай только слушали, улыбались, но сами ничего не говорили.       Когда приехал Флаке все сначала не поняли, чего он так долго копошится в коридоре и не может закрыть за собой дверь, а когда вышли посмотреть, чего там такое у него — изрядно обалдели. Кристиан притащил огромного, чуть ли не в половину своего роста, плюшевого японского кота.       — Охренеть, Флаке…это зачем? — первым от удивления оправился Пауль и спросил о назначении огромной хреновины.       — Это тебе, Шнай! — неловко удерживая перед собой странно расставившего согнутые лапы кота, Кристиан протянул его Крису. Тот рот разинул от неожиданности.       — Пошли покажу, как пользоваться.       Любопытно и непонятно было всем, поэтому наверх, на второй этаж пошли все вместе, не только Шнайдер.       — Смотри, с этой штукой тебе будет удобнее спать, — он уронил кота на широченный диван, сам влез сверху и быстро улегся так, что одна сторона кошачьей тушки и лапа оказались у него между колен, а руками он полностью обхватил эту часть кота и даже умудрился пристроить на нем голову, — Ты сможешь спать на боку и не прищемлять себе руку или ногу.       Для наглядности Флаке пошевелил рукой, на которой лежал, потом шустро сел, подвинулся к стене, откинул на нее игрушку и следом сам на нее откинулся. В таком положении он сидел между задних лап кота, а передние обнимали его за плечи.       — Так можно сидеть и думать, что тебя кто-то обнимает, если тебе будет одиноко. А можно еще так сделать, — он повернул кота на бок и получилось, что обе части тушки обнимали его с боков и одновременно поддерживали руки в локтях, — Если будешь лежа читать, тебе будет на что опереть руки. Вот.       Закончив с объяснением, Кристиан встал, поправил растрепавшиеся волосы и выжидающе глянул на окруживших его парней. По выражениям их лиц он понял, что до них дошло назначение игрушки, но все равно им было еще смешно и они были изрядно ошарашены.       — Спасибо тебе, Флаке, — Шнайдер, которому предназначалось сие японское чудо, все так же смущенно, но привычно-светло улыбнулся, протянул к нему руки, — Но давай сейчас я лучше обниму тебя.       Флаке не стал сопротивляться. Они еще раз все дружно обнялись, потом какое-то время смеялись и обсуждали, как Лоренцу пришла в голову такая идея и где он достал этого жуткого кота, после чего, наконец, отпустили Шнайдера, и он смог спокойно пройтись по студии. Пауль и Олли украдкой за ним наблюдали и, если Олли понимал, что делает их барабанщик, то Пауль только озадаченно почесывал затылок и покусывал губу, глядя как Крис обходит все комнаты, трогает разные вещи, щупает, вглядывается и принюхивается.       — Олли, в него что, дух Росомахи вселился? — после нескольких минут таких наблюдений он все-таки не выдержал и спросил.       — Нет. Так он вспоминает, как это быть живым, — Олли ответил привычно тихо и с какой-то загадочной тьмой в глазах.       — Что с ним случилось, Олли? Он тебе так и не сказал? — подошедший сзади Тилль заставил Ларса вздрогнуть.       — Нет. Еще не время. Не торопите его, дайте привыкнуть к миру снова.       В голосе Оливера проскользнуло что-то странное, тревожащее. Вроде бы все понимали, что Шнай тяжело пережил случившееся, но трудно было понять, почему он так ведет себя. И Рихард, и Пауль, и даже Тилль с Лоренцем ожидали другой реакции. Думали, что Крис обрадуется, когда вернется в студию, кинется первым делом к своей установке, как это было в прошлый раз, но он только ходил туда-сюда, как привидение, оглядывался, будто не узнавал окружающей обстановки и трогал все, до чего мог дотянуться.       Когда зашел в комнату, где они играли, тоже по очереди прикоснулся к гитарам Пауля, Рихи и Оливера, что-то тренькнул на синтезаторе Флаке и только потом дошел до собственного места и уселся за барабаны. Оливеру захотелось подойти к нему ближе, заглянуть, что творится с его аурой — по идее Шнай своими действиями по крохе собирал недостающую ему энергию со всех предметов в студии. Инструменты были особенными, поэтому он на них задерживался дольше всего. К гитаре Пауля прикасался как к чему-то очень горячему. Несколько раз, но на короткие мгновения. Рихину взял в руки, повертел, погладил и положил на место, басуху Олли поднял с пола, положил на небольшой столик, стоявший в комнате, и просто прижал к ней ладонь, постоял так немного. За барабанами у себя сначала просто сидел, разглядывал все, потом тоже по очереди прикоснулся к каждой части, прислушиваясь к себе, потом взял палочки и будто для пробы, легко постучал по тарелкам. Прислушался к звуку.       Рихард тоже заглянул в комнату.       