Часть 11

      Вечером того же дня Пауль и Оливер пересказали Рихе, Флаке и Тиллю, что произошло в палате, и почему их выгнали.       Они сидели на кухне в студии, Тилль чистил сушеную рыбу к пиву, Рихард бессовестно курил в помещении, Пауль, Олли и Флаке ждали, пока в микроволновке разогреется нехитрая еда на ужин.       — Да, ПТСР в таком случае не редкое явление, тем более что Шнай сталкивается с подобным уже не первый раз, — пробубнил Лоренц, повернувшись к микроволновке, когда та тренькнула, сообщая об окончании работы.       — Да ладно тебе, Флаке, это ж диагноз целый. В Тилля с Паулем тоже стреляли. Хочешь сказать, у них тоже есть эта дрянь? — Рихард отложил сигарету, потянулся к почищенной рыбине, лежащей на пакете перед Тиллем, за что получил по загребучей руке.       — Хочешь рыбы — возьми в холодильнике и почисть, — буркнул Линдеманн. Ковырнул банку с пивом и отпил приличный глоток.       — Жлоб, — так же буркнул ему в ответ Рихард, встал и пошел к холодильнику.       — Если бы я был жлобом, я бы с тобой рыбой не делился, — вдогонку ему уже громче отозвался Тилль.       Все знали, что он в самом деле любит рыбу и все почему-то норовили ее переполовинить всякий раз, как только он приносил ее в студию. Но Тилль не обижался.       — Не знаю, Рих, я не психиатр, но мне кажется, мы все тут после этого случая травмированы в разной степени тяжести, — Кристиан кое-как отвоевал у микроволновки большую керамическую тарелку с разогретыми булками и сардельками и осторожно, чтобы не рассыпать их, повернулся ко всем. Чайник уже закипал для завершения подготовки к нехитрому ужину.        — Только каждый с этим справляется по-разному,       — Угу, — со вздохом поддержал его Оливер. Рихард достал себе рыбину из холодильника, разогнулся, глянул на Ларса и вспомнил недавнюю ситуацию в кафе, прикусил губу. Похоже, Лоренц очередной раз прав.       — И, что это значит? Что будет со Шнайдером? — он по очереди посмотрел на Тилля и Пауля, потом на Олли. Тот выглядел привычно спокойным, но взгляда не поднимал. Прятал за темными ресницами, смотрел то в пол, то куда угодно, лишь бы не в лицо, поэтому для Рихарда немного неожиданно было, что он ответил на его вопрос.       — Если верить книгам, то мало чего хорошего, но на деле все очень сильно зависит от человека. От возможностей его мозга, гибкости психики, предыдущего опыта… От тяжести пережитого потрясения, — коротким, скупым движением он натянул рукава балахона на ладони, опёрся задом о край стола и сложил руки на груди, сворачиваясь, закрываясь в защищённой позе.       — Мы все знаем Шнайдера, но мы не знаем, что именно с ним случилось в том доме, поэтому, гадать сейчас бесполезно. Со временем сами все увидим.       — Зашибись… — с тоскливым вздохом отозвался Пауль, — Мы знаем, что ничего не знаем.       — Иногда неизвестность дает больше шансов на благополучный исход, чем полная определенность, — поддержал Оливера Флаке.       — Скорее, больше пространства для поиска выхода, — поправил его Олли, — Для его нахождения нужны еще силы.       Голос его прозвучал не-то подавлено, не-то заторможено. Тилль чуть потянулся к нему, присмотрелся, прислушался к чувствам и мысленно выругался. За внешним спокойствием Оливера, утопленные в забористом травяном вареве лежали все та же тяжелая, непроходящая тревога и самоедство. Черт… в самом деле тут каждый из них по-своему покалечен, причем давно и безнадежно настолько, что это уже отразилось на всем их мировоззрении и ощущении себя в этой жизни. Ларс, вот, до сих пор винит себя во всем, чем только можно.       — Не знаю за все остальное, но на счет времени ты прав, Олли. Поэтому давай и мы не будем раньше времени впадать в уныние.       Мироощущение Тилля говорило ему, что такое дерьмо, какое случилось с Кристофом, бесследно не забывается, но ему совесть не позволила промолчать, видя, что творится с Риделем, и зная, как это настроение может перекинуться на остальных.       — Следующий раз поедем к нему, и он немного оклемается, и мы тоже. Тогда адекватнее все сможем оценить. Может, с врачами поговорить удастся поподробнее…       — Это да. От врачей многое зависит. Мы с Ари вон чуть не охренели в этой инфекционке… — Пауль вклинился в разговор, продолжил, рассказывая, чего там у них творилось в больнице, потом Флаке тоже какой-то случай вспомнил из своей жизни… Так слово за слово, они просидели за разговорами почти до полуночи.                     Правда, несмотря на настрой Тилля, ни на следующий день, ни еще два дня за ним они к Шнайдеру так и не попали, потому что пришлось тесно «сотрудничать» с Фиаликом и полицией. Причем, что копы, что Эмануэль наседали с завидным усердием: полицейские пытались выяснить, знал ли Шнай того мужика, которого Тилль вытащил из дома первым, знал ли он его покойную падчерицу, тело которой пожарные нашли на втором этаже дома и, что их троих вообще могло связывать.       Пауль выбился из сил, отводя их внимание от Шная и группы. Они-то впятером понимали причины. Копы сказали, что девочка была направлена с терминальной стадией онкологии в хоспис, раммы знали, что умеет Шнайдер, и в их головах все складывалось в логичную картину, но выдать ее полиции они не могли. Им бы не поверили, да ещё и заподозрили б в невменяемости или наркотическом опьянении. Поэтому приходилось Паулю изо всех сил внушать всем версию с поехавшим крышей отцом, который пытался исполнить последнюю волю умирающей дочери и дать ей возможность до конца дней побыть рядом со своим кумиром.       А зачем потом этот мужик стрелял в Шнайдера — да черт его поймет, он же ненормальный. У него и спрашивайте, когда заговорить сможет.       Но полицейских было много, а Пауль один. И только он успевал втолковать одному из следователей это, появлялся ещё один, или вообще приходил их начальник, ставил все под сомнение и вопросы ко всем начинались заново, до тех пор, пока дело опять не доходило до Пауля. Ритмач по вечерам валился с ног, а когда совсем выматывался — не мог уснуть от жуткой головной боли. Возвращаясь утром в студию, он подолгу сидел рядом с Рихардом или вовсе дремал у него на плече, пока тот делился с ним энергией. Потом оба ели сладости с чаем или крепким кофе, или шли к Тиллю, тогда чаморошные ходили все втроём. Оливер тревожно наблюдал за всем этим вампирическим дурдомом, Флаке ругался, тоже беспокоился и параллельно пытался отражать нападения Фиалика.       Тот сначала ругал их и запрещал мельтешить своими физиономиями в больнице, потом сам туда мотался, договаривался с медиками, чтобы к Шнайдеру не пускали никаких фанов даже из медперсонала, и вообще никого, кроме родителей и согруппников, потом возвращался в студию к своим подопечным и открыто требовал объяснить, что за херня творится в группе. Почему с Паулем стало невозможно договориться, почему Рихард иногда предупреждает его о вещах, которые потом обязательно случаются, какого хрена Тилль может двумя словами вывернуть душу тебе наизнанку, хотя раньше из него и одно слово о его собственном состоянии вытащить было проблемой? И самое главное, какого адского черта Шнайдер так жирно вляпывается уже который раз и оказывается после этого в больнице в состоянии, близком к голодной смерти.       Надолго упорства Лоренца не хватило, он сдался и с одобрения большинства всё ему выложил. Причем, всю историю, с самого начала, под большую пиццу и пиво, потому что на голодное брюхо голова у Эму думать не хотела.       Как самый отстранённый и не участвующий в мистических приключениях человек, как сторонний наблюдатель, Флаке рассказал, что происходило с группой после открытия их возможностей.       После этого Фиалик с полчаса просидел, как громом пораженный, потом ожил, начал приставать и требовать, чтобы парни прекратили над ним прикалываться и издеваться, а когда Тилль сказал ему, что тот чувствовал, когда утром зашел в студию, судорожно вздохнул и спросил:       — А это как-то отменить можно? Вернуть вас в обычное состояние?       Оливер только молча покачал головой.       — Охренеть! — с тоскливой обречённостью выдохнул Эммануэль и снова надолго замолчал, уставившись в окно отсутствующим взглядом.                     Шнайдер тоже молчал. Все те трое с лишним суток, когда к нему приходили только его родители, он не мог выговорить ни слова. Мать пыталась разговорить его, спрашивала, может, ему что-то нужно, может он хочет, чтобы ему что-то принесли — книги, вкусности, вещи…       Но есть он не хотел. Его кормили какой-то диетической, питательной ерундой, вкуса которой он совершенно не различал и ел только потому, что медсестра строго следила за ним, не уходила, пока он не поест, и предупредила сразу, что, если будет отказываться, его придется кормить насильно.       Книги…тоже нет. Он с трудом соображал от лекарств, которые ему давали, слишком быстро уставал и спал практически все время, просыпаясь только на время обходов и еды. Что-то читать он был просто не в состоянии.       Вещи? Может, только вещи… какие-то из его палочек? Но это вряд ли можно приносить в почти стерильное отделение, да и зачем они ему? Набраться энергии? Зачем? Это больше никому не нужно.       