Глава 10.

      Вечер первого января мирно – если можно так сказать – протекает в отделении полиции. Мужчины в форме недовольно составляют протоколы, выбивая слова на клавиатуре, ходят, с серьезным лицом заглядывая в свои серьезные листы. Мало кто хочет работать в Новый год, особенно если этот Новый год открывается жестоким убийством. Сакура скучающе следит за обстановкой, ожидая, когда следователь наконец-то подойдет к ней.       Сегодня днем стоило ей только зайти в свой кабинет, как он объявился на пороге и с уставшим выражением лица пригласил в отделение дать показания. Девушка лишь понимающе кивнула.       – Вы видели её? – напротив, со скрежетом отодвигая ссохшийся деревянный стул, садится мужчина в возрасте. Он равнодушно смотрит Сакуре в глаза и даже не думает начать разговор по-другому. Видимо, решает, что врачи обладают достаточной выдержкой, чтобы простить такой безапелляционный вопрос. Либо ему всё равно, что чужие проблемы и переживания остаются на уровне прилипшей грязи на ботинках.       Сакура моргает, сдерживая нервно подпрыгивающий уголок губ в усмешке и рвущийся вопрос: «Кого?», и отвечает совершенно спокойно:       – Да. Ужасное зрелище.       День у всех выдался не менее ужасный и – что уж скрывать – год. По крайней мере его начало. Здесь Сакура придерживалась высказывания: «Как встретишь Новый год, так его и проведешь». И от этого становилось жутко. Не хотелось бы каждый день видеть трупы, а потом сидеть в отделении полиции, выясняя, почему одно мертвое тело так похоже на другое, только живое.       – Думаю, вы понимаете, почему мы вас вызвали, нужно отмести все худшие варианты развития событий. Вы знакомы с погибшей? – рука следователя пододвигает фотографию, изображающую улыбчивую розововолосую девушку. Она прямо смотрит в камеру, в уголках её глаз искрятся лучики смеха, навсегда оставившие след в виде тонких морщинок.       Сакура вздрагивает, когда видит себя, буквально свою копию. Хочет крикнуть, чтобы мужчина так не шутил, но понимает, что на снимке не она, ибо у нее нет таких изображений с ободком в виде дьявольских рожек. Она вообще не носит ободки.       – Каждый день вижу её в зеркале, – всё же язвит Харуно, но прикусывает язык, замечая осуждающий взгляд. – Нет, я её не знаю. Нет, я её никогда не видела. Нет, мы не родственники, я единственный ребенок в семье. Нет, родители не могли скрыть от меня близняшку. Нет, я вообще не понимаю, почему мы так похожи. Надеюсь, я ответила на всевозможные вопросы, которые вы планировали мне задать.       В какой-то момент в помещении воцаряется тишина, несколько пар глаз смотрит на нее, излучая то ли сочувствие, то ли недовольство.       Следователь глубоко вздыхает, на лице читается вселенское спокойствие и принятие ситуации, как у родителя нашкодившего в сотый раз ребенка:       – Харуно-сан, я понимаю, как это может задевать вас, пугать и травмировать, но поймите и вы, мы выполняем свою работу. Работу, направленную на защиту обычных граждан, коими вы и являетесь. Не хочется в следующий раз увидеть на её месте уже вас, простите за прямолинейность.       Сакура чувствует всем телом усмешку, которую бросает один из полицейских на её смущенное от слов следователя лицо. Вот уж кому в действительности индифферентна её бренная жизнь. Такой даже не задумается ни на секунду об ушедшей душе.       – Откуда у вас эта фотография? Вы уже установили личность девушки?       – Нет, поэтому собираем всю доступную информацию. Фотография была в сумке, которую нашли неподалеку от тела. Вышли на вас, потому что труп привезли в вашу больницу, и в нем коллеги распознали врача, работающего у них.       – Скверно.       – Не то слово.       – Но я правда не знаю эту девушку, – Сакура от отчаяния зарывается пальцами в волосы. – И я даже не представляю, как вы распознаете её личность: она как две капли воды я.       – Не переживайте, это уже наша забота. Ваша же – рассказать всё, что вы знаете.       