Шнай начал играть. По началу простой, медленный ритм, но постепенно он усложнялся, ускорялся и разворачивался во что-то медитативно-повторяющееся и залипательное. Ему трудно было делать резкие движения левой рукой, взмахивать обеими, поэтому он старался двигаться осторожно и плавно. Оливер все-таки подошел к нему, почти тронул за плечо, заглянул иначе — что-то изменилось. Может, белая середина его ауры засветилась ярче, может цвет фиолетово-черных краев стал гуще, но она выглядела иначе. Контрастнее. Шнай не отреагировал на его прикосновение, продолжил играть, похоже, сам залип, да еще и других втащил. Кроме Рихарда теперь на него смотрели Пауль, Тилль и Флаке. Внимательно, будто зачарованные, ловили каждое его движение.       «Совсем, как Риха тогда», — подумал Оливер. Но тогда Шнай играл Alter man и это было по-настоящему магнетическое зрелище. Сейчас у него получалось что-то неопределенное, повторяющееся, шаманское, и играл он совершенно не так, как обычно. Не было той перехлестывающей через край эмоциональности или серьезной сосредоточенности, он скорее был погружен в себя и не излучал вовне, а вбирал в себя энергию окружающего пространства.              Хотя глаза Шнайдера и были закрыты, он ощущал присутствие Оливера рядом и парней чуть дальше. Чувствовал на себе их взгляды, чувствовал их замешательство и любопытство, но еще больше его захватывала атмосфера в студии. В доме Мадса она была как вода в тухлом болоте, в больнице — как в соленом море, куда еще сливают свои отходы пара нефтекомбинатов. Находиться ней было невероятно тошно. Теперь его словно отмыли от всей налипшей пакости и с головой окунули в чистый, прохладный источник. Он мог погружаться в него, вбирать в себя, пить, дышать и не травиться и это было непередаваемо восхитительно. Даже когда плечо уже начало откровенно болеть, а руку было тяжело поднять даже на уровень груди, он еще какое-то время играл, пока окончательно не выбился из сил и одновременно не насытился.       Уронил руки с палочками на колени, открыл глаза и пьяно улыбнулся, оглядывая собравшихся рядом парней.       — Вы чего? — он искренне удивился их любопытство. Чего они не видели в том, как он играет?        — Ты светился в обратную сторону, — ляпнул первое, что пришло на ум Паулю. На него обалдело посмотрел Флаке, Тилль и Рихард переглянулись между собой. Оливер, выйдя из-за его плеча, озадаченно покусывал губу и хмурился.       — Скорее, поглощал свет, — проговорил он, вглядываясь в Шнайдера. — Ты как себя чувствуешь?       Крис растерялся.       — Да…нормально вроде. Рука с непривычки болит… а так… — он пожал плечами, — Не определюсь. Получше вроде. Тут атмосфера хорошая…       Никто не нашелся, что ему ответить.       Некоторое время они озадаченно переглядывались, потом свели разговор на что-то повседневное. Потом Флаке притащил сверху игрушечного кота, предложил Шнайдеру посидеть с ним на диване, отдохнуть, но тот не согласился и попросился отпустить его домой. Потому, как сам пока управлять машиной не мог, да и его собственная еще была где-то в полиции, он попросил Оливера отвезти его.              Когда попрощались со всеми и уселись в машину, еще какое-то время посидели молча.       Олли собирался с мыслями и впечатлениями от увиденного, Шнайдер тоже приходил в себя после контраста атмосферы студии и предыдущих мест нахождения.       — Теперь в группе два странных персонажа, — натянуто усмехнулся Шнай, когда понял, что снова может что-то сказать.       — Ничего, для разнообразия тоже нужно, — поддержал его Оливер. Еще немного помолчали.       — Тебя домой отвезти? — даже не глядя на Шнайдера, Ларс чувствовал его неопределенность относительно того, куда ему податься.       — Н-не знаю… Не уверен, — Шнай прикрыл рот рукой, нахмурился, потом почесал макушку. — Блин, Олли, ты и так для меня столько всего делаешь…мне стыдно проситься к тебе домой, но остальные меня к себе не пустят.       Он попытался усмехнуться, но получилось скомкано. Оливер ничего не сказал. Осторожно тронул его за руку повыше запястья, сжал и тихо ответил:       — Шнай, после всего случившегося мне будет стыдно не пустить тебя к себе.                     — Шнайдер поселился у Оливера, — на следующий день сообщил Тиллю Пауль. Тому все рассказал Флаке, а этому позвонил сам Олли и попросил помочь перевезти некоторые вещи Шнайдера к себе домой.       — Не удивительно. После того дурдома, что случился с ним в том гадючнике, я бы тоже не захотел туда возвращаться, — Линдеманн был еще дома и доедал нехитрый завтрак, когда ему позвонил Пауль, поэтому ответил с набитым ртом, — Или ты думал, он к тебе попросится домой?       На этих словах он не смог сдержать усмешки. За пару дней до возвращения Шнайдера жена обрадовала Полика тем, что он скоро второй раз станет папашей.       — Да ну, ты чо. Куда ко мне. Олли у нас человек свободный, к тому же эта их химия…куда там нам, простым смертным, — в голосе Ландерса послышалась попытка показаться обиженным.       — Ну, вот и не пищи. Пусть живут. Оба чуть с катушек не слетели, дай им прийти в себя. И вообще, похоже, нам всем пора в долгосрочный отпуск в разные страны.       — О! Эта идея мне нравится. Надо подкинуть ее Фиалику.       — Определенно надо.                     