Как там говорят? Гора мышь родила? У него и мыши не получилось. Все то огромное физическое и эмоциональное напряжение, которое он пережил, которое подстегивало его отдавать все свои силы, та концентрация, старание, усилия — все выгорело в ничто. Аннигилировалось в запредельно яркой вспышке, выжгло все ресурсы и теперь на Криса навалилось огромное, пустое безразличие ко всему. Вытеснило все чувства, забрало голос. Он смотрел на своих родителей, когда они пытались его подбодрить, когда папа просил его хоть что-то сказать, хоть возмутиться на то, что он не пускает к нему его бешеных друзей, но ответить не мог. Смотрел, смотрел, но ни мыслей, ни эмоций так и не появлялось, только жуткая, до звона, до эха, гудящая пустота в голове. Тяжёлая и отупляющая. Даже когда его мама, отчаявшись с ним поговорить, начала плакать, он не смог ее утешить. Может, это такая побочка от лекарств? Он не мог понять.       Каждый раз в палату к нему заходила медсестра и сообщала родителям, что время посещения закончилось, и время от их прихода до ухода тянулось для Криса невыносимо медленно. В его палате было большое окно, он мог видеть дневной свет, больничный парк за окном, голые деревья и редкий снежок в воздухе, серое небо, но это не спасало. Его личное, внутреннее время закольцевалось и текло теперь по кругу, как один сплошной, бесконечный, жуткий день-вечер-ночь, где его заперли без надежды на выход, и все приходящие люди в этом затхлом круговороте воспринимались мутными призраками, тревожными видениями, которые накатывали на него во время сонной одури. Только протяни руку — тут же расплывется в безликое ничто.       Когда на четвертый день к нему наконец пробрались Тилль и Рихард, он сначала так же не отреагировал на них, но, когда они, несмотря на все запреты врачей относительно его тормошения, кинулись его обнимать, непонятное, неопознанное до конца чувство стало мучительно рваться из него как рождающийся чужой из груди своей жертвы.        Оно пришло не в словах, но через сенсорное восприятие. Горячие руки Тилля на плечах, запах духов Рихарда, почти неуловимое, тонкое ощущение их энергетики сплеталось в мозгу в некий бессловесный образ надежности, безопасности, росло и разбухало, пока не вскрылось осознанием его природы и сущности. После пережитого насилия его разум и тело жестоко нуждались в чувстве безопасности, возможности осязать невраждебность мира вокруг и близость того, кто может защитить и поддержать.       Захваченный этим, Шнайдер стал хвататься за Риху и Тилля здоровой рукой как утопающий за последнюю доску разбитого корабля, тянулся к ним, неловко, неудобно старался подольше задержаться в соприкосновении с обоими — только они могли поверить в то, что произошло на самом деле, и понять, что он чувствует теперь.       Рихард слегка обалдел от такой реакции, попытался вырваться, Тилль не отстранялся, но сам едва не захлебнулся эмоциями Шнайдера, кое-как закрылся и не дал вывернуться лид-гитаристу.       — Не отбивайся, Рих, ему сейчас это нужно.       — Ладно-ладно, Шнай, только не тяни так за волосы, — жалобно прошипел Рихард, стараясь освободить хотя бы часть захваченной шевелюры.       Шнайдер вздрогнул как от удара, отпустил, резко отстранился и растерянно вгляделся в их лица.       Тилль уловил его испуг, понял, что сейчас нельзя его винить за несдержанность и возмущаться на то, что он причинил боль.       — Все нормально, Шнай, ты нам не навредил. Я понимаю тебя. Я чувствую тебя. Помнишь? — он заглянул в туманные, влажные глаза Шнайдера, пытаясь уловить реакцию, попутно понял, что с речью у него совсем проблема.       Рихарду оставалось только молча наблюдать за происходящим.       — Помнишь? — Линдеманн придвинулся на стуле ближе к Крису, очень осторожно тронул за здоровую руку, вгляделся в его растерянное лицо, — Я могу воспринимать чужие эмоции как собственные, поэтому понимаю тебя и твои реакции. И пойму, что бы ты не сделал. И другим постараюсь объяснить, почему ты так делаешь. Веришь мне?       Шнай судорожно кивнул. Он смотрел на Тилля, как ребенок на волшебника, а тот продолжал говорить, будто торопился куда-то.       — Случившегося уже не отменить, но ты с нами, и это самое важное. Раны заживут, ты восстановишься, время затрет все в памяти, и как бы долго это не длилось — мы всегда будем на твоей стороне. Поможем, насколько хватит ума и возможностей, ты главное не загоняйся. Не вздумай даже думать, что ты стал в чем-то хуже и поэтому не можешь просить у нас помощи. Мы все равные и все связаны одним и тем же.       «Да бляха-муха! Почему мне никто в жизни такого не говорил? Чем я хуже?» — услышав это, Рихард захотел отвернуться, но только зажмурился и нервно вздохнул. Едкая, острая не-то ревность, не-то зависть больно укусила сердце, он почти успел обидеться на Тилля и Шнайдера, но потом снова глянул на последнего и понял, что не нужно. Крис выглядел совершенно разбитым. Нервный, измученный, осунувшийся. Он не мог говорить, но выражение его лица передавало больше эмоций, чем любые слова. Льдисто-прозрачные глаза блестели талой водой, он пытался улыбаться, но губы дергались и кривились. Казалось, он изо всех сил старался сдержать себя и боялся своей реакцией разрушить то, что видит перед собой. Комкал свободной рукой одеяло, будто этим надеялся удержаться за саму материальную реальность, хватался за одежду ближе сидящего Линдеманна, чтобы тот тоже неожиданно не исчез.       — Плохо, что нас сейчас опять к чертям выгонят отсюда и побыть с тобой дольше не получится.       Шнай опустил взгляд, судорожно вздохнул и закивал, а Тилль шибко почесал обеими руками отросшие волосы и под это дело потер глаза. Он уже сам почти сдался. Закрывайся-не закрывайся, а даже на уровне обычного сочувствия и восприятия ему тоже было тяжело видеть Шнайдера в таком состоянии. Что должно было случиться с ним, что он теперь так реагирует на все?       — Так что ты того, ешь тут нормально, спи, лапай медсестер и выздоравливай, — пробормотал он с неловкой улыбкой и незаметно попытался ткнуть локтем в бок Рихарда.       — Или хотя бы переезжай в обычное отделение. Все же лучше, чем этот стерильный бокс, — добавил тот, понимая, что ему тоже надо что-то сказать.       И не понял, что случилось со Шнаем. Он весь вдруг побледнел, беспомощно откинулся на высокие подушки и часто задышал, хватая воздух открытым ртом. Тилль скривился, затряс головой.       — Не надо! Не напоминай! — почти выкрикнул вместо Шнайдера. Тут уже пришла очередь Рихарда бледнеть и пугаться.       — Что? Что не так? Чего я сказал?       Он завертел головой, глядя на Тилля, на Шнайдера, снова на Тилля.       — Потом скажу, — фыркнул Тилль и снова всем вниманием обратился к Шнаю, поймал его за руку.       — Крис, мы все с тобой. Ты же помнишь, братство ядерных фриков. Мы поклялись вместе до гробовой доски все делить поровну, — он вспомнил их с Паулем клятву в гримёрке после концерта, улыбнулся. Потом вспомнил другой момент и улыбнулся ещё шире. — К тому же ты — кровный побратим моей Нелле, так что, считай, мой сын.       — Да, — тут уже и Рихард улыбнулся, вспомнив тот прикол Полика, втянулся в разговор, — Ты — часть нас, часть нашей нефтяной семьи, Тиллюхин родич, поэтому…       Дальше ему не хватило слов договорить. Он просто накрыл руку Криса своими ладонями, закрыл глаза и открылся сам так, как делал, когда Пауль у него черпал энергию. Хотя ему тяжело и завидно, наверное, было наблюдать за происходящим, не менее тяжело было видеть, как мается Крис. Тилль тоже вспомнил слова Оливера относительно собственной ауры и повторил действие Рихарда. Накрыл руку Шная своими двумя и вспомнил ярче тот вечер, когда Нелле нашлась, а потом исцелила всех в пару мгновений через старинный заговор. Вспомнил и снова окунулся в те трепетные, волнительные, тревожные и приятные эмоции. Шок, счастье, ликование, радость обретения всех живыми-невредимыми.       Со слабым стоном Шнайдер прикрыл глаза, расслабился и принял то, что они ему отдавали. Тепло потекло по венам и мурашки пошли по коже.       — Ты нужен нам, Шнай, — договорил за Рихарда Тилль.       В его голосе было что-то щемяще-искреннее, теплое, такое, что просто так не сыграешь даже с его актерским умением. Через тонкую, праническую связь на уровне энергии Кристоф уловил эмоции обоих. Облегчение, радость видеть его живым, беспокойство за его состояние и горькое от досады (или обиды?) сострадание. Желание помочь, поделиться силами, чтобы ему стало легче.       После пережитого насилия это все было болезненно контрастно, как из ледяной воды в горячую или из жуткой боли в наркотическую анестезию. Так же вышибало дух, дезориентировало, отчасти даже пугало. Он при всем желании что-то ответить им, не мог до конца осознать свои чувства и внутренние ощущения, описать их хоть более-менее связно и высказать вслух. Все слова куда-то пропадали.       Единственное, что спасало, так это отсутствие необходимости что-либо говорить. Тилль и Рихард просто сидели рядом, делились с ним частью своей энергии и сами изнутри разгонялись. Оливер называл это так, потому что, когда ты время от времени отдаешь немного своего, организм потом понемногу начинает вырабатывать чуть больше прежнего. Как донорство, всем полезно. Теперь пришел его черед быть реципиентом, но взять он мог напрямую совсем немного. Восполнить все потраченное, а тем более исправить собственную исковерканную ауру так было нельзя. Будет то же самое, что случилось с Паулем. Нужна была тонкая, длительная работа, как… как с Мартой.       