Глава 1

blackbear - idfc

      В его жизни была лишь одна радость — дешевые сигары, на которые он еженедельно спускал всё своё жалованье. Их вкус всегда был гадким, а белый дым всегда обволакивал мозолистые пальцы запашком, от которого воротило. И всё же Енох любил те моменты, когда посреди тренировок, покидая поле, он подкуривал дешевый стержень с желтым фильтром, чувствуя, как лёгкие наполняются горечью. Он чувствовал столь желанное одиночество лишь в те моменты, когда отсыревшие спички вспыхивали огнём прямо у лица, чувствовал подобие на свободу, когда перекатывал дым на языке, не решаясь вдохнуть. Драгоценное спокойствие, чтоб его подрать...       В такие моменты он любил вспоминать свою прошлую жизнь. Любил вспоминать нежные руки матери, гладившие его чёрные кудри каждый день. Тяжёлый сельскохозяйственный труд покрыл изящные женские пальцы морщинами раньше срока — после смерти мужа ей приходилось работать на полях с утра до поздней ночи, только это помогало сводить концы с концами. И хоть Енох был маленький, он понимал всё прекрасно. Он повзрослел слишком рано. В те года, когда, когда дети с интересом поглощали новые буквы в азбуке, мальчик дни напролёт возил торговые тележки знакомых по деревне, в надежде на то, что сегодня не обманут и заплатят. Уставший и вымотавшийся, он никогда не жаловался по возвращении домой. Лишь изредка хвастался осунувшейся матери о том, сколько удалось заработать сегодня. И мама всегда его хвалила, гладя по голове. "Завтра мы сможем покушать" — отпечаталось в памяти чёрным пятном на всю жизнь.       Особенно он любил дни, когда им удавалось посетить могилу отца. Безликий деревянный крест улыбался им в те дни. По крайней мере, Енох готов был поклясться, что именно так он и чувствовал. Его любимой частью было рассказывать отцу о прошедшем месяце, и о том, какие блага им посчастливилось иметь на этот раз. Не любимой — та, в которой мать рыдала в обнимку с крестом, отправив Еноха подальше. Чтоб не видел. Конечно, он всё видел. Оглядываясь назад, он думал лишь об одном — открой он свою странность раньше, всё сложилось бы по другому.       Он был беден, но абсолютно счастлив, хоть сам не понимал этого. Не понимал равно до того момента, когда на пороге появились люди в военной форме. Они что-то говорили матери, что всеми силами пыталась не пустить их в дом. О чём они спорили Енох не слышал — по обыкновению, он был слишком увлечён кукловодством над очередной мёртвой мышью. Совсем недавно десятилетний мальчик открыл в себе то, что перевернуло жизнь с ног на голову. И самым страшным было вовсе не то, что в один момент мёртвые оживали под покровительством Еноха, а то, что мальчика это ни капли не удивило. В тот день жизнь изменилась навсегда. Или, как принято говорить, разделилась на до и после.       Он по обыкновению черканул спичкой, яркое оранжевое пламя осветило синяки под его глазами. Погаснув окончательно, огонь передал свой свет наконечнику сигареты, что тут же задымилась. Из-за угла слышались выкрики обсерверов, созывающих странных на ужин. Свободное время заканчивалось, но Еноха это никак не касалось. Он курил в сторонке ото всех, тайно восхищаясь своему превосходству. Он был среди старших, и потому привилегий у него было куда больше, чем у простых странных. Он был в лагере уже девять лет, и за немалый срок успел выйти из разряда "просто мусор" и войти в разряд "чуть больше, чем просто мусор". Таких было немного, но этого хватало, чтобы вызывать к себе ненависть одним лишь существованием. А год назад его взял к себе под командование один из офицеров, наделив Еноха мизерными, но всё же полномочиями. С тех пор всю ненависть этой жизни он стал выплескивать не на себя, а на других.       Особенно на тех, кого он ненавидел больше всего.       