Глава 3.

      Они все еще не понимают, куда попали, и Еноха это смешило больше всего на свете. Стены этого места некоторым из них кажутся новым домом, кто-то даже уверен, что сможет продолжить жить здесь, может даже счастливо. Глупые малолетние тупицы. Не будь ему похуй на них всех, непременно бы разбил каждому розовые очки.       Здесь, в Бастионе, жизнь заканчивается. А затем начинается сначала. И с уверенностью ее можно разделить на "до" и "после".       Как показала практика – “после” почти никогда не бывает счастливым.       Ему противно смотреть на их рожи. Они слишком откормленные, слишком румяные, слишком счастливые. В уме всего от одного взгляда на толпу сумел прикинуть, сколько из них еще не до конца отлипли от мамкиной юбки и начнут по дому выть уже через неделю. Не мало. Он бы даже сказал, большинство.       И Енох с удовольствием на это зрелище посмотрит. Сначала насладится тем, как медленно осознание безвыходности накатывает в их глаза, когда наконец до прелых, замыленных красивой картинкой мозгов дойдет – Бастион не лагерь, а самая настоящая тюрьма.       Затем накатит осознание, за ней истерика. Так было не раз, и Енох всегда любил наблюдать за ними в таком состоянии. Он был среди старших не первый год, и именно им всегда поручали приучать таких сопляков к лагерной жизни.       Разрешали наказывать. Де юре позволяли лишь давать физические нагрузки, дежурства по лагерю, в крайнем случае можно было отрезвительного леща дать. Де факто О'Коннору нравилось куда больше, поскольку все прекрасно знали, что наказания от старших и близко не походят на то, что прописано в уставе Бастиона.       Когда ситуацию вверяют в его руки, почти никогда не обходится без крови. Последний раз особо упрямому идиоту, что додумался матом с верхушки административного здания крыть федералов, Енох лично давал двадцать плетей. Инициативу, конечно же, выкатил сам, и в уже устоявшейся манере на его изощренные методы закрывал глаза весь лагерь.       Не потому, что боялись его. Потому что боялись Рендела Фликмана, с которым Енох был в неразрывной связи.       Тем вечером ему еще долго пришлось оттирать кровь от берцев.       Пришлось хорошенько собрать волю в кулак, чтобы прямо ногой не сбить стоящую впереди букашку, мешающую проходу. Обходя с правого плеча он картинно закатил глаза. Много времени пройдет прежде, чем они запомнят, какое место занимают в здешней пищевой цепи. И перестанут под ногами путаться, как мелкие, надоедливые насекомые.       Плечом толкнул ее специально, и почти удивился, когда не рассчитал силу. Надеялся сбить ее с ног и услышать за спиной девичий вопль, но даже не оборачиваясь понял, что девчонка не только на своих двоих осталась стоять, но еще и говорит что-то в его спину.       Вдох сменяется выдохом. Не время. Еще чуть-чуть, и он сможет показать, что делают в этом месте с языкастыми.