Но с этим как-то сразу не сложилось. На носу был новый год, Эммануэль уехал к родным, раммы тоже замотались сначала с переездом Шнайдера, потом в очередной праздничной суете, но никто в это время от них ничего нового и не требовал. Шнайдеру еще тяжело было двигаться, да и вообще всем было не до того… праздники.       Новый год они встречали всем скопом. Пауль с женой и сыном, Тилль с дочкой, Флаке с подругой (или уже невестой, фиг поймешь, тоже тихушник) и Оливер с Крисом собрались в одном из больших развлекательных центров в городе. Там была куча аттракционов для детей, да и для взрослых, разные игровые площадки, компьютерные залы, бассейн с резиновыми шариками… Собравшись, как договаривались, в холле этой махины, раммы изрядно удивились отсутствию Рихарда. Прождали его с полчаса, потом собирались звонить ему, но тот как раз торопливо заскочил в раздвижные двери, причем не один, а с Кирой вместе.       — О, детеныш дикобраза! — радостно воскликнул Флаке, завидев девочку. Та, держась за руку Рихарда, смущенно и широко улыбнулась.       Нелле дернула за руку Тилля, тот глянул на нее.       — Ты уговорил их помириться? — спросила она.       Линдеманн пожал плечами.       — Нет. Я тут не при чем. Это все Рихард. Он самостоятельно так решил.       — Круто! Теперь она сможет нормально общаться с ним.       — А с тобой? — Тилль глянул на дочку внимательно, с долей беспокойства в глазах. Они раньше не дружили…       — А чего со мной? Она — моя сестра. Значит, будем пытаться дружить, — она пожала плечами и скрестила руки на груди.       — Привет, банда. Опоздал. Еле вылезли из пробки, — подошедший Рихард поздоровался и стукнулся по очереди кулаками со всеми в знак приветствия. Нелле и Кира повторили жест взрослых.        Тилль заметил и усмехнулся. Пауль тоже.       — Ну, что с них взять? Родная кровь. Или нефть. Что там у них? — Пауль ткнул в плечо Рихарда, тот его в ответ.       — Сам ты родная нефть. Пошли праздновать.              И праздник вроде даже как удался. Дети накатались, набегались, наигрались до упаду, получили подарки от Санта-Клауса, объелись сладостями и заснули в детской зоне, не дождавшись двенадцати ночи. Их родители и все взрослые тоже, наконец, без всяких страхов, беспокойства, проводили время вместе. Сначала забрели в боулинг, потом на танцпол, потом Пауль и Рихард умотали в караоке, решили перепеть какого-то парнягу, который уже третью песню пел и им все восторгались, Тилль с Нелле и Кирой застряли в зале с видеоиграми, Флаке с подругой, Олли и Шнайдер остались в кафетерии и просто сидели, доедая пряный пирог с горячим пуншем. Лоренц с Дженни рассуждали, чего бы заказать еще поесть или выпить, Оливер с Крисом наблюдали за окружающими. Кафе находилось на втором этаже, оттуда открывался вид на первый, на суетившихся там людей, на наряженную и сияющую огнями елку, на торговые отделы, мерцающие ярким светом…       — Хорошо тут. Вроде и со всеми, и в то же время не в этой круговерти, — негромко сказал Шнайдер, наклоняясь к Оливеру. Играла музыка, приглушала голоса людей и это вместе с пространственным разделением создавало ощущение некой уединенности.       — Тебе не хочется такого веселья? — Олли тревожно вгляделся в лицо Шнайдера. Вроде бы он сам согласился пойти сюда, никто не настаивал, но, получается, ему этого не хотелось?       — Не знаю. Не могу определиться. Мне это как-то…безразлично, — он пожал плечами. Лоренц встал, пошел к барной стойке что-то заказать, Дженни достала зеркальце из сумки, стала подкрашивать губы. — Давай отойдем.       Он показал Оливеру на перила террасы, нависающей над нижним залом.       Они встали, подошли туда. Некоторое время Крис молчал, смотрел вниз на людей, на детей, хмурился все больше и больше, чего Оливер не мог не заметить.       — Тебя утомляет этот шум? — он знал по себе, как иногда выматывают компании и шумные праздники, но Крис с ним не согласился. Чуть заметно качнул головой, потер шрам, оставшийся на лбу после рассечения, еще немного помолчал, будто подбирая нужные слова.       — Мне тяжело смотреть на детей, — наконец, выговорил и повернулся всем телом к Олли. — Особенно на девочек. Я начинаю вспоминать ее, думать, что она уже могла быть там, среди них, играть с ними, а теперь лежит в могиле.       Оливер сочувствующе вздохнул, приобнял Шнайдера за плечи.       — Понимаю, это тяжело. Но это пройдет со временем. Ты не виноват ни в чем.       Шнайдер вздохнул, ощутимо напрягся под его рукой. Помолчал.       — Знаешь, Оль, я понимаю это. Умом понимаю, что ничего не мог изменить, но сердцем, чувствами…не могу простить себя, — выговорил как-то деревянно, ссутулился, крепче вцепился в металлические перила. Олли мягко погладил его между лопаток и вниз по спине. Чувствуй, Шнай! Ты здесь.       — Это не быстрое дело, так уж мы устроены. Если хочешь — я постараюсь тебе с этим помочь. Или отведу к своему психотерапевту, с которым сам работал, когда… — он запнулся, хмыкнул, — Ну, ты помнишь. Давно было, но этот мужик живой и до сих пор работает. Хороший дядька.       — Олли… — Шнайдер неожиданно улыбнулся и заглянул Оливеру в лицо, — Я думаю, не надо доводить этого хорошего дядьку до кондратьи. Если я расскажу, из-за чего все началось, а тем более покажу, как это работает, его увезет скорая, причем сразу в морг. Я помочь даже не успею.       — Блин. В самом деле, — Оливер сам нерадостно усмехнулся и покачал головой. — Прости. Чет я, наверное, лишнего выпил.       — Нормально, — Шнай уже сам обнял Олли, но только за бок. Неудобно было поднимать руку, а тот стоял как раз слева от него.       — Если захочешь поговорить — я тебя всегда выслушаю. Если чего, можно еще и Тилля попробовать уболтать. Он, видя со стороны, может помочь разобраться с эмоциями.       — Оу, нет-нет. Спасибо. Я, пожалуй, еще не настолько очухался, чтобы взяться за это, — Крис смущенно улыбнулся, опустил руку и снова как-то сжался весь. Приподнял плечи, нахохливаясь.       — Хорошо. Как скажешь. Тогда, может, пойдем посмотрим, чего там Лоренц с Дженни заказали? Может, там есть что-то вкусное?       — Пойдем. Вкусное — это хорошо. Помогает понять, что ты живой еще. Странно, да?       — Ничего странного. Твои ощущения помогают тебе установить связь с действительностью, — они отошли от края террасы, пошли обратно к столику, негромко переговариваясь между собой.                      В ту ночь они вернулись домой далеко за полночь. Долго не могли уболтать детей расходиться, Эмиль, Кира и Нелле не хотели расставаться и ехать по домам, предлагали заночевать то у Пауля втроем, то у Тилля, в итоге Рихард отважно согласился пустить всех детей полка, а заодно и Линдеманна к себе. Чего ему было торчать одному дома? Его мать после Рождества уехала на лечение в санаторий и деваться ему толком было некуда.       Обрадованные таким делом Пауль и Ари поспешили домой, Флаке им ехидненько вслед поулыбался, поязвил, что и так уже пополнения ждут, но Ландерс не отреагировал.       Шнайдер и Олли тоже отправились к себе. Измотанные оба они кое-как искупались, переоделись и рухнули спать, а когда проснулись — было далеко за полдень.       Начался новый год.              Шнайдер, спавший в зале на большом диване перед панорамным окном, когда проснулся, долгое время лежал, бездумно глядя на притихший после бурной ночи город внизу.       Потом сел, завернулся в одеяло — в квартире у Олли было прохладно, еще какое-то время посидел так.       Ларс ходил тихо, к тому же Шнай был еще сонным и задумался, поэтому не заметил, как тот появился в комнате. Вышел из спальни, как привидение, и неслышно подошел.       — Ой… — обернувшись на движение сбоку, Шнайдер вздрогнул, — Привет. Не спишь?       — Нет, — Оливер тоже сонный, в сером спортивном костюме из теплой, мягкой и тонкой ткани в самом деле был похож на большущее, длинное привидение, — С новым годом тебя.       Он улыбнулся и протянул Шнаю что-то небольшое, прямоугольное, завернутое в синюю с золотыми искрами бумагу.       Крис смущенно принял подарок, повертел в руках, пытаясь угадать, что внутри, потом еще более растерянно глянул на Оливера, пробормотал:       — Блин. А мне тебе и подарить нечего, — на высоких скулах его и на шее от смущения проступили пятна румянца.       Оливер обошел диван, сел рядом со Шнаем, уперся локтями в колени и глянул на него с какой-то невыразимо светлой грустью в глазах.       — Я свой подарок уже получил.       — А? — Крис не понял, о чем он, — Какой?       — Да вот сидит, — Оливер легонько щелкнул Шнайдера пальцем по носу, — Не хочет признаваться.       — Блин, Олли! Это не серьезно, — Шнай улыбнулся, мотнул головой.       — Еще и как серьезно, Крис. Не помню, говорил я тебе или нет. Старик Ранбир мне сказал как-то, что пока я не передам то, что сам узнал, другому, я никогда не обрету покоя. Ты согласился принять от меня эти знания и свой дар, и уже этим исцелил меня. Чего было дальше — ты и так помнишь. Поэтому то, что ты живой и сидишь тут, рядом со мной, это самый большой подарок, о каком я мечтал последние недели.       — Я тоже, — Шнай отложил подарок на постель, повернулся всем телом к Оливеру и неожиданно обнял его, — Страшно было думать, что помру и больше тебя не увижу. Никого из вас. И вообще белого света не увижу.       По спине его прошла дрожь.       — Тебя там что, в подвале держали? — невольно вырвалось у Оливера.       — Нет. Просто в запертой комнате без окон. Я не видел света, не понимал, где нахожусь. Мадс этот боялся, что я узнаю место и сбегу.       — Получается, да, — Олли осторожно отстранился от Шнайдера, отпустил его, но не встал. Остался сидеть рядом.       — А что там еще было?       — Ничего. Запертая комната. Как дешевый номер в гостинице. Какие-то ступеньки. Он завязывал мне глаза, когда отводил к своей дочке, я не видел ничего, — Шнай вздохнул, поймал себя на мысли, что смог об этом заговорить, все опять случилось само собой и пока ничего в нем не противится этому. Олли тоже, видимо, понял это, снова спросил:       — Он хотел, чтобы ты вылечил его дочку?       — Да. У нее была какая-то онкология в последней стадии. А он был одним из медиков, что пришел, когда Полику фейерверком прилетело, помнишь? Он видел, как я вылечил его.       Олли хорошо помнил тот случай.       — Угу. И как ты согласился? Он угрожал тебе?       — Да. У него были пистолеты. Он сначала говорил, что убьет меня, если я откажусь, потом передумал, решил ограничиться тем, что прострелит мне позвоночник. Чтобы я не сдох, но и жить нормально тоже не мог больше.       Шнай сказал это неожиданно спокойным, усталым голосом, а Оливера продрало изнутри морозом.       — Ужас. Он, видимо, совсем псих.       — Где-то около того, — Шнай начал нервничать. Снова взял в руки то, что подарил Оливер, стал вертеть в пальцах, царапать обертку.       — Если не хочешь дальше говорить — не нужно, — Оливер не мог не заметить этого изменения.       — Не хочу. Не теперь. Пусть этот год начнется спокойно, — Крис не знал, куда деть руки и взгляд. Отводил глаза, разглядывал складки одеяла у себя на коленях, длинные ворсины ковра на полу, редкие машины на улице внизу. Что угодно, только не смотреть в глаза Оливеру. Он странный. Он молчаливый. Он замкнутый, но теперь он такой понятный. Теперь все причины его поведения, осторожности и скрытности стали не то, что понятны, он испытал их на собственной шкуре. Когда резкие звуки заставляют вздрагивать, когда собственные эмоции хочется отключить напрочь, ибо это лучше, чем их чувствовать или бояться потерять контроль над ними. Когда попросту не знаешь, что сказать другим людям, потому что у самого в голове и в груди или в душе завелась необъяснимая пустота, которую ни деть никуда нельзя, ни высказать, потому что ты не понимаешь, что она представляет собой.        Оливер ничего ему не ответил. Молча притянул к себе, они прислонились друг к другу плечами и головами и так, бок о бок, просидели в молчании довольно долго, наблюдая в окно за вялой жизнью на улице внизу.              На следующий день они медитировали. Шнай решился и разрешил Оливеру понаблюдать за его аурой, пока он сам будет в состоянии нидры. Олли помог ему устроиться удобнее на диване, подождал, пока он умостится, потом начал медленно погружать его в состояние покоя и расслабления. Крис воспринимал все спокойно. Лежал, вытянувшись всем телом, дышал спокойно, когда Олли переводил его внимание на разные части тела, не пытался шевелиться. Где-то на середине медитации, когда Шнай совсем расслабился и провалился в пограничное со сном состояние, Оливер протянул к нему руки и, не прекращая инструкции, стал его осматривать. Все оказалось, как и прежде. Первые слои ауры, астральный и ментальный, изменили цвет. Это не было похоже на внешнюю грязь, какую он видел у некоторых людей, что прилипло и можно стереть, это не было похоже и на те дыры, какие он залечил с помощью красок и мантры, когда Шнайдеру в туре кто-то позавидовал или сглазил. Это выглядело как полное изменение его внутренних свойств. То, что он и подозревал.       Он заказал книги по этой теме и еще одну для Шнайдера, которую давно ему обещал, и теперь ждал их.              Пришли они к концу первой недели января. Курьер пришел как раз в то время, когда и Шнай, и Оливер были дома, вручил встретившему его Олли небольшой деревянный ящик посылки, попросил расписаться в каком-то бланке и ушел.       Олли с коробком вернулся в квартиру.       — О, чего это тебе привезли? — его обрадовала реакция Криса. Он, как и раньше, с любопытством кота, сующего нос во все щели, подошел сбоку и заглянул в коробок. Но тот был закрыт, — Это новый чай?       — Нет, это книги, о которых я тебе говорил. Сейчас, подожди, найду, чем открыть ящик, увидишь, — Оливер поставил коробок в зале, а сам пошел в коридор, залез в антресоль одного из шкафов, начал там копаться в поисках нужного инструмента.       Шнайдер решил сделать проще. Пошел на кухню, взял нож покрепче и, вернувшись, попытался отковырнуть крышку ящика ножом.       — Шнайдер, ты варвар. Я этим ножом только овощи режу, — Оливер зашел в комнату через пару минут с чем-то вроде карманной фомки в руках, увидел, чего творит Крис и попытался возмутиться. Тот, как маленький нашкодивший ребенок отбросил нож, отодвинулся от коробки и невинными глазами воззрился на Ларса.       — Я не знал, прости. Хотел открыть ящик, этот нож показался самым подходящим.       — Нет, ножом ты такое не откроешь, — Оливер как терпеливый учитель подошел, присел рядом с Крисом, забрал нож и отложил его на журнальный стол, — Для этого специальная штука есть.       Он показал свою железяку.       — Смотри, — подцепив с одной стороны крышку ящика там, где в ней были скобы, Оливер с силой нажал на инструмент, но ни скоба, ни крышка не поддались.       