Глава 11.

      Дни нового года яркие, солнечные, ослепляющие, словно смеющиеся над чередой несчастий, охватившей город. Желтые лучи отражаются от снега, скользят по белоснежному покрывалу, заставляя прохожих жмуриться и доставать очки. Однако детей эта проблема не беспокоит, они резвятся в холодном пуху, разбрасывая его в разные стороны и в том числе в лицо своим смеющимся родителям. Вместе они пытаются слепить снеговика, но на улице так холодно, что снежинки не липнут друг к другу, отталкиваются и разлетаются, гордо оседая по отдельности в разных местах детской площадки.       В теплых квартирах тоже идиллия: люди собираются семьями за чашкой чая, рассказывают истории, погружаются в прошлое, скользя в светлых воспоминаниях.       Свет не касается только одной квартиры: окна занавешены плотной тканью, тени тихо клубятся в углах и лишь рваное, тяжелое дыхание хозяина помещения говорит о том, что внутри есть жизнь. Сон крепко держит в своих страшных объятиях, не позволяя вырваться наружу, наконец-то освободиться от пут, сковывающих по рукам и ногам.       Буквально раздирая ногтями пространство, девушка с криком вскакивает с кровати, в ужасе оглядываясь. Привычные вещи и обстановка немного успокаивают, но изо рта всё равно вырывается:       – Проклятье! – в противоположную стену зло летит маленькая подушка, сносящая вазу с цветами. Черное стекло звонко разбивается, выпуская на свободу ликорисы. Они красивым красным веером падают на пол. – Проклятье! – снова чертыхается Сакура, выбираясь из-под одеяла.       Эти бесконечные игры, правила которых она не знает, высасывают последние силы. Чувство, что она в каком-то лабиринте, сплетенном из прочных и острых стеблей, не покидает воспаленное сознание. От всех происходящих событий кружится голова и темнеет в глазах, а мозг перестает работать.       Кто её враг? Что ей делать?       Словно кукла, болтающаяся на веревках, концы которых уходят в пустоту, она идет туда, куда её потянут. Слова, действия, эмоции – всё чужое, навязанное, не поддающееся контролю. Даже когда думает, что она управляет ситуацией, ей всего лишь кажется.       Моя.       – Катись к черту! – кричит Сакура, разбрасывая цветы. Хватает тонкие нежные стебли и рвет на маленькие кусочки. Красные лепестки скрипят в крепко сжатом кулаке и осыпаются застывшими осколками, режущими кожу.       Голову прошивает вспышка боли, будто раскаленным металлом смешивают всё внутри, отчего девушка падает на колени, упираясь уже израненными ладонями в усыпанный стеклом пол. Боль пульсирует в каждой клеточке тела, заставляя сжиматься тугим комком.       – Катись к черту… – на глухом выдохе выплевывает Харуно, перекатываясь на бок. – Мне всё равно.       В голове шумит как на забытой богом радиостанции. Шум царапается о стенки мозга, ищет выход и находит в шершавом шепоте, расползающемся по помещению.       Посмотрим.       Смех отскакивает теннисным мячом от стен, возвращаясь в голову очередным приступом боли. Сакура не понимает, кто смеется: она от истерики или голоса от наслаждения. Комната перед глазами плывет черными кругами, сливающимися в большое пятно, из которого вырисовываются части тела и глаза. Глаза, полыхающие ночным пожаром, искрятся злым удовольствием.       Чувствуешь?       И тишина. Боль отступает, освобождая место для пустоты, одинокой, звенящей и такой холодной. Харуно от неожиданности сжимается еще раз и сквозь зубы выдыхает:       – Ну спасибо.       Пытаться понять то, что происходит, бессмысленно, поэтому Сакура просто отпускает тугой ком в теле, позволяя себе растянуться на полу. Руки скользят по паркету, оставляют кровавые разводы, так похожие на какие-то символы, но девушке всё равно на собственные раны, разбитую вазу и умершие цветы. Она смотрит в потолок и ни о чем не думает.       Чувствовать покой после бури действительно приятно. Но вряд ли вслух она осмелится назвать это покоем, скорее, равнодушием.