⛧ 𝑜𝒷𝓁𝒾𝓋𝒾𝑜𝓃 ⛧

      Идти пришлось, на удивление, не долго. Территория лагеря была не просто огромной – с первого взгляда Рейвен казалось, что ее с размерами небольшого городка можно было сопоставить весьма спокойно. Но и тут вмешался идущий рядом Миллард, который пытался краем новенькой болотной футболки протереть свои очки. Сказал, что навскидку вся территория может всего несколько гектаров иметь, хотя его не самым видящим глазам Рейнхард не решилась бы поверить.       Она знала Милларда совсем ничего, но и этого хватало, чтоб в таком незнакомом месте ему надо было просто находиться рядом с ней, чтобы в сердце вселять уверенность. Пока шагали в столовую Рей успела это отметить, и теперь еще больше теплилась от мысли, что этот веснушчатый и не по годам душный парень сейчас идет от нее по правое плечо.       – Что скажешь о наших провожатых? – поняв, что полосочка на линзах очков является вовсе не пятнышком, а самой настоящей царапиной, Мил натянул их на нос.       Ответом получил фырканье, с которым Рейвен проводила взглядом удаляющиеся в дверях большого здания, – запах из которого шел весьма сомнительный, – спины. Они велели подождать на улице, пока не позовут, чем обрекли ораву из почти что двадцати человек печься под палящим солнцем.       – Выскочки.       Звук, с которым хрюкнул этот очкастый Каспер оказался чем-то средним между смешком и “угуканьем”. Мил продолжал на ухо что-то болтать, но половину слов Рейнхард пропускала. Куда больший интерес сейчас вызывали фигуры, что небольшой и мобильной группой шагали в сторону предполагаемой столовой.       Рей и сама не могла объяснить, чем именно притянула ее взгляд компашка из двух парней и двух девушек, но когда та, что впереди всех шла, слишком сильно голову с рваным белесым каре поднимая, пришлось побороть желание в рот сунуть два пальца.       Это было что-то непонятное. Необъяснимое чувство, что поселилось внутри с первой секунды и грызущее теперь девичий мозг – они другие. Самой еще предстояло разобраться в том, что под этим можно было подразумевать, но то, что от них, “партий”, – как их стали звать все вокруг (и что ей категорически не нравится), – здешние отличаются, Рей почувствовала на физиологическом уровне.       Не походка. Не манерность. Не внешность. Нет. Что-то совершенно другое. Что-то объяснить ей пока тяжело.       Зато слишком легко Милларду, который видный квартет тоже не смог оставить без внимания.       – Ну и дикость.       Поворота головы вполне хватило, чтобы встретиться со взглядом сквозь погнутые очки.       – У тебя тоже сложилось ощущение, что они дадут нам просраться?       – Совершенно верно. – русоволосый парень кивнул своей патлатой головой, и прежде, чем успел подумать, добавил. – Пусть попробуют. Я перед тем, как меня поймали, в туалет успел сходить.       Вдох оказался намного тяжелее, чем Рейвен планировала.       – Класс, Мил. Спасибо за подробности.       Посмеяться не успели – слишком уж резко распахнулась двустворчатая дверь, из-за которой показалось лицо Оливии Аброхолос, – или, как рыжеволосая выскочка сама им сказала, "просто Оливия", – что с лица утирала какое-то красноватое пятнышко. Слишком уж сильно оно томат напомнило.       – Заходите давайте, чего стоите? – буркнула, как самое что ни на есть очевидное, и обратно голову засунула, чудом только о дверную ручку густым рыжим хвостом не цепляясь.       И компания из двинулась вслед за рыжеволосой бестией.       Первыми Рейвен с Миллардом идти не решились, подумав, что самым вакантным можно считать места в хвосте , и в столовую вошли самыми последними.       Как оказалось – не зря.       Если бы могли, то еще больше оттянули бы момент, чтобы в это здание, – в котором вроде как кушать должны, – не входить. Скорее чем успели что-либо увидеть, почувствовали собственным носом. Запах жженых томатов и горелого мяса ударил не в ноздри, а в самый мозг, заставляя не слишком сильного на желудок Мила сдержать рвотные позывы.       