Ни с первого, ни со второго, ни даже с третьего раза.       — Ану, дай я попробую. Может, у меня руки крепче, — Шнайдера охватил азарт и любопытство. Какой умник так заколошматил ящик, что два взрослых, немелких мужика его теперь открыть не могут?       — Осторожнее, Крис, тебе пока нельзя нагружать руку.       — Аай, ладно, не такая уже и нагрузка…- ииииэ-э-эх! — придерживая ящик коленом, Шнай тоже приложил изрядное усилие, чтобы его открыть. Но опять ничего не вышло. Какое-то время они его вертели во все стороны, пробовали отковырнуть с разных боков, даже пытались проломить саму крышку, но фанера и древесина была какой-то аномально прочной и разломать ее не удавалось.       — Блин, досада. И книги есть, и прочитать хрен сможешь! — в негодовании Шнай всплеснул руками и бросил на пол микромонтировку.       Оливер, несмотря на свое негодование, глянул на Кристофа и внутренне обрадовался — тот вел себя почти, как прежде. Непосредственно, открыто выражал свои эмоции и выглядел живым. Заинтересованным, раздосадованным, заинтригованным и взбудораженным.       Помахав руками, он попытался унять жжение в ладонях, потом снова взялся за ящик.       — Ану, дай попробую еще раз его ковырнуть, — он попросил подать Оливера инструмент, который лежал у его ноги, но тот не согласился.       — Подожди, дай я. Кажется, я понял, как это надо делать.       — Ладно, дерзай, — Крис подтолкнул ящик Ларсу. Тот уперся ладонью в верхний край крышки, другой рукой подковырнул фомкой край, но не сразу стал поднимать, а, приложив усилие, попытался вогнать ее глубже, в щель между крышкой и ящиком, после чего дернул не вверх, а нажал вниз. Раздался громкий треск, крышка лопнула, брызнула в стороны длинными щепками, Оливер охнул и отшатнулся назад, встряхивая той рукой, которой упирался в ящик.       — Твою мать! — от неожиданности вскрикнул Шнайдер и тоже отпрянул, — Что за нахрен?       Он еще продолжал ругаться, а Олли уставился на свою руку, как на нечто невиданное, и слабым голосом пробормотал:       — Его точно сделали не в Китае.       Шнайдер глянул на него, успел заметить, что ладонь у него в крови, из основания большого пальца торчит здоровая щепка, а следом Оливер покачнулся и едва не завалился на спину.       — Тихо-тихо… — Шнайдер дернулся к нему и успел подхватить. Оттащил чуть подальше, к дивану, облокотил на него спиной, — Не отрубайся. Это всего-навсего щепка.       — Я…понимаю, — часто дыша и глядя на него прозрачными глазами промямлил Оливер, — Но ничего…не могу…с собой сделать. Ты помнишь       — Ага, вид крови, — Шнайдер взял его за пострадавшую руку и сел так, чтобы Олли ее не видел, посмотрел на рану и прикусил губу. Щепка была в самом деле здоровая и воткнулась глубоко, — Где у тебя аптечка, Олли?       — В кухне…в шкафу над раковиной.       — Сейчас принесу. Не смотри только.        Он торопливо встал, сходил за аптечкой, на удивление, сразу нашел ее, а когда вернулся, застал Оливера без сознания. Он весь скособочился на одну сторону, голова свесилась на плечо.       — Олли… Очнись, Олли, — Крис осторожно встряхнул его, похлопал по щекам, но реакции не последовало.       — Ладно, так даже лучше. Может, не заметишь.       С этими словами он достал из аптечки пузырек антисептика, обильно плеснул его на ладонь Олли и на щепку, потом на свои руки, после чего, схватившись за край деревяки, сильным, но аккуратным движением выдернул ее.       — Ай! — Оливер слабо айкнул и очнулся, Шнай снова перехватил его руку так, чтобы тот не видел, ибо кровь потекла еще сильнее, накрыл его кисть своей рукой и привычно сделал глубокий вдох, призывая энергию из глубины себя к рукам.       — Ерунда, Шнай, не нужно…перевязать…и все, — Олли понял, что собрался делать Шнайдер, завозился, чуть дернул рукой, но тот не пустил. От груди по плечам, ключицам в руки потекло знакомое тепло, уже почти коснулось ладоней и тут его будто ударило. Настойчивое, болезненное тепло на кончиках пальцев, оранжево-охристая аура под ладонями, живая, яркая, а следом — серая, осыпающаяся крупицами сгоревшего пороха.       Марта.       — Нгах! — будто схватившись за горячее, Шнайдер одернул руки, отпустил Оливера и шарахнулся в сторону. Выставив руки перед собой, с непередаваемым ужасом и болью уставился на них, на бледно-лиловое свечение, которое сначала вроде стало ярче, а потом быстро сошло на нет, затем, издавая невнятные стоны, стал судорожно отряхивать ладони, будто от чего-то горячего, что прилипло и не отстает.       Пересиливая накатившую тошнотворную слабость, Олли кинулся к нему, обхватил за плечи, стараясь прижать его спиной к себе.       — Тише-тише, чего ты? — попытался удержать на месте, но Шнай с новым вскриком вырвался. Дернулся в одну, в другую сторону, но не встал, снова увидел окровавленную ладонь Оливера, кинулся к коробке с лекарствами и жуткими, почти механическими движениями выпотрошил из пачки вату, бинт, после чего цепко схватил пострадавшего за руку и, не давая особо дергаться, быстро и сноровисто обработал рану антисептиком, оттер всю кровь с руки и перевязал.       — Ну ты даешь, Кристоф… — пробормотал пораженный Оливер, — На автомате делал все?       Шнай судорожно кивнул.       — Уг-гу…в-в армии…санин-нструктор у нас б-был зверь. У н-него д-даже дубы м-могли…оказывать первую помощь, — он заметно заикался и выглядел предельно напуганным. Оливер понял, в чем дело.       — Это же круто. Не дал мне свалиться…в паничку от вида крови, — его самого еще потряхивало, немного кружилась голова, но в целом было почти нормально. Обычно такая реакция проходила почти сразу, как только он осознавал, что никаких серьезных ранений не получил, даже если крови было много.       — Д-да…. — Шнай попытался успокоиться, глубоко вздохнул и выдохнул, осмотрел себя… Светло-серая футболка и штаны были заляпаны кровью, руки тоже в крови. Вот засада…       — Л-лучше так, чем…       — Лечить? — Оливер поднялся на колени, перебрался вплотную к Крису и осторожно обнял его перевязанной рукой за плечи. Тот судорожно закивал.       — Н-не могу. Не могу, Оливер. Она… Марта…я лечил ее, — запинаясь, начал он говорить. По телу волной прошла сильная дрожь, Оливер крепче обнял его, погладил по плечу, боку, ноге.       — Да, Шнай, я слушаю. Я с тобой, — он понял, что момент пришел, и совсем немного подтолкнул Криса. Тот поддался. Дрожа и задыхаясь, стал сбивчиво, торопливо пересказывать все, что случилось с ним в доме Мадса, о чем они говорили и, что он чувствовал там.       — Мне было страшно. Он был ненормальный. Я боялся, что он застрелит меня в самом деле. Потом б-боялся за девочку. Хотел помочь, боялся, что будет дальше. А п-потом он ее убил. И м-меня будто…выпотрошили. Я…я сидел и х-хотел его убить. И п-понимал, что, если убью, в-все равно ничего изменить не п-получится.       Весь его рассказ уместился бы в один небольшой абзац, но эмоций и боли в нем было настолько много, что взрослый, крепкий парень едва выдерживал ее и под конец совсем согнулся и скрутился под ее тяжестью.       — Крис… — Оливер сам согнулся, накрыл Шнайдера своим телом, обхватил его за плечи, будто пытаясь укрыть и спрятать от его же собственных воспоминаний или разделить их с ним, — Я понимаю, ты сейчас не в состоянии поверить в это, но ты сделал чудо. Ты сделал то, чего не могли сделать медики со всеми их достижениями.       Шнайдер судорожно замотал головой, всхлипнул и шумно выдохнул.       — Я не смог.       — Это не твоя вина, Крис. Ты не мог все предугадать и предотвратить. К тому же, возможно, это и был твой кармический экзамен на целительство. Ты доказал, что можешь многое, показал, что готов на большее, можешь сделать это большее и судьбе пришлось просто остановить тебя. Прервать испытание, иначе ты бы истратил себя всего, возьмись лечить еще и этого Мадса.       — Лучше бы так, — снова сдавленный всхлип и дрожь по всему телу. — Она была бы жива.       — А мы, Крис? А твои родители? А твои фаны? Это прозвучит жестоко, но, если бы ты погиб, это принесло бы намного больше боли в мир, чем смерть той девочки.       — Понимаю…но я…ненавижу себя за случившееся, — глухо, с надрывным вздохом, выговорил Кристоф. Дернулся, попытался разогнуться — Олли не дал. Придержал еще пару секунд в свернутом положении.       — Я понимаю тебя, Крис. Я тоже ненавидел себя. И когда ты лежал тут в прошлый раз ни живой ни мертвый, и когда погибли мои отец с братом. Я ненавидел себя каждый раз. Наверное, и сейчас тоже ненавижу, потому что не трогай я тебя, тебе не пришлось бы это все переживать, но случившегося не воротишь. Оно уже случилось. Эта девочка отмучилась, вынесла свой удел и теперь упокоилась. Ей там легче, чем было здесь. И ты не можешь знать, была бы она счастлива, если бы выжила. Все, что случилось, значит, так и нужно было. Ты можешь чувствовать то, что чувствуешь, это естественно и нормально. Это со временем пройдет. А сейчас не думай об этом. Можешь хоть ударить меня, хоть что угодно. Выплесни все.       Тихий, бархатный голос Оливера как полая вода смыл и растворил все путы воли, какими Шнай сдерживал себя. Олли едва успел выпрямиться и отодвинуться, как Крис резким рывком сел, задрал голову и заорал так, что, казалось, услышать должен был весь дом, не то, что подъезд. Кричал он долго и страшно, под конец перейдя на какой-то совсем нечеловеческий скрежет, после чего согнулся снова, лег на пол, свернулся в комок и почти беззвучно (ясен пень, голос сорвал), горько разрыдался.       Пораженный Оливер только подсел к нему поближе, не говоря ничего, стал мягко, осторожно перебирать его отросшие кудри, гладить по плечам и спине.       «Вот тебе и открыли ящик» — всплыла в голове вроде глупая, а вроде пророческая мысль. Он посмотрел на свою перевязанную ладонь, потом снова на свернувшегося Шнайдера, прикусил губу…       Как тут не винить себя во всем случившемся? Как не чувствовать того, что чувствует сам?       