С Мартой…       Шнайдера неожиданно захлестнуло волной образов, почти видений с участием несчастной девочки, он резко раскрыл глаза, чтобы она не смела его, не шваркнула со всей мощью об острые камни последних часов в том проклятом доме, торчащие теперь из памяти, не утащила в бездонный водоворот повторяющихся мыслеобразов и пережитых физических ощущений.       В реальности его встретило другое море, даже два, но мирных и безопасных. Зелено-синяя энергия Тилля — холодное северное, и Рихина пурпурно-индиговая — теплое, тропическое, цветущее водорослями. Теплой соленой водой, заполнили все поле зрения, он на несколько секунд совсем перестал хоть что-то различать перед собой, сморгнул, потер глаза и за этим не увидел, как вошла медсестра. И какое у нее было выражение лица он тоже не разглядел, а она обалдела до крайности.       За время работы в больнице она видела всяких посетителей, но таких, которые бы светились, как рождественская ёлка, не доводилось. Двое парней, склонившихся над пациентом, были будто…окружены чем-то вроде разбеленного северного сияния. Только у одного оно было в обычных тонах, а у другого переливалось от тёмно-синего до густо-красного.       Все длилось буквально пару секунд, пока они не обернулись к ней и не отодвинулись от своего товарища, потом все исчезло. Она чуть тряхнула головой, потерла глаза…. Нет. Все нормально. Наверное, показалось. Оба встали, нормальные, не светятся. Да, в самом деле показалось. Проклятый недосып, надо кончать с работой в две смены.       — Нам пора уходить? — спросил тот, что был постарше, с длинной, черной челкой, падающей на глаза.       — Д-да. Время посещений окончено, — проговорила она, переводя взгляд на парня, поступившего к ним с ранением. Он не был прежним. Что-то неуловимое изменилось в его лице, оно будто немного просветлело…но она уже не была уверена в этом после увиденного.       — Мы ещё придем, — сказал ему второй, с торчащими ежиком волосами, и протиснулся мимо нее к выходу из палаты.       Шнайдер, так звали раненого, едва заметно улыбнулся краешками рта и кивнул. В него стреляли и, видимо, от нервного потрясения он теперь не мог говорить.       — И что бы ты не чувствовал — мы постараемся понять. Я постараюсь объяснить всем, — совсем неловко, отходя спиной вперёд, добавил второй, старший. Он явно не хотел уходить от друга, не хотел разрывать даже зрительный контакт, поэтому пятился и с беспокойством в красивых глазах вглядывался в него.       Ингрид, так звали медсестру, пришлось самой отойти с дороги и выпустить здоровяка, чтобы ничего не перевернул.                     — Тилль, не спи, убьемся! — Рихард дернул Линдеманна за рукав, заставляя вернуться вниманием к дороге перед ними. Они возвращались от Шнайдера в студию, где их ждали остальные, и он невольно завис, пытаясь осмыслить впечатления от встречи с Крисом.       — А? Ч-черт!       Рихардов тычок оказался очень кстати, он резко выкрутил руль и в последний момент свернул в нужном направлении на дорожной развязке.       — Ага. Еще б немного и пришлось бы два часа пилить по объездной. Если бы сразу не уебались в ограждение, — в голосе Рихи прозвучало глухое раздражение с крупицами страха.       — Угу. Спасибо, что дернул. Прости. Буду внимательнее.       — Постарайся, если не хочешь, чтобы и мы в больницу загремели, — Рихард стек по сидению вниз, натянул капюшон балахона на голову и свернулся так, будто собирался подремать. Тилль бросил на него взгляд, подметил напряженные руки и плечи, сжатый в тонкую полоску рот. Чуть приоткрылся, позволяя его эмоциям пробраться в сознание.       — О-ох, горе ты полынное, — простонал, едва понял, что творится с гитаристом. Одной рукой потянулся к нему и сдвинул капюшон ему на затылок, открывая лицо полностью, от чего Рихард сердито зыркнул на него и натянул обратно.       — Не надо меня жалеть, Тилль. Я знаю, что ты уже все понял, но я ничего не могу с собой сделать. Меня уело как ты с Крисом разговаривал. Когда мне было хреново, ни одна зараза из вас не пожалела меня так почему-то.       — Рих… — Тилль снова вздохнул, чувствуя, что не может ничего противопоставить словам Круспе — прав же, куда деваться?       — Что, Рих? Я чо, не человек, что ли? Злобный робот по-вашему? Ничего не чувствую, думаете? Не хочу, чтобы ко мне тепло относились?       — Ум-мф… — Тилль сбросил скорость, съехал на обочину и остановил машину.       — Нафига остановился? Поехали, — Рихард выпрямился на сидении, всплеснул руками. — Чего стоять посреди дороги?       — Ну, мы не посреди дороги, а на обочине. И ехать, когда ты вот-вот кинешься на меня с кулаками не безопаснее, чем стоять.       — Чего? Ты думаешь, я хочу с тобой драться? — Рихард аж обалдел от услышанного, сначала вытаращил, а потом зло сощурил глаза.       Тилль кивнул.       — Не дождешься! — зло фыркнув, гитарист отвернулся к окну, а через долю секунды резко, одним броском обернулся обратно и врезал бы Тиллю кулаком в челюсть, но тот вовремя отклонился в сторону и перехватил его руку. С силой дернул на себя — Риха по инерции еще двигался, не смог затормозить и крепко впечатался лицом в грудь Линдеманна.       — Ясное дело не дождусь, — пробасил тот, отпустил пойманную руку и крепко, обеими руками обнял ее хозяина за спину и талию, прижимая к себе.       — Пусти, твою мать, Тилль! — Круспе заерзал, пытаясь вырваться, уперся рукой в сидение Тилля, но тот только сильнее притянул его к себе.       — Не пущу. Риха, ты ведешь себя порой как капризная девчонка, ты достаешь всех своими придирками, кипишуешь по поводу и без, но ты и обо мне можешь сказать много всякого дерьма. Я не лучше. Шнай не лучше. Он упрямый, как ишак, а когда напьется, то пиздец вешайся или ныкайся в бункер, ибо он может чет отмочить несусветного. За Олли вообще лучше молчать, за Пауля ты и так все знаешь, на Флаке нашего без слез не глянешь. Никто не идеален, Рих, но это не мешает нам любить каждого.       Круспе что-то пискнул под его руками, дернулся, стараясь вывернуться так, чтобы иметь возможность говорить, не утыкаясь носом в Тилля.       — И я, и все мы тебя любим, пусть даже зачастую это нихрена не заметно.       — Вот именно, что незаметно, — Рихард все-таки вывернулся из его объятий и сел ровно. — Вы все только то и делаете, что шипите на меня, как гады! А ты еще и за Марику не простишь.       Тилль глубоко вздохнул, прикусил кончик языка — не надо сейчас об этом. Не та атмосфера, не то состояние у Рихи, чтобы выяснять дальше эти отношения, но и не сказать нельзя.       — Марика ни при чем, Рихард. Она сама ушла от меня, это был ее сознательный выбор. Но кое-кто пока не может выбирать, с кем ему быть рядом. Не может выбирать родителей. И если от одного из них ему не удается получить поддержки и защиты, и от второго тоже…куда деваться этому ребенку? — он проговорил это негромко и небыстро, спокойно выдерживая полный гнева взгляд гитариста, — Куда было тебе деваться, Рих?       — Перестань! — Рихард отвернулся, дернулся к дверце машины, чтобы открыть и тут же был пойман за руку.       — Не перестану. Пока ты будешь убегать от этой боли в себе, ты не избавишься от нее, к тому же передашь ее Кире. Я понимаю, что ты чувствуешь, и не потому, что я эмпат. Ты знаешь, каким был мой отец, какие у нас были отношения, я и тебе, и всем триста раз рассказывал о своей семье. Ты знаешь, что у нас было похожее детство, и сам сказал, что и меня в этой жизни не долюбили. Ты прав! — Тилль неожиданно отпустил его руку, но Рихард не стал вырывался. Он с каким-то болезненным любопытством теперь смотрел на него и ждал, что он скажет дальше.       — Это не повод считать себя отвратительным. Ты не должен быть идеально сильным, лучшим и крутым во всем, чтобы тебя любили. И, мать твою за ногу, если ты хочешь, чтобы тебя обняли — подойди и обними сам. Или скажи, что хочешь обнимашек.       С этими словами Тилль развел руки в стороны, приглашая к действию. Рихард растерянно уставился на него, моргнул пару раз… а следом судорожно вздохнул и медленно, опустив голову, подался к Тиллю. Ткнулся головой ему в плечо и вялыми руками обнял за талию.       Чертов Тилль. Чертов гипнотизер/эмпат/психиатр доморощенный. Что он с ним сделал? Зачем так бессовестно расковырял всю годами нарощеную броню и вытащил на свет маленького, растерянного и одинокого мальчишку, которого никто упорно не хотел замечать? Что ему теперь с ним делать?       — Просто обними. Подумай, скажи ему, что ты любишь его. Этот малой внутри тебя на своих плечах вывез тебя до того, кем ты есть сегодня, — в определенные моменты способность Тилля граничила с телепатией, и он мог улавливать мысли людей, если внимательно на них настроится. Сейчас ситуация была именно такой.       Рихард со стоном вздохнул, свернулся, обхватывая себя за плечи, отстранился от Тилля и согнулся пополам на своем сидении.       — Такое может быть с каждым. Если хочешь, спроси у Оливера, как он проходил все это со своим учителем. Жизнь у нас такая, общество, страна, время…не знаю, что еще. Все мы так или иначе были ранены, но и все мы имеем право на исцеление. Ты живой человек, Рих, и можешь это чувствовать. Нам нужно будет всем сесть и дружно над этим подумать, когда вернется Шнай. Мы все друг друга в последнем туре достали до печенок, и надо это сообща решать. Прости, что и я тебя доставал и ущемлял. Нам нужно всем много чего рассказать друг другу, чтобы больше не ранить друг друга. Это важно, если мы не хотим развалить группу и нашу дружбу.       