Рейвен пришлось немногим легче – в последние годы перебиваться дешевой, плохо сколоченной едой приходилось не так уж редко, как хотелось. И все равно смрад, состоящий из сомнительной еды, пота и сигаретного дыма бил по созданию, которое в любой момент готово было ускользнуть.       Стоящая по правую строну Оливия всех входящих рукой сгоняла к стойке выдачи, подносы на которой не выделись особым разнообразием. Только подойдя поближе в маленьких тарелках Рей смогла различить плохо сваренную гречу, которая больше на отходы жизнедеятельности была похожа, горелую со всех сторон котлету и томатный соус, которым не поленились щедро залить блюдо. Скудным дополнением скудного обеда служило червивое яблоко, одиноко перекатывающееся вне тарелки.       Странные не сговаривались между собой, но подносы с стола взяли с одинаковым пренебрежением. Когда взглядом по внушительных размеров залу прошлись, столы в которых были заняты почти что в шахматном порядке, ужаснулись от количества присутствующих.       Рейвен даже не принялась считать, а Мил почти сразу сказал, что странных здесь не меньше трех сотен. Кажется, ни один из них недооценивал масштабы Бастиона до момента, пока не пришлось с ними столкнуться лицом к лицу.       "Чем больше народу, тем меньше кислороду..."       – Где хочешь сесть? – странный Рейвен от стола раздачи отвел за секунду до того, как в ее спину довольная туша, килограмм под сто двадцать весящая, и полыхающая жаром от немалых габаритов тела, уткнулась, заставляя ту весь свой скудный обед распластать по полу.       Пытаясь не слишком сильно внимание на локте, какой сейчас Миллардовы пальцы зажимали, заострять, Рейнхард оглянулась. Ни один из столов от десятка других не отличался – все прямоугольные, деревяные, в себе наверняка имеют кучу заноз и могут в себя человек под десять вместить. Потому и решила выбрать самый к ним ближайший из тех, что свободны были.       Когда на деревяную ветхую лавку опускалась, не могла не заметить то, как косо с левой стороны на них поглядывал смуглый парень, который еще получасом назад представился, как Блейз. Ненароком весь их столик окинув, поняла, что все, так называемые, "старшие" за ним собрались, и помимо трех им известных за обедом сидели еще трое, чьи имен знать было не дано.       Жест, с которым Рей в тарелку собственную уперлась, пытаясь с себя этот осуждающий мужской взгляд сбросить, показался ей самой каким-то уж слишком рефлекторным для той, кто всю жизнь привыкла напролом переть и в лицо всем неприятелям правду матку плевать.       Нет, кажется, это место не из тех, где такое прокатить может. И впервые, кажется, здравый смысл взял верх над больными эмоциями.       Из задумчивого ковыряния вилкой плохо пахнущую балладу вырвал голос Милларда.       – Как думаешь, оно отравлено? – и своим столовым прибором невидимка ковырял еду куда более брезгливо, стараясь на столе здесь не оставить свой скудный перекус в виде половинки булочки.       Вопрос казался и глупым и логичным одновременно.       Откинув пару слипшихся между собой комков гречки, Рейвен подняла голову.       – Боюсь, что если бы они нас убить хотели, сделали бы это куда более изощренным способом.       – Ты так думаешь? – не унимался Миллард, пытающийся в томатной подливе отыскать еще что-то, кроме горелого лука, и почти что с отвращением стал выковыривать куски мяса.       – Я на это надеюсь. – непонятно зачем, но Рей вдохнула полной грудью, отчего все это амбре, что она так долго пыталась игнорировать, заполонило легкие, заставляя закашляться.       Вместе с этим тупой колющей болью свело желудок, в котором за последние сутки из еды была лишь скудная булочка Мила, и рука с надеждой на удивительное исцеление потерла живот. Боль не хотела униматься, и корнем собственного языка заткнув носоглотку, Рейвен набрала полную ложку гречки, быстро пихая ее в рот и жуя слишком активно.       Чем быстрее проглотит, тем меньше шанс того, что выйдет обратно.       Затем действие повторила, еще и еще, пока тянущая боль не начала отступать, а желудок не стал наспех наполняться. Чего нельзя было сказать про Наллингса, который по прежнему ковырялся в собственной тарелке в поисках, видимо, сокровищ.       – Долго мусолить будешь? – спросила странная, когда между ложками гречи решила сделать перерыв, чтобы привкус тухлого мяса изо рта выветрить.       – Да я не ем такое. – Миллард сразу покраснел, уже готовый свой румянец скрыть невидимостью, но такую избирательность, на его удивление, Рейвен не стала презирать. Только брови нахмурила на лице, пытаясь сопоставить, чем обычная гречка могла не угодить?       – Вкусного мало, но надо в себя хоть что-то запихнуть. – и почти что подбадривающим вышло движение, с которым она ложку гречки подняла вверх, показательно на ту взглядом кивая.       – Дело не в этом. – снова невидима замялся, чем ненароком заставлял неловкость на себе испытывать Рей. – Просто... Я вегетарианец.       Если бы Рейнхард умела, обязательно присвистнула бы. Но таким навыкам отец еще не успел научить, и ничего не оставалось. кроме как сочувственно на патлатую голову глядеть, стараясь слишком уж жалеющим свой взгляд не делать.       – Пиздец... – только из себя и могла выдавить под тихий аккомпанемент Миллардовых смешков.       – Все нормально, я уже привык. Я, вон, яблоко погрызу. – и слишком показательно в воздухе помотал зажатым в руке красно-коричневым плодом, из хвоста которого, кажется, торчал червяк.       Рей не могла не испытывать к нему жалости, когда протянула свое яблоко тоже. Хоть и понимала, как унизительно сейчас это чувство выглядит по отношению к ее другу, но с собой ничего не могла поделать.       Каково это, вегетарианцу попасть в место, где из выбора в меню каждый одно и то же блюдо – "Жри че дали"? Если честно, думать этом было не столько страшно, сколько противно.       Под тихой беседой совершенно бесшумным оказался топот ног, который их стол настиг слишком уж неожиданно. И если бы не тень, которой заслонили их тарелки, странные и не заметили бы, что одиночная идиллия их прервалась.       Прежде, чем последовали вопросы, на стол уверенным хлопком опустились две женские руки, которые уж слишком сильно были потрепаны жизнью, и от мужских их мало что, – кроме длинных ногтей, – отличало. Рейвен повернула голову, и в незваной гостье узнала ту самую девушку с рваным каре, которую за излишний пафос успела осудить десятью минутами ранее.       – Смотались с моего стола, оба два. – блондинка голосом, слишком нежным для такой дерзкой внешности, резанула по ушам, и те самые длинные ноготки поочередной дробью застучали по столу.       Рейвен не знала, за что в ее внешности можно было зацепиться больше – за большие круглые глаза, тени под которыми были настолько велики, что если бы сказали, что незнакомка спала последний раз в прошлом году, она бы не удивилась; за пухлые губы, которые та слишком жеманно поджимала в подобие злой гримасы; или за огромные, слишком тяжелые даже на вид металлические сапоги, которые виднелись сквозь прорези дерева.       "И как такие бандуры не услышать можно было?"       Кажется, терпение блондинки истекало в геометрической прогрессии, и подтверждением этого стал стук кулаков, с которым он руки снова опустила на их стол.       Голос, который Рейвен подала как-то уж неохотно, был слишком спокойным.       – На нем не написано. Другой найдешь. – и лениво голову вернув к Милларду не смогла в его лице увидеть ничего, кроме полного замешательства.       Откуда-то сбоку мелькнули еще тени, и только сейчас Рейвен обратила внимания на всю компанию, что все это время за спиной блондинки отсиживалась, и сейчас решила себя показать.       Ухмылка незнакомки стала горше сожженной котлеты в тарелке.       – Я сказала – смотались. – повторила уже медленнее, но от того не понятнее, и почти сразу сидящая странная, поправляя собственное каре, закатила глаза.       – Мил, будь добр, воткни в пол вилку. Даме сесть негде. – кажется, невидимка не с первого раза понял, что слова, обращенные к нему, оказались сарказмом. Иначе объяснить то, как неловко он стал в руках собственный столовый прибор зажимать, было трудно.       Тяжелая рука опустилась на плечо прежде, чем в голове очередное ехидство успело возникнуть, и на себя дернула с такой силой, что чудом только кость из сустава не выдернула.       