Этим утром офицер снова вызвал его к себе. Он делал это часто, поскольку сам не любил действовать со странными напрямую. Енох был не только прикрытием, но и посредником, что устраивало их обоих.       Совершенно спокойный, он даже не расчесал свои кудри, за которыми по обыкновению ухаживал тщательно. Енох знал, что сейчас получит очередное мелкое задание и сможет вернуться обратно в свою коморку. Некромант вовсе не догадывался, что воскресное утро не принесет ему благих вестей.       Кулак с подбитыми костяшками трижды ударился о дубовую дверь.       — Фликман, вызывал? — он просунул голову в дверной проём, ожидая увидеть молодого офицера, не намного старше его самого. Мужчина молча кивнул.       — Проходи, садись. — поднявшись со своего места, двадцатипятилетний офицер повернулся спиной. Подойдя к широкому окну, он скрестил за спиной руки, отчего золотое кольцо на его среднем пальце заиграло солнечным светом по стенам.       С каждой секундой уверенность всё больше сходила на нет, и исчезла совсем, когда Рендел Фликман молчал уже три минуты.       — Что случилось? — Енох решил, наконец, спросить, и парень тут же развернулся.       Блондинистые волосы были собраны в пучок на голове, острые скулы грозили порезать любого, кто к ним прикоснётся. Широкая спина тут же заслонила солнечный свет из единственного окна.       — Тебе известно, что в Бастионе ты моя правая рука. Все эти молодые неопытные странные, они весьма... — парень скривился, не в силах продолжить. — На все эти организационные моменты у меня нет времени. Именно поэтому я взял тебя в помощники.       Чёрные брови свелись к переносице. Енох скрестил руки на чёрной футболке-камуфляже.       — Я не понимаю о чём ты. — он с интересом наблюдал за тем, как офицер достал из выглаженного кармана позолоченный портсигар, доставая оттуда очевидно дорогую сигарету. Такие он видел только на картинках и у богатеньких командиров. Взгляд проследил за рукой, которая тут же протянула сигарету ему. Енох молча отказался.       Пожав на отказ плечами, Рендел поджёг кончик, вдыхая густой дым. Несколько минут немного замешательства звучали пугающей тишиной.       — Завтра прибудет новая партия. Займись. — он отчеканил каждое слово, и тут же снова затянулся. Фликман прекрасно знал реакцию Еноха на новеньких в лагере, и ему вовсе не в удовольствие было наблюдать за омерзительно-искривлённым выражением некромантового лица.       Енох чувствовал, как кровь в венах начинает закипать. Конечно, ему стоило догадаться, что такая любезность с самого утра была не просто так, но он всё равно не хотел верить тому, что услышал.       Больше чем это место, он ненавидел партии.       Этим словом лагерный жаргон обзывал новых странных, привозимых сразу в некотором количестве. Партиями. Новички были редкостью, но каждый такой привоз был для Еноха чуть более значимым, чем для остальных.       Он питал к ним ненависть с самого начала здесь. Он прекрасно помнил, как приехала первая на его памяти партия спустя два года жизни в лагере. Их было четверо, и все они были веселые, воодушевлённые, слишком живые для него. И с самого первого раза он уяснил, что будет ненавидеть каждого из них. Они совсем недавно были там, дома, на свободе. Ещё вчера странные были в кругу семьи, ходили туда, куда хотелось, а не куда прикажут. А Енох нет.       И он ненавидел каждую мерзкую улыбочку, уверенную в том, что всё будет хорошо. И ни одна эта улыбочка не понимала, что хорошо не будет. Потому спустя девять лет все в лагере прекрасно знали, что при столкновении с О'Коннором льстецы идут лесом, бунтари — в баню, а партии — прямиком на хуй.       Этот год был особенным. В этом году он не просто среди старших — он их командующий. В этом году всё будет совсем иначе. Он сможет отыграться по полной, возможно даже с кровью.