Тилль говорил все так же негромко и осторожно поглаживал согнувшегося Рихарда по плечам и спине. Тот ощутимо вздрагивал, но молчал. В голове творилось нечто странное. Прореха в грозовых тучах, в которую среди проливного ливня заглянуло яркое, желтое солнце. Он все еще злился на Тилля, но эта злость была не прежней, раздраженной и желчной. Это было сродни тому чувству, какое бывает в детстве, когда тебя нечаянно ударил или толкнул папа или мама, ты упал и больно ударился, но тут же тебя подхватили, стали утешать и успокаивать. Еще больно, еще обидно, но уже и утешительно-радостно. Дико противоречивое чувство.       Довольно долго они просидели молча в машине на обочине. Потом Рихард немного успокоился, разогнулся из своей скрюченной позы, хмурым, надутым дикобразом глянул на Тилля и буркнул:       — Спасибо, — хотел добавить «можешь быть человеком, когда захочешь», но не стал. Кажется, он прав. Они слишком сильно друг друга достали со своими бесконечными поддевками. То, что раньше казалось шутками, приколами и нормой общения, теперь дошло до критической массы, выродилось в злую игру, кто кого больше выбесит и угрожало развалить группу изнутри.       Тилль ему не ответил. Молча положил на плечо руку, пожал и завел машину.                     В студию они поехали не сразу. Завернули в магазин по дороге, Рихард предложил купить корейской еды, они купили ее и потом какое-то время потратили на то, чтобы ее умять, сидя в машине. Тиллю всегда нравилось такое, Рихард, обычно плевался и ругался на подобную еду, но теперь тоже с явным удовольствием уплетал лапшу с морскими гадами за обе щеки.       — Я думал ты не любишь корейскую стряпню, — пробубнил с полным ртом Линдеманн.       Рихард облизал палочки для еды, задумчиво воззрился на них.       — Мне просто все время казалось, что не круто есть из картонных коробок. А тот малой, о котором ты сказал, на самом деле любит такое. Вот я и решил попробовать, — голос его прозвучал немного рассеянно и Тилль понял, что парень сейчас больше сосредоточен на собственных ощущениях, чем на сути разговора, поэтому не стал его дергать. Улыбнулся только тому, что заметил, и больше ни о чем его не спрашивал.       Доедали они молча. Рихард в задумчивости провел и всю оставшуюся дорогу, а уже когда подъезжали к студии, встревоженно вскинулся и спросил:       — Чего Шнайдер испугался, Тилль? Ты обещал сказать.       Линдеман сам вздрогнул от неожиданного вопроса. Вспомнил. Вспомнил.       — Не могу точно объяснить, я только что-то смутное уловил… — он почесал подбородок, покусал нижнюю губу. — Ты упомянул стерильный бокс и его от этих слов изнутри всего передернуло. Не знаю точно, что это значило. В полиции говорили, что та девочка была больна, может, она жила в стерильной комнате и ему это запомнилось. Не знаю.       Рихард тоже озадаченно почесался, нахмурился, неосознанно копируя жесты Тилля.       — Похоже, с ним правда все тяжело и нам придется учиться заново жить в команде.       — И обращаться друг с другом осторожнее.                            Когда Тилль с Рихардом ушли, Шнайдер еще долго лежал неподвижно, глядя в потолок и пытаясь собрать сумбурные мысли и чувства в кучу. Ему было невыразимо странно. Сил немного добавилось, в голове прояснилось но, несмотря на забористый коктейль лекарств в крови, задушенные ими эмоции постепенно просачивались наружу.       Они были слишком противоречивыми и от этого в голове творился полный бардак. Пока за ним ухаживали медики, оказывали ему необходимую помощь, кормили и перевязывали его, умом он понимал, что все уже хорошо, он в безопасности и ему ничего не угрожает, но на уровне эмоций, реакций он никак не мог расслабиться. Вздрагивал, когда кто-либо заходил к нему в палату, боялся шевельнуться во время перевязок, ел так, будто сзади за ним стоит надзиратель с оружием в руках и отчаянно боялся проболтаться о том, что с ним случилось.       Говорить не получалось. Первые дни он просто не мог ничего выразить, высказать, не хотел ничего, не чувствовал, а позже не мог. Уже открывал рот попросить, позвать, но мозг будто натыкался на какую-то преграду и не давал дальше никаких сигналов речевому аппарату, чтобы произнести первый звук. Из-за этого приходилось объясняться жестами, короткими записками на бумаге, если уж сильно нужно было что-то, или молчать. Он понимал, что скорее всего, его отправят к психотерапевтам, надают каких-то лекарств, которые разблокируют его заклинившие мозги, и он заговорит, но что он скажет? Если расскажет все, как было в самом деле, его точно в психушку отправят. От понимания этого в присутствии медиков или родителей ему становилось страшно. Он с нарастающей тревогой ждал, когда кто-то из них скажет, что его нужно показать психиатру, иначе он еще не скоро сможет заговорить.       Появление Тилля и Рихарда вселило надежду. Если он сможет сначала рассказать все им, они помогут что-то придумать другое. Появление Тилля и Рихарда позволило ему, наконец, почувствовать себя по-настоящему в безопасности — они воспринимались совсем не так, как остальные люди. Появление Тилля и Рихарда перевернуло у него в душе, в голове все с ног на голову и повергло в хаос. Они говорили, что он не стал хуже, что нужен им, а у него самого внутри все орало и царапалось, сопротивляясь этим словам. Как он не может быть хуже, если он не смог спасти несчастную девочку? Как он может быть нужен им, если не смог помочь тому, кто в нем действительно нуждался? Имея в руках такую огромную силу, на деле он оказался никчемным и не справился с тем испытанием, какое должен был пройти. Как он может просить теперь кого-то о помощи?       Пока эта иррациональная часть его разума мешала его с грязью, рассудок пытался доказать, что его вины в случившемся нет. Он не мог исцелить девочку в один день, не мог уследить за действиями Мадса, а, даже если бы и понял сразу, в чем был его порок, то все равно не смог бы его остановить. Или смог бы? Уговорил бы, внушил, убедил?       А-Ааааа!       От беспорядочной толкотни мыслей в голове хотелось заорать во всю глотку, но он и этого не мог. В груди еще все болело, голос не подчинялся, поэтому он только свернулся на боку в позе эмбриона и беззвучно раскрыл рот в немом крике, стал царапать пальцами себе бок и плечо, а потом пытался закрыть голову свободной рукой, будто прячась от ударов. Благо в палате он был один, и никто не видел, что с ним происходит.       Он пролежал так около часу, потом уснул. Проснулся ближе к вечеру, в неопределенно-подавленном состоянии, а когда пришло время перевязки — пришедшая к нему молодая девчонка, дежурившая в этот раз в отделении, испугалась, когда стащила с него больничную рубашку.       В момент, когда в котельной Мадса полыхнул газ, ему обожгло спину. На правом боку, на плече, на заднице остались большие пузыри, которые еще в реанимации вскрыли и обработали, но сейчас то, что уже поджило на боку, он снова разодрал до крови.       — Зачем ты это делаешь с собой? — тихонько спросила его медсестра.       Он не ответил. Молча опустил глаза, вздохнул, зачем-то глянул на ее бейдж — там было указано имя Ульрика. Она была совсем молодой, он видел ее второй или третий раз, его лечащий врач хватался за голову при виде нее и еще двоих ее подружек-практиканток, и чуть ли не волком выл, вопрошая неизвестно кого о том, зачем будущих клинических психологов заперли на практику в отделение интенсивной терапии.       — Ты не хочешь говорить? — она аккуратно сдвинула края фиксирующей руку повязки, стала отлеплять от кожи пластырь, удерживавший то, что закрывало саму рану. Голос ее был мягким и нежным, а руки — легкими и теплыми. Шнай обернулся к ней, присмотрелся — миленькая и совсем юная еще. Может, в каком другом случае он бы и загляделся на нее, но сейчас ему только стало больно в горле. Марта могла вырасти такой же точно. Тоненькой, стройной и высокой. Тоже могла стать врачом или юристом, а, может, художницей…       Он крепко сжал зубы и шумно вздохнул — Ульрика поняла это по-своему.       — Извини, может быть немного больно. Тут неудобно подобраться к пластырю, — и продолжила возиться с повязкой. Потом взялась обрабатывать его рану, промакивала кожу вокруг чем-то остро пахнущим дезинфекцией и жгучим, но это оказалось даже приятно. Оно заживало и чесалось, а эта жгучая жижа снимала на какое-то время зуд.       — Так ты не хочешь говорить? — она, похоже, была такой же упрямой, как и он, раз спросила снова.       Крис еще раз обернулся, посмотрел на нее — она тоже с любопытством вгляделась ему в лицо, нахмурилась, будто пытаясь вспомнить, где его видела. Он покачал головой.       — Не хочешь или не можешь? — после этого вопроса он начал понимать отчаяние своего лечащего врача. Если и остальные две девчонки такие же приставучие, то бедный он человек. Нужно было ответить ей как-то, но это по-прежнему было невозможно для него. Тогда он поднял свободную руку и показал ей два пальца, надеясь, что она поймет.       — Что «два»? Второе? Не можешь? — она оказалась сообразительной.       Крис кивнул.       — Жаль, — она уже заканчивала с повязкой на спине, закрепила пластырем большую марлевую салфетку и дальше должна была сделать то же самое на груди. Крис осторожно сделал глубокий вдох, медленно выдохнул и прикрыл глаза, опасаясь, что Ульрика продолжит болтать, но она этого не стала делать. Немного неловко, старательно и аккуратно заменила вторую часть повязки, обработала то, что он расцарапал на боку, помогла натянуть рубашку обратно, а когда он уже собирался лечь, вдруг взяла его за руку и придержала. Бросила озабоченный взгляд на катетер на кисти, будто вспоминая что-то, потом погладила его пальцы и быстро заглянула в глаза. Он заметил в ее глазах мерцающие искры интереса и любопытства, а она улыбнулась и отпустила его руку.       Он тоже слабо улыбнулся ей, понимая, что она пытается ему сказать, и медленно качнул головой. Потом сам придержал ее за плечо, легонько погладил и снова качнул головой.       «Ты милая, хорошая девочка, Ульрика, но я сейчас сам себе не рад и не могу тебе ответить». Шнай надеялся, она поймет его послание, да только не обладая ни эмпатией Тилля, ни умениями Полика, увидел лишь как она грустно вздохнула, отошла от него и стала возиться возле стола со шприцами и лекарствами, которые ему было положено уколоть.       Часть в вену, часть в задницу — он даже успел подумать, что она еще чего-нибудь сотворит, ущипнет его или погладит, но она больше никак своего интереса к нему не проявила. Только когда уже выходила из палаты помахала на прощание ладошкой и одними губами проговорила:       — Выздоравливай.       С ее уходом ему стало еще более странно. Он ей понравился? Почему? Она узнала его? Даже если и да, то в нем толком не осталось ничего от прежнего Шнайдера. Он был слишком подавлен, разбит и выглядел так же жалко.       «Не надо. Не трогайте меня. Не трогайте» — он снова свернулся в позе на боку, осторожно натянул на плечи одеяло и пристроил голову на большой подушке. От сделанных уколов его потянуло в сон — ему давали что-то очень забористое из успокоительных, и он был за это благодарен. Во сне ему не приходило никаких мыслей и или образов, и он мог просто отдохнуть от всего.       Ульрика. Милая девочка. Сегодня пришла, завтра уже не будет. А Тилль, Риха, Олли… они будут рядом, и ему нужно будет как-то возвращаться к жизни с ними. Как? Спросить бы…лучше у Олли. Они обещали прийти еще. Сможет он с ними поговорить? Они обещали…       Последние мысли расплылись на половине слова, растаяли в черноте, заполняющей сознание, а еще через два вдоха он провалился в сон.                            Как и обещали, они вернулись, правда не через день, а через два, уже в другое отделение и в другом составе. Шная перевели в травматологию, Рихарду снова привезли на время дочку, а Тилля с Паулем дёрнули в полицию дозаполнить какие-то бумаги, поэтому приехали Флаке и Оливер. Но оно оказалось к лучшему. Приехавшие раммы после новых блужданий по огромному п-образному корпусу больницы кое-как нашли нужное отделение и, к своему удивлению, столкнулись там с родителями Шнайдера. Наверное, приедь в тот день кто другой из них, все бы прошло не так мирно, но то ли безобидный вид Флаке и сдержанность Оливера не располагали к конфликту, то ли сами родители Криса успели остыть с прошлого раза — ругаться и обвинять никто больше никого не стал.       После затянувшейся неловкой паузы в момент встречи у двери палаты Шная первым заговорил его отец.       — Знаете, Кристоф много о вас рассказывал. Говорил, что вы там все как братья и у вас самая лучшая группа… Не буду кривить душой, мы ему не особо верили…       — Да. Но его врач сказал, что это вы его нашли и вытащили из пожара, — договорила за мужа фрау Шнайдер, — Это правда?       Она внимательно, с нажимом и напряжением всмотрелась сначала в Лоренца, потом в Оливера, будто надеясь заранее уловить признаки вранья.       — Нет, не я. Тилль, — спокойно ответил Олли и чуть пожал плечами, — Я только приехал вместе с ним в больницу.       Сердце у него кольнуло на этих словах, но он поймал это ощущение, мысленно прилепил ему отметку ложной тревоги и отпустил от себя — это уже прошло. Сейчас все в порядке.       Родители Криса между тем переглянулись, его отец снял очки, удрученно потер ладонью лицо, а мама прикрыла рот пальцами и заметно покраснела.       — Простите… мы наговорили вам в прошлый раз гадостей, но…мы в самом деле не знали, как все произошло, — сбивчиво проговорила она, — Нам позвонили из полиции, сказали, что он в реанимации с ранением, мы в шоке все побросали, приехали, а там вы… Простите, бога ради…чего мы только не подумали.       — Ничего, бывает. Главное, что он теперь в безопасности. — Флаке улыбнулся ей той своей беззащитно-обезоруживающей улыбкой, которая покоряла всех, и пожал угловатыми плечами, — Но мы правда не станем ему делать гадостей, какими бы страшными и чокнутыми не казались.        Старший Шнайдер слегка растерялся от такого заявления. Вся серьезность и официальность в нем как-то треснули, он непроизвольно повторил жест Кристиана, пожал плечами, помялся в нерешительности и в конце концов протянул ему руку для пожатия.       — Думаю, теперь у нас не будет поводов сомневаться в его рассказах о вас.       Лоренц и Олли по очереди пожали ему руку. После этого они обменялись еще парой неловких, ничего не значащих фраз, Олли хотел пропустить старшего Шнайдера к сыну, но тот уступил.       — Идите вы, мы вчера были у него. Он по-прежнему молчит, —последнюю фразу он сказал с горечью в голосе и отошел от двери, давая Олли и Флаке зайти в палату.              В этот раз она была маленькой, рассчитанной на двоих пациентов, но Шнайдер снова был в ней один. Похоже, Фиалик изрядно потрудился и в самом деле договорился, со всеми, с кем можно, чтобы Криса никто не беспокоил. В палате было светло, тепло и тихо. Сам Крис уже в пижаме, а не безразмерной рубашке-распашонке лежал в постели и, похоже, дремал. Пакет с раствором над его кроватью теперь висел только один, из-под повязки на раненом плече ничего больше не торчало.       — Привет, Шнай, — тихонько окликнул его Флаке, едва они с Олли закрыли за собой дверь. Тот вздрогнул от звука его голоса, поднял голову с подушек, повернулся к ним. У Оливера невыразимое тепло разлилось под сердцем, когда он увидел, как Крис им улыбнулся той своей сонной, немного смущенной улыбкой, от которой, казалось, даже каменные тролли могли растаять.       — Как твои дела? Судя по тому, что тебя сюда перевели, уже лучше? Мы тут кой-чего тебе притащили, — Лоренц подошел ближе к нему, стал расстегивать на груди у себя огромную, клетчатую рубашку. Крис уже не выглядел таким апатично убитым, как в первый раз и с рассеянным любопытством наблюдал за его копошением.       — Гляди! — Флаке, наконец, вытащил из-за пояса спрятанные барабанные палочки Шнайдера, одни из множества, какие были рассованы у него по всем углам в студии.       При виде них лицо Криса сначала вытянулось, а следом просияло.       — Нам так и не сказали, что тебе можно принести из вкуснях, поэтому мы не придумали ничего умнее, чтобы поднять тебе настроение, — Флаке был как всегда убийственно честен, но это не делало его плохим человеком. Он вручил Шнайдеру палочки, тот осторожно взял их свободной рукой, поерзал с заметным неудобством, кривясь и хмурясь от желания высвободить вторую руку и раскинуть обе в стороны, как он часто делает это во время выступлений.       — Думаю, тебе пока рано так делать, — Оливер уловил его желание, подошел ближе и мягко тронул его за плечо. Крис с тоскливым вздохом кивнул.       — Врачи твои говорят, что, когда лопатка срастется, надо будет какое-то время делать специальные упражнения, чтобы вернуть подвижность руки и плеча, — Флаке подтащил ближе к кровати стул и плюхнулся на него, — Если хочешь, я специально буду звонить тебе по утрам, будить и напоминать, чтобы ты сделал зарядку.       Шнай удивленно округлил глаза, будто пытаясь понять, ослышался он или нет, но Лоренц закивал головой.       — Да-да, а что? Я встаю рано, поэтому могу какое-то время побыть твоим будильником.       Он сказал это с таким серьезным видом, что Олли не выдержал и засмеялся. Шнайдер тоже. Тихо, почти беззвучно, вздрагивая плечами и покачивая головой.       Так привычно и знакомо, что от сердца отлегло. Оливеру невыносимо захотелось обнять его, и он не стал противиться этому желанию. Подошел совсем близко, наклонился, осторожно обнял Криса за плечи. Тот ответил, неожиданно потянулся к нему рукой, лицом — Флаке на секунду даже успел обалдеть, но они только соприкоснулись лбами и носами, осторожно придерживая друг друга за затылок.       Хонги. Приветствие маори, то самое, каким они встретили друг друга, вернувшись к жизни два года назад.       Кристиан немного растерялся от такого, но тут же был сам вовлечен в этот ритуал — так странно. С одной стороны дико и непривычно — вряд ли в Берлине можно где увидеть, чтобы люди так приветствовали друг друга, но с другой в этом жесте было что-то сакральное. Более глубокое, чем можно было понять с первого взгляда. Дыхание жизни одно на двоих. Так это объяснял Олли? Они, по его словам, тогда успели оба побывать на том свете и вернуться обратно, а он тогда причем? Он в этом не участвовал…       — Ты тоже причастен. Ты — такая же часть нас, — будто прочитав его мысли, тихо проговорил Оливер и немного отстранился от обоих.       — Э-эммм… Спорить не буду, но я еще не настолько просветленный, чтобы понимать должным образом подобные штуки, — Флаке, как всегда, был убийственно честным, но это не только не делало его плохим человеком, а и помогало разрядить обстановку и создать доверительную атмосферу общения. В этот раз тоже сработало: Шнайдер снова заулыбался, с трудом, вяло и тяжело сел в постели, вопросительно посмотрел по очереди на обоих.       — Кажется, мне надо переводчик, — Лоренц состроил глупую мину и почесал макушку, — Ты понимаешь его, Олли?       Он как собака завертел головой, бросая взгляды то на Шнайдера, то на Оливера, улыбался и таращил глаза, показывая всем своим видом, что ждет объяснений. Если бы так дурачился Пауль, это было бы просто смешно или стебно, но у Кристиана был какой-то особый талант дурачиться и оставаться при этом трогательно-добродушным.       — Немного да, — Ридель в самом деле вгляделся внимательнее в лицо Кристофа, пытаясь уловить в его немного сонном выражении какие-то еще оттенки эмоций. Визуально не смог, поэтому потянулся рукой, прикрыл глаза, вглядываясь в ауру — она оживала вместе с Крисом. Края наливались густо-фиолетовым, почти черным, тонкие, синие протуберанцы прорастали в фиолетовую корону, заплетались узорами, только белого в самой середине так и не добавилось. Что-то бледное, блеклое, лиловато-серое, как хмурое зимнее небо.       — Думаю, ему интересно узнать, чего творится у нас дома в студии, — Олли хотел поговорить с Кристофом, но чувствовал, что это нужно делать очень осторожно и на первый раз лучше начать с каких-то более-менее обыденных новостей.       Но Флаке был убийственно честным, и едва Крис подтвердил кивком головы догадку Оливера, тут же начал вещать о том, как Фиалик вынудил их рассказать все об их способностях. Как Пауль потом успокаивал его и убеждал, что они все те же люди, нормальные, обычные и не опасные для него, за что Эмануэль обматерил его в порыве страха, и пытался сбежать из студии, бурча себе под нос, «Господи, с кем я работаю!»       Как его поймали Тилль с Рихой, кое-как успокоили и договорились, что на нём они свои возможности больше применять не будут, но Фиалик ясен пень не поверил продолжил бунтовать и ругаться еще с полчаса, пока не устал окончательно.       К общему для Лоренца и Олли удивлению Шнайдер не встревожился от такой новости, только как-то понимающе поджал губы и покивал головой. Они специально не скрывали от Эммануэля ничего, но и не рассказывали никаких подробностей. Шнай на нем свои возможности не пробовал, а других трудно было в чем-то уличить, поэтому все так и вышло. Но Эмму не глупый мужик и людей чует очень тонко, поэтому нечто непонятное в своих подопечных уловил и маялся с этими догадками до тех пор, пока они не вывалились в реальность в такой жуткой ситуации.       Все тайное когда-то становится явным. Что ж, придется теперь Фиалику мириться с их необычностью, а им — с его нервным тиком.       Пока Флаке болтал, Олли сидел молча рядом с Крисом, иногда невесомо касался его руки, плеча, бока, поглядывая сквозь опущенные ресницы на его ауру — его беспокоило отсутствие белого цвета в ней. Когда после случая с Паулем Крис вообще почти лишился ее, остатки у самого тела все равно были белыми. В текущей ситуации трудно было судить о чем-то, Шнай физически был ещё очень слаб и его тело только-только начинало восполнять потерянную энергию, и все равно Оливера кусало смутное беспокойство. Если это отражение его травмы, как долго он будет от нее оправляться? Как будет ощущать и воспринимать себя в обычной жизни? Как ему можно будет помочь?       За этой мыслью налетел вихрь других — медитации, сон, природа, общение или тишина, музыка…что? Что из всех возможных вариантов поможет вернуться Крису к нормальному состоянию? По-настоящему помочь пережить и исцелить эту рану, а не заглушить реакции на боль от нее, как обычно это работает с таблетками. Больше всего Оливер боялся, что Шнайдеру, как и ему одно время, прилепят какой-то несусветный диагноз, выпишут всякой дряни, которая отключит на время страх, агрессию или ночные кошмары, а вместе с ними лишит его возможности чувствовать себя живым. Ощущать нормальные эмоции, выражать их и получать удовольствие от взаимодействия с другими людьми. Это будет кто угодно уже, но не прежний Шнайдер, чья мирная, хотя и неуемная энергия стабилизирует весь их разнохарактерный и местами безбашенный коллектив. Не тот Шнай, от которого становится светлее в помещении (солнце. Не зря тогда Полик прикалывался над ним).        Шнайдер понял, что Олли подвис, поймал его за пальцы, (черт, рука холоднющая), заглянул в лицо.       Что со мной?       Этот взгляд не мог означать чего-то другого.       Олли успокаивающе сжал его пальцы в ответ.       — Ты восстанавливаешься, Крис. Все идёт, как должно быть, — он ответил правду, но без подробностей. Он сам был в них не уверен, поэтому не хотел лишний раз тревожить Шнайдера.       — Ну, блин, вы, телепаты! А мне сказать, не? О чем вы там сплетничаете? — Флаке сделал вид, будто возмутился, хотя на самом деле ему стало немного… обидно, что ли? он всё-таки выпадает из общения, и тревожно. Что Олли там увидел? Все будет нормально с Крисом?       — Даже при всем желании в зеркале ты свою ауру ты разглядеть не сможешь, Флаке. Крису интересно, что с ней у него происходит, — спокойно ответил басист. Шнай немного покраснел, опустил взгляд, поерзал на своем месте, потом широко зевнул.       — А мне кажется, он устал, — Лоренц надвинулся на Шнайдера и вгляделся в него, как молодые папаши вглядываются в своих новорожденных детей в попытке понять, чего тем нужно в данный момент.       Шнайдер ещё больше покраснел и осторожным движением свободной руки попытался отодвинуть его от себя. Лоренц отодвинулся, улыбнулся, Крис тоже.       Нормально. Если реагирует на их прежние приколы, значит, не все безнадежно. Эта мысль проскочила и у Олли, и у Флаке, они оба уже улыбаясь, прикоснулись к Шнайдеру. На секунду тот испугался, округлил глаза, почти просяще посмотрел на них — не надо! Вам это не безопасно! — но они даже не пытались с ним ничем делиться. Просто выражали поддержку и свою радость от того, что ему лучше.       Они посидели с ним ещё минут десять — наконец-то их никто не выгонял, насмотрелись друг на друга, какое-то время пытались общаться с ним жестами, но после все же поняли, что им всем изрядно неловко от всего этого. Флаке думал, что будь тут Оливер один, они бы и полдня молча просидели рядом, но с ним в компании вроде как неудобно, Олли чувствовал, что Кристиану становится не по себе от происходящего, Шнай и вовсе не знал, куда себя деть. Заговорить никак не получалось. Уже хотелось — спросить, как там Тилль (он урывками помнил, кто его вытащил), насколько с Фиаликом все грустно, как они вообще его нашли, но в голове ничего не менялось. Не сдвигалось с мертвой точки. Флаке было предложил ему писать что-то в блокноте и общаться письменно, но Крис отказался. Врачи пытались наладить с ним диалог таким образом, его хватало только на то, чтобы выразить естественные потребности: спросить, где туалет, попросить, чтобы ему оставили воды на столе или показали, как менять положение спинки кровати, когда он лежал еще в предыдущем отделении. Что-то в нем отчаянно сопротивлялось общению, а что именно — он понять не мог.        — Крис, мы того. Пойдем. Хорошо? — после затянувшейся паузы первым заговорил Лоренц. Крис глянул на него, на Олли — тот посмотрел в ответ с пониманием, кивнул.       Идите.       Они по очереди еще раз осторожно обняли Шнайдера, пообещали в скором времени снова заглянуть и ушли.       Шнайдер снова остался один. Некоторое время он неподвижно, бездумно лежал, глядя невидящими глазами в потолок, потом осторожно поднялся, встал и подошел к окну. На улице снова снежило, с низкого, серого неба сыпалась обильная крупа и хрустко стучала по стеклу. Он приложил к нему пальцы, провел вниз, прислушался к прохладному, гладкому ощущению на их кончиках — похоже на лед. Потом потрогал простую, бежевую штору, прикрывавшую окно с одной стороны — текстура ткани была шероховатой и грубой. Чуть отойдя, коснулся оштукатуренной стены, тоже провел пальцами по поверхности, после потрогал себя. Зафиксированную повязкой руку, плечо — немного больно. Шею, щеку. Колючая щетина под пальцами. А пальцы сами прохладные от прикосновения к стеклу и стене. Так странно…осязание — чувство обоюдное. Когда прикасаешься к человеку, и ты, и он чувствует это прикосновение. А если касаешься к себе — ощущение отзывается не только в руках. Иногда к этому любопытно присмотреться.       Он поймал себя на этой мысли и невольно улыбнулся — похоже, от Оливера ему передалось намного больше привычек и особенностей, чем он раньше замечал.       Замечал… Замечал. Он снова может замечать. Видеть что-то вокруг себя реально существующее и при этом оно не искажается его памятью и ощущается в самом деле реальным. Существующим и в то же время проходящим. Снег на улице, боль от более сильного нажатия в плече, время… Оно снова обрело текучесть. День сменялся вечером, а тот, в свою очередь, ночью. Окна в его палате не закрывали, и он был безумно благодарен медсестрам за эту оставленную ему возможность наблюдать за сменой времени суток. Многие этого не замечают, он, порой тоже не замечал, особенно в турах, когда из-за смены часовых поясов вообще терялось всякое адекватное ощущение времени, но теперь, после жуткой недели взаперти, это было как глоток свежего воздуха.       