Лицо со шрамом на брови и голубыми глазами оказалось прямо перед Рейвен.       – Языкастая. – не вопрос, утверждение, но от чего то в глотке застрял ответ из разряда "как видишь", которое та не успела произнести. Следующая фраза слишком сильным жаром отдалась на собственном лице. – Пиздец тебе.       И может, ее слова действительно стали бы явью, если бы не неожиданный мужской голос, раздавшийся за спиной блондинки.       – Эмма, полно свободных мест, пойдем. – парень, чье имя Рейвен еще не знала, но уже от всей души его уважала, рукой схватился за локоть блондинки, который та сразу же вырвала с громким хрустом.       Доброе, на первый взгляд, мужское лицо закатило глаза.       – Джейк, на твоем месте я бы не лез. – парень, чье самомнение, – судя по излишне деловому внешнему виду, – ни в какое сравнение не шло с его носом, устало сунул руки в карманы прямых брюк.       В нагрудной жилетке размеренно тикали карманные часы, каждым ходом секундной стрелки отмеряя конец спокойствия в этой столовой.       – Замолчи, Гораций. – буркнула блондинка, не выпуская из руки девичьего плеча.       На секунду всего взгляд оторвала от лица той, чьи кишки уже готова была пустить по стенам, чтобы на столе нашарить почти полную тарелку еды. И улыбнуться так неприятно, что у любого, кто ее безумное лицо сейчас увидит, мурашки по коже пробегутся.       А потом край тарелки оказался в ее руках, которые с особым садистским удовольствием все содержимое вылили прямо на голову партии, что своим языком изворотливым за пару секунд себе на пожизненное наговорила. Сразу с нескольких сторон послышался восклицающий вопль, прерванный стуком уже пустой посудины о стол.       – А теперь, – та, кого дружки назвали Эммой, приблизилась к самому носу, – берешь своего очкарика и съебываешь с моего стола.       Как же глупо с ее стороны ожидать было, что девчонка эта, что в тщетных попытках соус с глаз вытереть на слепого котенка походила, действительно сейчас освободит этот проклятый стол. По крайне мере, этого Эмма ожидала куда больше, чем того, что небрежно кинутая тарелка окажется в руках странной, а через секунду о край стола с громким треском разлетится на маленькие кусочки, в поцарапанных руках оставляя лишь один, самый острый.       И на весь зал раздается вопль, с которым на свою новую "знакомую" набросилась Рейвен, не слабым усилием повалив ее на пол и нависая сверху. Мерзкая ухмылка с блондинистого лица исчезла вместе с острым осколком, опасно близко находившимся от ее горла.       Руки дрожат, и Рей чувствует это. А еще чувствует кровь, которая стекая по изгибу руки до самого локтя, и короткими каплями приземляется на оливковую футболку блондинки. Ладонь жжет, но она не чувствует этого. Не чувствует, в общем-то, ничего, кроме стука в висках, который на азбуке Морзе ее подбивает вспороть сонную выскочке прямо сейчас.       И как бы сильно сейчас эта рослая девица под ней не брыкалась, не била кулаками под дых, – что, признаться, было достаточно больно, чтоб зашипеть сдавленно, – ни на секунду от ее белоснежного горла свое оружие она не отняла.       И непременно бы сделала задуманное, если бы не пара крепких рук, которая схватила за кисти и не прилагая особых усилий ее с Эммы стянула, выкидывая куда-то в сторону. Перевернувшись через бок, Рейвен распласталась на полу.       Спасительный осколок вылетел из рук, и, заскользив по мокрой от крови плитке, остановился прямо у ног того, кто стал единственным звеном между ней и самым настоящим убийством.       Без особой брезгливости Енох из под ботинок поднял окровавленный кусок тарелки, и, не глядя, откинул тот на собственный стол. А потом безэмоциональным, но вместе с тем не лишенным вселенского гнева взглядом, зацепился за обеих девушек сразу.       – Встали. – сказал спокойно, но Рейвен не могла понять, как от одного такого слова по ее телу могут течь горячие мурашки.       Привстав на колени только поняла, что это вовсе не мурашки были. Это кровью она заляпала новую одежду.