      ***

      Последние события сильно отдалили её от реальности в виде привычной работы, пациентов с их проблемами и обычных вечеров наедине с собой. Образовавшаяся пропасть с каждым днем росла и пухла как снежный шар, сорвавшийся с вершины. Поэтому сейчас идти на работу было так странно.       В коридорах больницы ходят врачи и медсестры, они разговаривают о чем-то своем, но Сакура всем нутром ощущает эти жалостливые взгляды, бросаемые из-за угла или плеча. Никто не решается подойти и прямо сказать, что они сочувствуют ей. И это еще хуже прямых слов сострадания, отчего Харуно уже хочет крикнуть: «Да не я же умерла!», но прикусывает язык. Вспыхнувшая совесть просит сострадания к настоящему покойнику.       Дверь в собственный кабинет приоткрыта, и девушка устало вздыхает, вспоминая, что уже очень давно не видела Сасори. Встреча с очередным лицом, вызывающем у нее подозрения, заставляет тело напрячься, и Сакура делает неуверенный шаг вперед.       Молодой человек что-то внимательно рассматривает в мониторе, сверяясь с чем-то в личном деле больного. Скрипнувшая дверь заставляет его поднять глаза на вошедшего и тепло улыбнуться:       – Сакура, ну что ты как неродная? Не стой в дверях, проходи.       – Привет. Как у вас дела? – Сакура отлепляется от пола и проходит к столу, скидывая сумку. Делать вид, что у нее всё в порядке, привычное дело, поэтому она с легкостью играет любимую роль.       Сасори действительно единственный, кто не смотрит на нее так, будто перед ним стоит воскресший труп, который интересуется делами окружающих. Акасуна кивает на её стол и говорит:       – Пятнадцать минут назад поступил пациент со сложным открытым переломом, мы с тобой нужны в операционной. Посмотри снимок и выдвигайся, жду тебя.       Сакура молча провожает взглядом уверенно уходящую белую спину, думает, что Сасори слишком уж быстро освоился на новом месте, и качает головой. Признавать собственное поражение в этом деле совсем не хочется: её способности к адаптации оставляют желать лучшего.       Девушка изучает анамнез пациента, анализы, которые успели сделать до её прихода, и снимок. Убеждается в сложности случая и в уме прикидывает возможные варианты решения проблемы. Берет все бумаги и, продолжая просматривать записи, идет в операционную. Привычка проговаривать под нос этапы работы и загибать пальцы, определяя последовательность действий, настраивает на спокойный лад. Однако неожиданно даже для самой себя она сбивается и морщится от боли, когда подушечка пальца касается ладони. Сакура с досадой смотрит на второпях перебинтованную руку – рабочую руку – и тяжело вздыхает. Это её не остановит.       Акасуна стоит в операционной уже полностью готовый, завидя девушку, кивает головой в сторону медсестер, ожидающих только её, поэтому Сакура отбрасывает все личные переживания и погружается в работу с головой.       Операция длится несколько часов: собрать воедино десяток рассыпавшихся осколков костей, вставить спицы для лучшей фиксации, обработать и соединить ткани то еще испытание, но в четыре руки с умелым напарником все проблемы решаются.       Пальцы привычно держат инструменты, не дрожат, когда продевают острой иглой кожу, когда прокладывают ровный шов и обрезают нити. Не дрожат даже тогда, когда от напряжения собственная кожа под перчаткой приобретает красный цвет. Важна лишь жизнь под руками и ничего более.       Однако это не ускользает от внимания медных глаз, скользящих взглядом за быстрыми движениями врача напротив.       Тишина помещения разрезается писком приборов, следящих за состоянием пациента, и голосом хирурга:       – Мы закончили.       Заставшая в немом ожидании операционная оживает от короткой команды действовать дальше: полнится другими звуками, движениями, словно бочка, наполняющаяся горячей водой.       Сакура садится на стул и переводит дыхание, стягивает с себя грязную одежду, передает медсестре. Хочется умыться или просто лечь, раскинув руки и устремив взор в ясное ночное небо. Золотые искры на черно-синем полотне приносят расслабление. Однако сейчас Харуно может только прислониться затылком к стене и увидеть белые столпы света искусственного освещения, которые слепят глаза. Девушка закрывает веки и отпускает цепи, держащие её при работе, и чувствует, как боль от бесконечной усталости и раны на руке скользит по всему телу, достигая даже мозга. Она считает до десяти, выравнивая ритм сердца и успокаивая гуляющую по венам кровь.       