Когда он в интенсивной терапии раз проснулся до света и лежал, наблюдая за медленно разгорающимся рассветом, то испытал необычно яркое ощущение…материальности происходящего и странное, теплое чувство покоя. Тогда он все списал на анальгетики, которые ему давали, и вспомнил Оливера с его запрещенными чаями, теперь же пришло понимание такой реакции. Его разум после пережитого ужаса, наконец-то обрел яркую, наглядную связь с реальностью и сдвинулся с мертвой точки. Увидел направление для выхода из своего замкнутого круга и сейчас тактильное восприятие материальности мира стало первым шагом в этом направлении.       Режим дня, нормальное питание, лекарства и многочасовой сон делали свое дело. Физически он стал чувствовать себя определенно лучше. Если в первые дни в больнице ему из-за отравления дымом было больно даже дышать, не то, что глотать, то к середине первой недели он, уже почти не морщась, мог есть и пить. Плечо ныло, рука, примотанная к телу, то чесалась, то до невыносимого ломила, хотелось ее вытянуть и подвигать, но до этого было еще далеко.       Крис ощущал себя жестоко заторможенным, вялым, почти безразличным ко всему, но переставал мучить его разум. Все реже подсовывал образы прошедшей жуткой недели, не раскручивал бесконечные размышления о том, как бы все могло сложиться, поступи/скажи он так, а не иначе в той или иной ситуации с Мадсом или Мартой, решись он лечить ее быстрее или начать с него…       Из объяснений его лечащего врача он понял, что вместе с другими препаратами ему дают какие-то сильные успокоительные, потому такое состояние.       К середине второй недели ему уже разрешали самостоятельно вставать и ходить в уборную, но не дальше — он еле переставлял ноги. Большую часть времени спал, а когда просыпался — к нему приходили медики, родители или кто-нибудь из группы. Парни… Какими бы сильными не были лекарства, что он получал, их появление рядом и поддержка по ощущениям все же приносила больше пользы его душевному состоянию.       Рихард и Тилль ощущались как надёжная, железобетонная опора, которая не подвела и не подведёт. Поможет выстоять, что бы не творилось с ним, и даст сил. Общение с Флаке и Олли еще крепче утвердило его в прежней реальности. Он выздоравливает, он в безопасности, они его ждут, но что дальше?       Сейчас, из состояния относительной заземленности он хотел понять, что ему делать дальше, но из-под этих мыслей как щупальца монстра из-под закрытой двери, снова полезли на свет другие. Самообвиняющие, укоризненные, уничтожающие: ты не спас девочку, не смог помочь Мадсу, а, значит, провалил свой кармический экзамен на роль целителя в этой жизни.       От этого в голове стало тесно и мрачно, как в проклятой запертой комнате дома у Мадса, дышать стало трудно. На ватных ногах он кое-как дошел до середины палаты, хотел вернуться на кровать, но не хватило сил. Тело стало невыносимо тяжелым, он неловко опустился на колени, потом на четвереньки, потом лег на бок и свернулся в позе эмбриона, обхватывая себя руками, будто пытался защититься. Удержаться за самого себя.       Спустя час его в таком состоянии нашел его лечащий врач, которому его поручили уже в травматологии.              На следующий день после визита к Шнайдеру Оливер с самого утра не находил себе места. Необъяснимая тревога сжимала все внутри под ребрами, путала мысли, не давала сосредоточиться на одном занятии. Собираться в студии в этот день не планировали: Тилль уехал к матери, Флаке и Пауль были дома, Рихард странно задумчивый и грустный позвонил ему, стал извиняться за придирки и ядовитые подколы, которые последнее время отпускал в его сторону, потом признался, что устал от такого себя и сказал, что поедет к Марике и Кире мириться. Попросил передать Тиллю и Паулю, чтобы они его не искали, если вдруг он им понадобится, и отключил телефон.       От такого разговора без того накрученные нервы загудели, как провода под напряжением. Оливер бросил все, чем занимался, оделся, выскочил из дома и кинулся к машине. Пока сбегал с четвертого этажа, пока добирался до гаража лихорадочно силился разобраться в собственных ощущениях. Тревога была с самого утра, но что ее вызвало? Вчера они с Лоренцом были у Шная: тот был еще немного заторможенным, растерянным и очень…одиноким. По просьбе Эммануэля его поместили в палату без соседей, но это одиночество и даже…тоску в его глазах не смогло бы утолить простое присутствие других людей. Он не мог говорить, но, похоже, отчаянно нуждался в общении, которого не мог получить с теми, кто окружал его в больнице. Врачи, родители. Ему нужно было домой, в родные стены, может, в студию или хотя бы просто туда, где он сможет побыть наедине с кем-то из группы, а лучше…       «Черт! Почему я сразу не догадался об этом?» — уже заводя машину, укорял себя Оливер. «Он хотел поговорить со мной наедине! Флаке предложил ему переписываться, но он отказался. Он не не мог, он не хотел этого делать, не хотел, чтобы кто-то еще увидел, что он скажет таким образом. Ну, почему я такой тугодум?».       Выезжая из тихого двора многоэтажек, он старался успокоиться и привести в порядок мысли, сосредоточиться на дороге. Во-первых, это все только его догадки, во-вторых, тревога, которая навалилась на него, была отсроченным последствием стресса. Он не принимал с утра те лекарства, которые ему выписали на время восстановления (черт возьми, он в самом деле пережил серьезный стресс, когда они нашли Криса, хотя упорно не хотел себе в этом признаться), и, в-третьих, он не догадался вчера о его желании как раз потому, что был под действием этих лекарств. Они снимали тревогу, успокаивали, давали возможность отдохнуть от самого себя, но и притупляли внимание и восприимчивость к эмоциям других. Многое становилось просто незаметным. Безразличным.       Не нужно было накручивать себя мыслями о возможных плохих событиях, которые могут случиться с Крисом, если он не приедет к нему, но и игнорировать собственные чувства тоже было нельзя. Нужно просто приехать, попасть к нему, увидеть, что все в порядке, спросить, хотел бы он поговорить с ним наедине, и на деле убедиться, прав он в своем беспокойстве, или нет. А для этого нужно было не отвлекаться на дороге. Следить за движением и не загружать голову паническими мыслями, хотя, как не паниковать, когда еще и Рихард с предельно странными вещами звонит, убитым голосом извиняется и просит его не искать. Тут неизвестно, за кем еще внимательно следить нужно.       Но разорваться надвое он не мог, как и выбросить мысли о Рихе из головы. Кто его знает, что сотворит без того издерганный своим даром гитарист после всего случившегося и на фоне обострения их с Тиллем разногласий по поводу семьи и детей. Поэтому, нарушая свое же правило не говорить за рулем по телефону, он позвонил Лоренцу.       Флаке ответил после десятого гудка озадаченным голосом, на фоне у него что-то сильно гудело и шумело.       — Ты где, Кристиан? Что там у тебя творится?       — Да ничего, это я так…дома порядки навожу, — плохо различимо ответил Флаке. Потом в трубке что-то стукнуло, зашуршало и шум прекратился. — А ты чего такой перепуганный? Что-то случилось?       Похоже, голос выдал его с потрохами, но Оливер и не пытался скрыть своего беспокойства. В общих чертах он пересказал Лоренцу их разговор с Рихардом, поделился своими нерадостными догадками и спросил, что он думает по этому поводу.       Флаке тяжело вздохнул, матюгнулся, ответил, что, зная Риху, можно ожидать чего угодно, кроме самоубийства, но его что угодно тоже может кончиться хреново.       Тогда Олли, чувствуя, что нещадно краснеет, попросил Флаке помочь, и рассказал о своем беспокойстве за Шнайдера.       — Можешь съездить к Рихе домой, глянуть, чего с ним там?       — Куда? Он же к Марике собирался, — судя по голосу, Флаке изрядно обалдел от такой просьбы, — Олли, я понимаю тебя, ты переживаешь за них обоих, но блин… это дурдом. Даже если я приеду к ним, представь, как глупо это будет выглядеть. Что я им скажу? Они там только трубку мира раскурят, или чо у них там вместо нее, а тут я. Фигак! И появлюсь. Во я сделаю лучше для них обоих.       Судя по голосу, последние слова он договорил уже улыбаясь. Олли прикусил губу и застонал, еле успел повернуть в нужном месте дороги и шумно вздохнул — в самом деле глупость.       — Понял, о чем я? — Лоренц, видимо, по-своему расценил его реакцию.       — Да-да, понял. Прости, Флаке, я правда что-то… дурацкое состояние, скоро собственной тени начну бояться.       — Ничего, это пройдет со временем. Съезди к Крису, успокой душу, а к вечеру видно будет. Если наш полигамный дикобраз не объявится, тогда начнем кипишевать уже все вместе, — в голосе Кристиана по-прежнему не было ни издевки, ни злой иронии. Какая-то житейская рассудительность с долей юмора, который зачастую помогает пережить самые трудные времена. Оливер с ним согласился. Поблагодарил за совет и понимание, отключился и сунул телефон обратно в карман. Остаток дороги до больницы проехал со странным, зыбким ощущением света вокруг. Будто идет он по своей дороге в густом, грозовом облаке, но не теряет ее, не блудит и не путается, потому что где-то рядом, перед ним или чуть выше всегда есть несколько маленьких, мягко-желтых источников теплого света. То один, то другой, они появляются и проводят его сквозь грозовой мрак.                     