Теперь у них с Крисом была еще и одна на двоих похожая боль, а Шнайдер ко всему прочему, не мог больше лечить. Возможно, это временное явление, и, когда он справится со своей травмой, то снова сможет пользоваться даром. Возможно, это уже навсегда. Как бы там ни было, его не нужно принуждать ни к чему. Это его дар, его возможности, и только ему решать, будет он ими пользоваться или нет.       Возможно, они все вместе смогут ему помочь. Поделятся энергией, а он, Оливер, восстановит измененную ауру. Или еще как, через работу с телом, через музыку во время репетиций — он точно еще не знал.       Продолжая поглаживать Криса, чувствовал, как его самого начинает колотить изнутри, а Шнай наоборот постепенно расслабляется у него под руками, выбившись из сил.       Как бы там ни было, им придется обращаться теперь друг с другом осторожнее. Странный Рихард, травмированный Шнайдер. Им просто нельзя дальше всем вести себя так, как вели раньше. Какими бы они брутальными и мощными не казались — они все люди. А жизнь — хрупкая вещь. И, даже, если ты не ранишь человека физически, ты можешь убить его словом. Они все через это прошли два года назад. Теперь начинался новый уровень сложности этого квеста. Исход его теперь зависел от их способности понять не только чувства другого, но и свои собственные. Осознать, почему они появляются, как влияют на окружающих, и найти способ отпустить их от себя. Вырваться из их водоворота и сделать просто одной из частей своей истории, своего прошлого.              Спустя некоторое время уже у самого Оливера мысли стали нещадно путаться. Он хотел было перенести Криса на диван и сам лечь отдохнуть, но Шнайдер сквозь сон схватил его за ногу и застонал, не давая уйти. Пришлось стаскивать одеяло с дивана и ложиться на ковре рядом с ним. Обнимая сзади, со спины, он давал ему ощущение защищенности.       Укрыв их обоих, Оливер уронил голову на пол, крепче притянул к себе спящего Шнайдера и сам вскоре провалился в непроглядно глубокий сон, какой приходит после тяжелого эмоционального потрясения.                     ***       — Слушай, это получается, Шнайдер снова стал нормальным человеком? — спустя пару дней Рихард и Пауль переговаривались на курилке после того, как Крис и Олли рассказали всем о том, что случилось. И у Оливера дома и в доме Мадса со Шнайдером.       — Не знаю. Оливер же говорил, что он не может лечить. Наверное, да, — Пауль в недоумении почесал стриженный затылок.       — Тогда, и мы тоже скоро станем нормальными? — Рихард внимательно вгляделся в лицо ритмача, ожидая, подтвердит тот его догадку или нет.       — Думаю, нет. Мы-то тут при чем? У Шная все случилось из-за стресса, а мы чего? В прошлый раз его освобождение на нас подействовало, потому что Олли на всех один заговор делал. А раз один его сломал, то и у всех сломалось. В этот раз мы так не связаны.       Рихард длинно хмыкнул, услышав такой ответ.       — А Тилль чего?       — А чего Тилль? Он ничего. Ты же слышал, Шнай не хочет сейчас ничего делать и никак возвращать свои способности, — Пауль снова пожал плечами. Тилль и Оливер говорили Крису, что вместе смогли бы ему помочь, поправить ауру и вернуть возможность лечить других, но тот отказался. Попросил дать ему время на то, чтобы для начала восстановить мозги, а потом уже браться за что-то более тонкое. — Думаю, ему надо дать отдохнуть и просто не дергать ни с чем подобным какое-то время.       — Наверное, ты прав. А мне, похоже, просто завидно от того, что Крис снова обычный, — пробубнил Рихард в ответ, насупившись, как дикобраз. За несколько недель, пока Шнай был в больнице, Тилль умудрился приучить его высказывать собственные эмоции такими, какие они есть, а не пытаться их спрятать или заменить на что-то более одобряемое.       — Понимаю. Тебя твой дар тоже доводит. Но, блин, я бы не хотел таким способом вернуть себе нормальность.       — Э-эх… да ты бы никаким способом не захотел бы ее себе возвращать, — тоскливо вздохнул Рихард.       — Не скажи. Думаешь, мне не хреново от происходящего? Я понимаю, что могу вмешаться, могу помочь Шнайдеру, внушить ему, что он не виноват ни в чем, внушить, что он не помнит ничего или что все это ему приснилось в страшном сне. Но, бляха-муха, я понимаю и то, что сделаю этим только хуже. Наш дар всегда палка о двух концах.       — Я хотел бы ее не иметь, — Буркнул Риха.       — Что поделать. Мы много чего не хотели бы иметь. Но нас об этом не спрашивают, — вздохнул Пауль, сполз с перил беседки курилки и направился обратно в помещение студии.       Рихард потушил бычок, сунул его в дырку в трубе перил, тоже встал и пошел следом за ритмачом.       — Похоже, нам правда всем пора в отпуск. Причем, очень надолго, — пробурчал, закрывая за собой дверь в студию, выглянул в окошко на ней.       На улице с серого, низкого неба неожиданно густо повалил лохматый снег.