Покоящихся на коленях ладоней касается чья-то теплая рука. Кто-то мягко трогает подушечками пальцев пропитанный кровью бинт. Сакура ощущает чужой настойчивый взгляд, буквально заставляющий посмотреть на него в ответ. Перед ней на корточках сидит Сасори, который держит её ладони в своих. Большим пальцем левой руки он поглаживает бинт. Легкие, невесомые движения практически не чувствуются, но она всё же ловит мурашки и мгновенно хмурится.       – Что ты делаешь? – недовольство сквозит в голосе то ли из-за его своеволия, то ли из-за собственной вседозволенности.        – Ничего, просто хочу помочь, – и, не позволяя еще как-то возразить, перехватывает руку за запястье и начинает разматывать бинт. – Где ты так умудрилась?       «Не твоего собачьего ума дело», – сама, как собака, мысленно огрызается Харуно, выдергивая кисть из цепких пальцев. Делая себе больно. Роняя капли крови на белоснежную плитку.       – Зачем? – Сасори качает головой, смотрит грустно, словно своим поступком девушка задела его до глубины души, и отходит в сторону, давая мнимую свободу.       – Мне от тебя ничего не надо, – морщится, полностью снимая бинт.       – Как грубо, Сакура, – он смотрит сверху вниз, снисходительно приподнимает уголки губ, чем напоминает ей еще одного человека.       – Толку от вас?       – Кого нас?       – Помощников, бросающихся грудью на защиту, но всё равно оставляющих в беде, – Сакура чувствует, как в ней говорит обида, скользящая своим хвостом по носу и грозящая открыть дверь к ручью слез. Как глупо и неуместно.       – Плохой опыт? И кто он?       – Почему сразу он? И разве опыт бывает хорошим? Он состоит из крупиц-уроков, которые оставляют пусть маленькие, но царапины, заставляющие запоминать нас правильность поступков, дабы будущее было светлым и прекрасным, – последние слова девушка произносит, закатывая глаза.       – Да ты пессимистка, что за мрачные взгляды на жизнь? – Акасуна тихо смеется.       – Да что хорошего в моей жизни, – парирует она, взмахивая рукой, с которой снова падает пара капель, – посмотри хотя бы на руку.       Парень действительно смотрит, даже слишком внимательно, прожигает взглядом ладонь, будто пытается увидеть там что-то важное, а затем делает шаг к ней и мягко, но требовательно произносит:       – Позволь я помогу. Только рука. Уйду, когда удостоверюсь, что с тобой всё в порядке.       Сакура щурит глаза, понимает, куда он клонит и пользуется этим:       – Много чести. Я всё еще помню последний разговор. Держись от меня подальше.       Сасори втягивает носом воздух, и на секунду ей кажется, что медные глаза горят ярче обычного, а губы приоткрываются в желании что-то сказать, однако железная выдержка берет вверх, и Акасуна лишь улыбается, открывая её взору спокойное лицо.       – Если бы я хотел с тобой что-то сделать, сидела бы ты тут сейчас, заливая пол кровью? Поверь, твоя смерть была бы эстетичнее, изящнее. Вкуснее. Нет никакой прелести в том, чтобы убивать в стенах больницы, где белый давит хуже страшной болезни.       – Ты прямым текстом говоришь мне, что желаешь моей смерти?       – Пока я прямым текстом говорю, что хочу помочь, – Сакура не понимает, в какой момент Сасори оказывается рядом, одной рукой держа её запястье, а второй заправляя волосы за ухо. Его пальцы скользят по ушной раковине, переходят на шею с пульсирующей от неожиданности жилкой и сжимают плечо, заставляя прислониться к спинке стула.       Недоумение и испуг, не успевший вспыхнуть спичкой в сухом помещении, повисают в воздухе незаданным вопросом. За последнее время она привыкла ко многим странностям, поэтому так легко сможет закрыть глаза на еще одну.       Так проще.       Да?       Сакура вздрагивает, когда Сасори сильнее сжимает плечо, буквально вдавливая её вместе со стулом в стену, которая с большой радостью отдает частички холода и забирает тепло.       – Отпусти, мне больно. Это мало похоже на помощь.       – Прости, – искренне шепчет парень, склоняясь над ухом и щекоча кончиками волос её щеку, – но я очень хочу не сделать тебе больно.       – Ха? – Харуно выгибает бровь и упирается здоровой рукой в его живот в попытке оттолкнуть. Чувствует, как мышцы под пальцами напрягаются от её прикосновения, и сама от чего-то краснеет. – Ты хоть понимаешь, насколько противоречиво звучат твои слова?       – Возможно, однако сейчас действительно в приоритете твоя маленькая жизнь, – произнесенное напоминает мурчание сытого кота, который трется о ногу, благодаря хозяйку за угощение. Горячая ладонь ложится на прохладную кожу запястья, скользит к пальцам, полностью накрывая руку и перемещая её с живота на грудь в область сердца. – Чувствуешь?       Да.       