Харуно даже подается вперед от накрывших её странных мыслей, досады и раздражения:       – А почему все в последнее время говорят мне о том, будто я что-то знаю, будто имею какое-то отношение к чему-то? Если вы меня в чем-то подозреваете, скажите прямо. Что за намеки на мою скорую возможную смерть? Ни на чьем месте я не должна оказаться! Хватит запугивать меня!       – Ладно, – следователь прямо в помещении закуривает сигарету, не обращая внимания на недовольно выгнутую бровь девушки. – Я действительно хотел, чтобы вы мне рассказали одну вещь. Сами. Но то ли вы не считаете эту вещь проблемой, то ли вам есть что скрывать. Наша задача связать всевозможные нити, ведущие от трупа, воедино. И пока первая нить привела к вам. Дайте нам новую нить либо отсеките её. Дайте нам помочь вам.       – А если мне не нужна помощь?       – Ваше право, – он равнодушно пожимает плечами, делая еще несколько глубоких затягов, – только мне потом не особо хочется успокаивать ваших родных и близких, случись чего с вами.       – Так вот в чем дело, – произносит Сакура, не скрывая злую усмешку на губах. – Но вы же явно о ком-то конкретном, и этот конкретный далеко не мои родители.       Сложить два плюс два после его довольно прозрачных намеков оказалось несложно, так же, как и вспомнить последний разговор с Цунаде, прямо просящей рассказать про нападение в подворотне. Интересно наблюдать за выстроившейся цепочкой заботы. О ком же переживает сама Сакура?       – Что произошло два месяца назад? Расскажите.       – А что произошло два месяца назад?       Они смотрят друг на друга: один взгляд раздраженный, второй – насмехающийся. Никто не хочет уступать. Сакура чувствует, что знакомство с некоторыми личностями и последние события сыграли с ней злую шутку: у нее напрочь отбило чувство самосохранения. Порой ей это даже нравится, но быть законопослушным гражданином тоже.       – Вы же прекрасно знаете, что произошло со мной два месяца назад: либо от Цунаде-сама, либо из протокола следствия по моему делу. Или у вас закрыт доступ к общей базе данных полиции?       В глазах мужчины уже ярко горит презрение и сожаление от ранее изъявленного желания помочь этой девушке по просьбе их общей знакомой. Он грубо тушит сигарету о дешевую пепельницу, пытаясь скрыть злость.       – С вами невозможно разговаривать.       – С вами тоже. Я уже неоднократно говорила, что не помню лиц напавших тогда. Что еще мне нужно сказать? В тот момент я потеряла сознание, а очнулась в больнице. Я даже не знаю, кто вызвал скорую.       Секунду следователь сверлит её взглядом, а после протягивает листок с номером телефона:       – Можете идти. Звоните, если что-то вспомните или узнаете, – он как-то странно выделяет последнее слово.       – Всенепременно, – Сакура улыбается, забирая номер, однако законопослушный гражданин внутри сжимается от понимания, в какую яму она провалилась. И чтобы выбраться из этой ямы, придется нарушить еще ни один закон.

      ***

      – Путаете следствие? – он стоит на крыльце полицейского участка, прислонившись к стеклянной двери и выпуская клубы сигаретного дыма, которые неохотно растворяются в морозном воздухе.       – Что? – опешивает Сакура, напрягаясь от такого прямого и наглого вопроса. Почему-то сегодня все стремятся преисполнится в своей прямолинейности, совершенно забывая о тактичности. Но возмущение мягко стачивается о курящий профиль человека напротив. Как тогда в больнице он смотрит поверх снующих голов куда-то за горизонт. Харуно переводит взгляд в ту же сторону, ловит медленно покачивающиеся высокие верхушки сосен и выдыхает.       Холодное спокойствие, которое он несет с собой, каждый раз приводит в нужное в данный момент равновесие. Тело расслабляется, наполняясь дымкой невесомости. В какой-то момент звуки города максимально отходят на второй план, позволяя мозгу отключиться от реальности, полной раздражения и лишних разговоров. И голова приятно звенит от возникшей там наконец тишины.       Вдалеке глаза цепляются за ветки, утыканные острыми иголками, изучают шершавую поверхность ствола и сладковато-смолистый запах хвои. Губы подрагивают в еле уловимой улыбке. Осознание, что она видит так четко буквально за горизонт, тревожно-мягкой волной накрывает с головой, особо холодя кончики пальцев. Сакура сжимает и разжимает кулаки, вновь смотрит не вдаль, а на профиль человека рядом и словно просыпается.       – Вы когда-нибудь курили, Сакура-сан?       – А вы когда-нибудь сразу отвечали на заданный вопрос, Мадара-сан?       Мужчина плотно обхватывает сигарету губами, она потрескивает, сильнее краснеет, будто отдает остатки жизни, и выходит густым дымом разочарования и тоски.       – Возможно, но сейчас именно я задал первый вопрос.       – Тогда я не хочу на него отвечать. Не сейчас, по крайней мере.       – А на второй? – он поворачивает голову в сторону девушки, без намека на привычный смех в глубине глаз заглядывает в её лицо.       – Не курила, не видела смысла, – она равнодушно пожимает плечами, прямо отвечая на его взгляд.       – А сейчас? Хотите? – Мадара легко отталкивается от стеклянной двери и подходит к Сакуре, протягивая пачку сигарет.       – Смысла нет и сейчас, но, – рука касается шероховатой упаковки, – интересно понять, что вы в них находите. Как ни посмотрю на вас, с таким чувством курите.       Мадара усмехается, ближе придвигаясь к девушке и параллельно доставая зажигалку. Она железная с резным корпусом, на боках которого распускаются языки пламени. В голове вспыхивает мысль о том, что Мадара и огонь – вещи несовместимые, а язык сразу же воспроизводит:       – Думаю, вы ассоциируетесь у меня больше с морем или океаном. Почему огонь?       – Почему вода?       Они сталкиваются взглядами: один смеющийся, стремящийся игриво поддеть, второй – злой, искрящийся молниями.       – Вы издеваетесь! – Сакура чуть ли не кричит, недовольно отталкивая его руку с протянутой зажигалкой. – Не буду я курить!       Учиха, не сдерживаясь, громко хохочет:       – Простите, Сакура, я постараюсь держать себя в руках, но вы так прелестно злитесь, что слова сами вырываются из меня.       Харуно пунцово дышит, приводит мысли в порядок и молчит. Тяжело разговаривать с человеком, который постоянно то дразнит её, то словно невзначай говорит милые вещи, заставляющие смущаться.       – Это подарок одного друга, – нарушает тишину мужчина. – Когда-то давно он вручил её со словами, что она подходит мне. Огонь что на корпусе, что внутри такой же неконтролируемый, яркий, несущий разрушения и смерть. Сжигающий дотла.       – Огонь не только про золу, огонь про тепло и защиту. Если, конечно, уметь правильно обращаться с ним. Поэтому я не вижу в вас того хаоса, который оставляет огонь после себя.       – Верну ваши слова, сказанные мне раннее: вы слишком хорошего обо мне мнения, я не такой.       Сакура фыркает, вспоминая ситуацию. И не может для себя решить, нравится ли ей, что у них появляются какие-то общие воспоминания.       – Я вижу в вас море или океан, потому что вы такой же холодный, как они, глубокий. Вы никогда не говорите прямо, я не знаю ваших настоящих мыслей и чувств. Вы таите в себе нечто, что однажды всплывет на поверхность совершенно неожиданно, погребя под собой невинные души.       – Вот видите, всё равно мы пришли к смерти.       На мгновение воцаряется молчание, каждый думает о своем. Учиха достает очередную сигарету и поджигает её, делая глубокий затяг. В холодном воздухе снова разносится терпкий запах табака с отголосками горького шоколада.       – Да, видимо, я противоречу сама себе, – подает голос Харуно, перехватывая его руку, убирающую пачку с зажигалкой в карман. – Научите.       Он смотрит на девичью руку, нервно сжимающую его запястье, на её покрасневшие от мороза пальцы, улыбается уголками губ на выдохе дыма и качает головой:       – В следующий раз, вы замерзли.       – Но...       – Нет, Сакура, – Мадара выставляет между ними ладонь, как бы пресекая этим разговор. – Не хочу, чтобы вы заболели. Достаточно того, что вы собираетесь попробовать сигареты. За раз две разрушающие вещи здоровье не есть хорошо.       – Ками-сама, вы и правда ужасны, – шепчет Харуно, недовольно растирая руки.       – Вы еще хуже, поверьте, – также шепотом говорит мужчина, выкидывая недокуренную сигарету в урну и отходя от здания полиции. – Идемте, отвезу вас домой.       