С утра к Шнайдеру после стандартного обхода, уколов и перевязки снова зашел его лечащий врач. После нескольких вопросов о самочувствии, на которые Шнай в этот раз не смог ответить и на бумаге, он задумчиво посмотрел на Криса, потом пролистал его карту болезни, с которой пришел, и присел рядом с его постелью на стуле.       — Кристоф, вас вчера нашла сестра Фарбер в состоянии, близком к панической атаке. Вы стали жертвой насилия, получили серьезное ранение, поэтому нет ничего противоестественного в том, что с вами происходит. Это одна из возможных реакций на стресс, это случается со многими и, поверьте, я видел многих людей, которые находясь в травматологии, проходили лечение и с психотерапевтом. В этом нет ничего постыдного или осудительного. Человек не всегда имеет необходимое количество ресурсов, чтобы справиться с тем, что на него наваливается.       Он говорил спокойно и мягко, смотрел на Шная внимательно, но не пристально, чтобы не вызывать беспокойства, но Крис чувствовал, что это нифига не работает. От каждого слова доктора Зайберта ему сильнее и сильнее хотелось спрятаться. Он не хотел никаких психотерапевтов. Он не хотел ничего им рассказывать, не хотел объяснять, с чего все началось, и доказывать, что он не больной на голову, а в самом деле может то, что может. Он хотел отказаться от этого лечения и не мог. Язык, горло, губы будто были не его, не слушались. Он смотрел на своего врача, на человека, который по логике и долгу службы не желает ему вреда, при этом отчаянно хотел выкрикнуть ему в лицо, что он не будет ни с кем, ни о чем говорить. На деле у него не получалось этого сделать, поэтому он выражал свое несогласие как мог. Мотал головой, отворачивался и закрывал лицо ладонью.       — Поймите же, Кристоф, в таких случаях работа со специалистом просто необходима, чтобы справиться с травмой. Если все пустить на самотек — она все равно даст знать о себе позже. — В голосе Зайберта появилось терпеливое убеждение, с каким родители внушают что-то капризному ребенку, — Алкоголь, наркотики, насилие и риск — знаете, сколько людей таким образом пытаются заглушить свои страдания от полученных травм? Я наслышан о вас и вашей группе, поэтому, уверен, что вы бы не хотели такого поворота событий в вашей жизни. К тому же ваша речь, судя по состоянию, самостоятельно восстановится не скоро, поэтому вам просто необходима подобная помощь.        Несмотря на доброжелательный тон, спокойную обстановку и общее чувство защищенности, какое по идее должно быть у человека, находящегося под присмотром хороших врачей в безопасной больнице, Шнайдеру огромным усилием воли удалось сдержать себя и не отвернуться спиной к врачу. Тот внимательно наблюдал за ним и продолжал:       — Я понимаю, что вы думаете сейчас. Но проблема с речью сейчас уже не представляет особой сложности. Вас направят на растормаживание, простая процедура. Вам последовательно сделают два укола в спокойной обстановке, вы немного опьянеете от второго и через некоторое время снова сможете говорить.              Крис похолодел. Слова о том, что после уколов он сможет говорить, подействовали не тем образом и вызвали ассоциацию с «сывороткой правды». Доктор Зайберт еще что-то говорил о необходимости работы с психотерапевтом, о результатах анализов, после получения которых будет понятно, можно с ним проводить эту процедуру или он еще слишком слаб для такого, о каких-то биохимических показателях в его крови, но Шнайдер уже не слышал этого. Он прикрыл глаза, все тем же усилием воли заставил себя сосредоточиться на собственном дыхании и один за другим стал делать медленные вдохи, а затем еще более медленные выдохи. Как объяснял ему Оливер, такое дыхание задействует какую-то-там-часть-нервной-системы и помогает успокоиться.       Намного легче не стало, но он по крайней мере смог отвлечься и сдержать себя от каких-либо выраженных реакций, а доктор понял, что добиться от него согласия в этот раз не получится, после чего что-то записал в его карте и с глубоко озадаченным видом ушел.       Шнайдер снова остался один. Некоторое время он пролежал, приходя в себя и ожидая, что сейчас придет кто-то из медсестер и снова его накачают транквилизаторами, но этого не случилось. Медсестра пришла как положено в обед, принесла поесть и лекарства, сделала два укола и ушла, оставив его разбираться с едой самостоятельно.       После обеда он заснул — один черт ему что-то давали успокоительное, проспал достаточно долго, а проснулся от знакомого голоса. Он неожиданно резко возмущался и требовал пустить его к Шнайдеру, на что ему отвечал не менее возмущенный женский голос и угрожал вызвать охрану.       «Олли!» — Шнай узнал зачинщика беспорядков, обрадовался его появлению, тяжело сполз с кровати и направился к двери. Ему нужно его увидеть.       — Время посещения у вас тут до четырех часов, сейчас только половина третьего, дайте мне пройти! — в голосе Риделя звенела сдерживаемая злость и упрямство, каких Крис уже давно не слышал от него. Открыв дверь и выглянув в коридор, он увидел его и медсестру, которая в обед приносила поесть, а теперь не пускала Оливера в палату.       — Олли! — окрик неожиданно вырвался сам собой.       Олли. Единственный человек, которому бы он хотел рассказать все, что с ним произошло, безо всяких гребаных препаратов. Человек, рядом с которым даже молчаливое нахождение приносило большее облегчение и успокоение, чем многие и многие часы общения с психотерапевтами.       — Разрешите ему…он ко мне! — следующие слова были обращены к медсестре, — Пожалуйста.       Обернувшись к нему, она удивленно вскинула брови и охнула:       — О! Заговорил.       Оливер воспользовался моментом, проскользнул мимо нее и широким шагом пошел к двери, за которую держался Шнайдер.       Криса потряхивало, ноги стали ватными. Он ощущал странное, необъяснимое волнение, похожее на сдерживаемую радость и страх, какие бывают перед выходом на сцену, смотрел на приближающегося Риделя, радовался ему и боялся, что грохнется на пол, едва тот подойдет ближе.       — Будете шуметь — точно охрану вызову. Вы не одни на все отделение, — сердито пригрозила сестра ему вслед, но никаких активных действий предпринимать не стала.              Оливер заметил, что Шнай судорожно вцепился в дверь палаты, осторожно подхватил под руку и завел обратно.       — Привет, Шнай, ты… — он усадил его обратно на койку, а сам наклонился, почти согнувшись пополам, чтобы его глаза оказались на одном уровне с глазами Шнайдера, — Можешь говорить?       Крис кивнул.       — М-могу, — язык и весь рот еще казались какими-то онемевшими, деревянными, как после зубного наркоза, но он в самом деле мог говорить.       — Господи…как же… — Оливер сам запнулся, закрыл рот ладонью, судорожно вздохнул, стараясь унять собственное волнение и нахлынувшие эмоции, — Как же ты нас напугал, Кристоф!       Шнайдер слабо улыбнулся. Его бесило собственное имя, но Оливер произносил его так редко и в таких особых случаях, что от него услышать его было даже радостно.       — Как ты? — он осторожно взял его за неповрежденное плечо, вгляделся в лицо, потом прикрыл глаза, не отводя взгляда — в щелках между темных, дрожащих ресниц блеснули белки. Жутковатое зрелище. Вздохнул и сам ответил за Криса.       — Восстанавливаешься.       — Не знаю, тебе виднее, — Шнай улыбнулся, попытался пожать плечами — получилось только одним.       — Восстанавливаешься. Эта штука в самом деле работает и от того, что ты лечил других, теперь сам быстрее регенерируешь.       — Серьезно?       — Да.       — Я прям Росомаха.       — Кто?       — Супергерой из комиксов. Нелле меня с ним сравнивала.       — Ааа, — Оливер не сообразил сразу, что Шнаю ответить. Он не читал таких комиксов, а росомах видел только по телевизору и вообще думал не о том. Ему при всей его замкнутости и молчаливости теперь невыносимо хотелось поговорить с Крисом. О чем угодно, лишь бы снова слышать, как он разговаривает.       Шнайдер будто услышал его мысли, схватил Олли за руку и потянул к себе, подвинулся на кровати, приглашая сесть.       — Посиди рядом. Мне столько тебе надо рассказать.       Оливер отряхнул свою одежду, поправил халат и сел.       — Расскажи, конечно. У нас еще есть час времени.       — Хорошо. Только…дай я еще немного…помолчу с тобой. Я понял, почему для тебя это бывает так важно.       Оливер улыбнулся. Крис тоже. С глубоким, полным вздохом прикрыл глаза и прислонился головой к его плечу — боги небесные, как же все хрупко. Сейчас Ларс ему радуется, сам он снова может говорить и даже чувствует себя относительно в безопасности, а когда он все расскажет ему? Что будет?       Будто уловив его тревожную мысль, Оливер положил руку ему на затылок и взъерошил пальцами без того растрепанные завитки волос.       — Главное не старайся специально выгнать все мысли из головы. Разреши им приходить и уходить, как облакам на небе. Сколько бы их там ни было, солнце все равно никуда не денется.