Девушка распахивает глаза: под пальцами живо трепещет сердце, словно пойманная пичужка. Удары, быстрые, волнующие, проникают под кожу и через руку, как проводник, добираются до её сердца. Оно тоже заходится в ритме, синхронизируясь с его. Щеки краснеют с новой силой, и Сакура неловко отводит взгляд в сторону. Но даже не смотря на него, она всем телом ощущает довольную улыбку и смех, исходящий из глубин грудной клетки. Она вибрирует, вызывая мурашки.       – Мое желание не ложь.       Не ложь, не ложь, не ложь.       Ложь.       Чувствовать его так близко еще большая неправда, не укладывающаяся в голове, противящаяся естеству, что Сакура сдается, уступает, отходит в тень. Хочет покончить с этим быстрее.       – Твоя взяла.       – Верное решение, – он отпускает её руки и направляется за медицинскими инструментами.       Сакура выдыхает так, будто до этого совсем не дышала, будто он на какое-то мгновение стал ей и полностью контролировал всё тело, будто она умерла. Неприятные ощущения.       – Как ты все-таки умудрилась порезаться? – слышится голос из другого угла помещения. Его обладатель стоит спиной, перебирает необходимое для обработки раны и не видит устремленного на него взгляда, который буквально сверлит дыры.       – Об вазу. Разбилась.       Сасори разворачивается, уверенно подходит и протягивает руку ладонью вверх:       – Давай. Сама.       – А что, ты как вампир, тебе обязательно нужно согласие на дальнейшие действия? – хмыкает, но кладет руку.       Он молчит какое-то время, рассматривая рану. Трогает её, раздвигая края. Сакура шипит, когда становится особенно больно, но стойко терпит. Его взгляд сосредоточенный, даже нахмуренный.       – Доктор Харуно, а как вы обрабатывали рану, если оставили здесь крошечный осколок? – Акасуна осторожно пинцетом вытаскивает кусочек меньше миллиметра и кладет его на салфетку.       Сакура щурится на осколок, а потом на Сасори:       – Ты упрекаешь меня в профессионализме? Но как сам увидел без бинокуляр такой маленький кусок?       – У меня очень хорошее зрение! – довольно улыбается парень, начиная промывать рану. – Зашивать ничего не надо, само затянется, просто будь добра не напрягай руку пару дней.       – Да знаю я!       – Это твое спасибо? – смех, низкий, бархатистый, щекочет слух. И Сакура впервые за всё время смотрит на него по-другому. Однако качает головой, отгоняет наваждение. Это всё от дьявола.       – Спасибо, – бормочет она. – Видимо, я теряю хватку.       Сасори не отвечает, лишь перебинтовывает руку, в меру туго затягивая бинт. Пальцы в перчатках уверенно и быстро совершают привычные движения, и девушка как завороженная следит за тем, что всегда успокаивает. Когда последний узелок ложится на запястье, Акасуна стягивает перчатки и откидывает их в сторону. Руки опускаются на белоснежный бинт и оглаживают его контур. Сакура в очередной раз вздрагивает, ощущая на коже его тепло, но не отстраняется. Странные ощущения будоражат, вызывают сомнения, разрастающиеся с каждой секундой, и крепко держат, не давая опомниться.       – Рад помочь. Приятно, когда человек сам дает разрешение. Навязанная связь долго не держится, поэтому я хочу, чтобы ты сама шла ко мне.       – Для чего? – Сакура сама не замечает, как подается вперед, заглядывая ему в глаза, что вспыхивают алым интересом.       – Познавать грани собственной дозволенности, ощущать прелести тайн на коже и холод лесного снега вперемешку с кровью, – он хищно улыбается, приближая свое лицо к её. Играть на страхах и подозрениях другого человека приятнее, чем слышать его искренние признания в чем-либо. – Я знаю, ты хочешь этого.       Девушка моргает, а затем щурится, протягивая свободную ладонь к его щеке. Пальцы мягко ложатся на теплую кожу.       – Чтобы ощутить будоражащий контраст холодного снега и бурлящей крови, ты должен быть живее живых. И только смерть на пике жизни принесет так много красок, – она резко обхватывает пальцами его щеки, сжимая с такой силой, что парень удивленно выдыхает. – Я знаю, ты тоже этого хочешь.       Акасуна смеется, её реакция прекраснее всех похвал, поэтому ожидание следующей встречи будет еще слаще и томительнее, чем то, что он видит сейчас.       Сасори обхватывает пальцами перебинтованное запястье, касается губами ран под белыми нитями. Сакура чувствует, как от горячих прикосновений нагревается кожа, а следом всё её тело. Вспыхивает как спичка, радуя его своим красным лицом.       – Буду ждать, – шепчет он и отстраняется.       Харуно смотрит вслед уходящему врачу, тяжело вздыхает и прислоняется затылком к холодной стене:       – Еще один черт…       Только как пугать черта адом, когда он сам оттуда?