⛧ 𝑜𝒷𝓁𝒾𝓋𝒾𝑜𝓃 ⛧

Billie Eilish - hostage

      Её мысли в полудрёме были только об одном — она так и не успела открыть свой подарок на день рождения. Небольшой красный свёрток так и остался лежать на столе, не тронутый и пальцем. Возможно, родители уберут его позже, когда слёзы перестанут душить их непрерывной волной. Всё произошло быстрее, чем она успела понять. На деревянном столе перед ней лежал небольшой, красиво украшенный торт с церковной свечкой посередине. Девушка сама видела, как мама пекла его всё утро. Родители, сидящие напротив, незамысловато напевали песню про счастливый день рождения, хлопая в ладоши. Она уже давно выросла, ей исполнилось восемнадцать, но привычка родителей напевать эту песню перед тортом сохранилась с самого детства.       Она успела зажмуриться и загадать желание. Помнит, как шевеля одними губами пожелала, чтобы этот год принёс ей много счастья, а после задула жёлтую свечку. Маленький красный комок, наспех перевязанный тряпочным бантиком, уже лежал перед ней, когда она открыла глаза. Мама что-то говорила про то, что она долго это хотела, и им пришлось неслабо потрудиться, чтобы достать, но последние слова заглушил грохот деревянной двери. Спустя пару секунд звук повторился — кто-то настойчиво стучал в дверь. Отец тут же встал с места, приказав своим девочкам сидеть за столом.       Дверь отворилась раньше, чем отец коснулся её. Трое высоких крепких людей стояли по форме, и что-то говорили папе о ней, о странных, о каком-то лагере. Панический страх заглушал в её памяти подробности разговора, но то, как впоследствии люди ворвались в дом и подхватили её под руки она не забудет никогда.       Никакие крики не помогали. Не помогала даже мама, усердно колотящая людей кулаками. А дальше всё смешалось — громкий плач, выстрел ружья и громкий хлопок, с которым захлопнулась дверь фургона. Больше не было ничего, только темнота, пустота, и дикая, просто дикая боль в голове.       Из тревожного сна вырывал приятный холодок, окутывающий сознание, заставляющий прийти в себя. Когда дрожащие веки приоткрылись, на мгновение она была уверена, что ослепла, и лишь тонкие лучи света, проникающие сквозь проплешины в машине, давали надежду на то, что в отсеке просто очень темно. Зажмуриться пришлось не раз, чтобы убедиться в этом окончательно. Голова болела тупой болью, и это давало ей уверенности в том, что она жива, и не находится где-то, между раем и адом.       Рука потянулась к голове, и тут же нащупала что-то прохладное и влажное на своём лбу. Это что-то зашевелилось, а после совсем пропало, чтобы потом вновь вернуться, ещё более мокрым.       — Наконец-то, пришла в себя. Видимо, хорошо приложилась. — парень, что всё это время сидел рядом, протирая её лоб влажным платком, улыбнулся.       — Где я? Что... происходит, чёрт возьми? — девушка неуклюже присела, роняя платок со лба. Перед ней, опираясь на стенку, сидел парень. Он был молод, возможно её возраста. Каштановые волосы растрепались и испачкались, черты лица были острыми, квадратные очки прикрывали веснушки, которых не было видно в темноте.       — Ты на пол пути к Бастиону. В фургоне. — он плавным движением поправил очки длинными тонкими пальцами, которые потом протянул к ней. — Миллард.       — Рейвен. — она с осторожностью пожала протянутую руку. — Бастиону? О чём это ты?       Девушка взглядом окинула небольшой пыльный фургон, к своему ужасу заметив, что они с Миллардом здесь были не одни. Ещё трое странных находились на противоположной стороне, тихо посапывая.       — Ну ты чудная. Странно быть странной, и не знать о такой важной вещи. — он сдержано улыбнулся, потирая руками свои плечи. — Нас везут в лагерь для странных. Это оппозиционная организация. Туда сейчас всех странных свозят. Неужели не слышала?       