На языке крутятся язвительные слова, которые так и хочется бросить в лицо этому надменному человеку, но девушка лишь тяжело вздыхает и идет следом, прожигая взглядом широкую спину в черном пальто. Когда-нибудь она сделает то, что задумала, сейчас же все-таки не стоит расслабляться. Они не друзья.       Тяжелые мысли роятся в голове. Как остаться живой в текущей ситуации? Как найти убийцу? Кто враг, а кто – друг? Кому можно доверить самое сокровенное – свою жизнь? Очередные вопросы без ответа. Сакура уже не надеется получить хоть один ответ, лишь освобождает в своей голове место для новых размышлений, которые рано или поздно сожрут её своей серьезностью.       Она мрачно улыбается, разглядывая уверенную походку мужчины впереди. Его вовсе не беспокоит, что за ним кто-то идет, не беспокоит, что со спины может кто-то нанести удар, не беспокоит, что с ней может что-то случиться, ведь он полностью контролирует ситуацию, даже вне поля своего зрения. Кто он на этой шахматной доске? Кто она?       Его черные волосы колышет ветер, они словно живут своей жизнью, двигаются, оплетая руки, спускаясь по туловищу к ногам, образуя своеобразный кокон. Он пульсирует, притягивая к себе. Ореол темной дымки, исходящей от него, пахнет гарью, приправленной вкусом железа.       Подойди.       В шуме голосов проходящих людей, проезжающих машин она еле уловимо слышит то, что принадлежит лишь ей. Оно зовет.       Ближе.       Тело реагирует само, осторожно, мелкими шажками приближая её к источнику звука. Нужно подойти. Рука тянется к живому черному кокону, который раскрывается от её близости. Пальцы погружаются в шелк, жадно облизывающий кожу, он скользит дальше, под одежду, щекочет, вызывая приятную волну мурашек, от которой хочется съежиться и закрыть глаза. Но рука натыкается на что-то твердое, ловит очертания позвонков, лопаток, отчего кокон шипит, затихая, уступая место кому-то другому.       Кто-то другой молча смотрит, на дне угольных глаз тенью мелькает осознание, он допускает её состояние, позволяя ей опуститься на дно, уйти в недра земли, что так радушно принимает в свои мертвые объятия. И лишь когда Сакура начинает заваливаться набок, плавно теряя сознание, он мягко ловит её, зовя по имени:       – Сакура, очнись.       Черная дымка рассеивается, являя глазам свет уличных фонарей, так неприятно жгущий сетчатку. Харуно морщится, быстро моргает и отстраняет мужские руки, держащие её.       – Спасибо, всё в порядке. Не выспалась, у меня бывают такие головокружения, – с губ срывается привычная отговорка, которая для него как несмешной анекдот. Однако Мадара только открывает перед ней дверь машины, помогая сесть. Перегибается через девичье тело, застегивая ремень безопасности. Он так близко, что в нос ударяет запах зимнего леса, хвои и смолы. Насыщенный аромат обволакивает тело, въедаясь в кожу. Поддавшись вперед, Сакура неосознанно глубоко вдыхает его запах.       – Нравится? – Мадара в нескольких сантиметрах от её лица, смотрит прямо в глаза, сдерживая усмешку.       – Н-нет, – выпаливает девушка, заливаясь краской.       Мужчина отстраняется, задевая волосами пылающую ночным пожаром щеку. Это легкое касание ощущается жгучей пощечиной, огонь которой растекается током по телу.       – Черт, – шипит Сакура, пока Мадара обходит машину, – он сведет меня с ума.       Голова болит от очередного видения. Что от нее хотят голоса? Они постоянно куда-то зовут, нужно куда-то идти, но куда и зачем? Место, в которое они зазывают, всегда холодное и мертвое, но это на первый взгляд, внутри же, Сакура уверена, есть что-то живое, существующее вне рамках человеческого понимания. В моменты такого единения с этим нечто Харуно не чувствует, что её хотят убить, скорее в ней говорит страх, разъедающий изнутри тело и разум. И именно страх заставляет её сопротивляться, идти наперекор голосам, которые этого очень не любят. Она уже не раз убеждалась в том, что при послушании всё происходит менее болезненно. Нужно ли попробовать зайти дальше, узнать, каков будет исход? Может от нее отстанут, если она хоть раз дойдет до конца? Но не станет ли это её собственным концом? Каждый раз, когда она приближается к тьме, касается её нутра, то теряет сознание либо кто-то вытаскивает из состояния сна наяву. Замкнутый круг: ни подобраться ближе, ни избавиться.       