Рейвен припоминала нечто такое, о чём говорил её новоиспечённый знакомый. После начала немецкой оккупации было принято решение создать сеть лагерей для странных (которых государство и без этого не особо любило), куда их привозили в независимости от согласия. Об этом говорили по старому радио, как раз в тот момент, когда девушка была увлечена очередными домашними делами, помогая матери, и не особо вслушивалась в слова.       — Припоминаю. Значит, нас везут в один из таких лагерей?       Парень молча кивнул.       Только сейчас она ощутила платок, пропитывающий её ногу влагой всё это время. Покрутив его в руках, она бесстрастно протянула тряпку хозяину.       — Спасибо за помощь. — прежде чем Миллард успел ответить, она спросила. — Долго я спала?       — Часа три. Ехать ещё долго.       Руки сами собой обхватили колени, в которые Рейвен тут же уткнулась. События минувших суток обрушились на неё тяжелым грузом, давившим как снаружи, так и изнутри. Некоторое время они ехали молча, пока девушка не услышала шум, с котором знакомый копошился в небольшом рюкзаке. Он выудил оттуда помятую сдобную булку, которую незамедлительно разломал напополам.       Рейвен жадно взглянула на кусок — она так и не успела попробовать мамин торт...       — Спасибо... — голос сорвался на нет, и слёзы застели глаза. Она робко откусила кусочек, и никогда сладкая булочка не казалась ей более горькой, чем сейчас. — А ты сам откуда?       Она повернула голову ровно в тот момент, когда юноша откусил половину, набивая свой рот. Ответил ей лишь прожевав.       — Из Вестерна, южной части Окриджа. Меня взяли за несколько часов до тебя. — он неловко утёр рот рукавом коричневого джемпера, и только сейчас Рейвен заметила, какими крепкими были его руки, несмотря на явную худобу.       Девушка из всех сил делала вид, что не замечала его косых взглядов в свою сторону. Он изучал её с животным интересом, ровно так, как увидел бы человека впервые.       — Одно не могу понять... Для чего это всё? Почему бы им просто не оставить нас в покое, особенно после стольких лет гонения.       Неожиданно Миллард засмеялся, да так звонко, что, казалось, остальные странные странные сейчас проснутся. Он посмотрел в зеленые глаза так, словно та сморозила самую большую глупость на свете.       — Из-за страха, конечно. Ни наши, ни немцы не хотят, чтобы странные вмешивались в их войну. Мы на порядок сильнее, и перестраховка от перевеса сил стала их лучшим решением.       Она шепотом бросила "Бред", но Мил не услышал этого. Живот скрутило тугим узлом — она была благодарна за, возможно, его единственную еду, которой он поделился, но этого было катастрофически мало. Лишь сейчас странная почувствовала себя как никогда голодной.       Пальцы машинально начали настукивать незамысловатую мелодию по полу трясущегося фургона, надеясь на то, что та превратится в сладкую усыпляющую колыбельную. А когда она проснётся, всё будет как прежде.       — У меня сегодня день рождения. — прошептала она почти шепотом, опираясь на стену, подобно парню.       — С днём рождения, Рейвен! — в голосе Милларда слышалась искренняя, неподдельная радость.       — Мне всегда казалось, что в восемнадцать я стану достаточно взрослой, чтобы жизнь изменилась. В лучшую сторону. Думала, начну работать, помогать родителям выбраться из мнимой нищеты. А по итогу? — в воздухе повисла пауза. — День моей новой жизни стал днём её конца... Что нас ждёт дальше, Мил?       Впервые лёгкая улыбка исчезла с его лица. Она стал полностью серьёзен, и от того на пару лет взрослее. Он снова поправил очки одними пальцами, глядя куда-то в пустоту. Послышался глубокий вздох.       — Не знаю. Ничего хорошего, так точно.       Девушка ничего не ответила, лишь прилегла рядом, макушкой касаясь мужских коленей. Глаза закрылись в надежде, что снова наступит сон. Любой, даже тревожный. Ехать всё равно ещё долго. Так сказал Миллард.