Сакура со стоном сползает по сидению, напряженно массируя виски и устраиваясь удобнее.       – Болит? – спрашивает, но не смотрит. – В бардачке лежит обезболивающее, возьмите.       – Спасибо, нет привычки трогать чужие вещи.       – Я вам разрешаю, Сакура, возьмите.       – А с вами спорить бесполезно, да? Всё должно быть так, как хотите? – девушка вздыхает, заглядывая в бардачок.       – Если бы, Сакура, если бы... – мрачно произносит Мадара, выезжая с парковки. – Куда вас везти?       – Домой.       – К кому? – усмешка ложится на губы.       – Если хотите, отвезите к себе, – не сдерживается от язвительного комментария Сакура. – Продолжим выяснять отношения у вас дома.       – Звучит заманчиво. Но в другой раз.       В этот раз усмехается уже Сакура:       – Что-то у вас всё на потом.       – Как говорится, на десерт.       Они едут по полупустой дороге, объезжая редкие машины. Мадара ведет уверенно, спокойно, Сакура ловит себя на мысли, что ехать с ним комфортно, нет того чувства тревоги, когда впервые садишься в машину к незнакомому человеку и ещё не знаешь его манеру вождения. Это расслабляет настолько, что она закрывает глаза, откидываясь на спинку сидения. Когда Сакура стала чувствовать себя в безопасности с этим мужчиной?       Поплатишься.       Сегодняшний день выдался сложным: сначала новость о «её» смерти, затем личная встреча с умершей и разговор со следователем сделали свое дело. Жутко клонило в сон. Все переживания, копившиеся в теле, взорвались водопадом слез, оплакивающим девушку, и теперь внутри была пустота, приправленная усталостью. Дрёма накатывающими приятными волнами уносила в царство морфея, а наступающая ночь мягко укрывала своим одеялом.       Перед глазами за закрытыми веками разворачивалось собственное кино: изувеченное тело, кровь, стекающая со стола, распахнутый взгляд, застывший в немом ужасе, губы, словно пытающиеся что-то сказать, но так и не сделавшие это. Смерть. Она незримым спутником ступала по пятам, шептала о конце невинным людям, когда Сакура жила и цвела. Чужие переживания и страхи омрачали собственное существование, но не мешали дышать и тянуться к свету. Вина. Она сильнее смерти ранила кожу, сердце, душу, разрывала на куски.       Собственная жизнь взамен их жизни? Равноценный обмен? Честный?       Нет.       Мало.       Харуно буквально вскакивает с места, чуть не ударяясь о потолок машины. Когда сны превращаются в реальность, а реальность – в сны, становится трудно различать границы и оставаться в трезвом сознании. Они стоят около каких-то домов, частично освещаемых светом фар. Фонари на улице не горят, даже в окнах тьма. Она постепенно сгущается вокруг машины, растворяя в себе слабые очертания домов и растущих деревьев.       На капоте вполоборота сидит Мадара и курит, кончик сигареты на секунду ярко вспыхивает красным от очередного затяга и осыпается пеплом. Пар вперемешку с выдыхаемым дымом поглощается темнотой.       – Мадара, – тревожно зовет Сакура и не узнает свой сиплый голос.       Мужчина оборачивается на её зов:       – Проснулась? Ты так крепко спала, не хотел будить. Мы уже приехали.       Девушка вылезает из машины, осматриваясь по сторонам, но разглядеть что-то вне свете фар практически невозможно. Какое-то неприятное подозрительное чувство скребется внутри, подсказывая, что что-то не так.       Учиха делает шаг к ней, но Харуно отступает. Его лицо теперь в тени, только Сакура хорошо видит, как вопросительно-насмешливо изгибается его бровь:       – В чем дело?       – Сколько я спала?       – Совсем немного. По определенным меркам.       – Сколько сейчас времени? – она нервно шарит по карманам в поисках телефона, не отводя взгляда от его поблескивающих красным в темноте глаз.       – Время умирать, Сакура.