Крепость

            Старая Корона находилась в сорока верстах от Короны. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых под белым снегом. За ними простирались швейцарские степи. Я погрузился в свои размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности.             Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на один хлеб да и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно быстро. — Не долго ли до крепости? — спросил я у своего ямщика. — Не далеко, — отвечал он. — Вон она уж видна             Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и валы; но ничего не видал, кроме деревушки, окружённой бревенчатым сломанным забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой — скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. — Где же крепость? — спросил я с удивлением. — Да вот она, — отвечал ямщик, указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали.             У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту, и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви. Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. — Войди, батюшка, — отвечал инвалид, — наши дома.             Я вошёл в довольно чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распяли на руках, кривой старичок в офицерском мундире. — Что вам угодно, батюшка? — спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. — Фредерика дома нет, — сказала она, — он пошел в гости к отцу Броку; да все равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка.             Она кликнула девку и велела ей позвать Стэна. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. — Смею спросить, — сказал он, — вы в каком полку изволили служить? Я удовлетворил его любопытству. — А смею спросить, — продолжал он, — зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон? Я отвечал, что такова была воля начальства. — Тщательно, за неприличные гвардии офицеру поступки», — продолжал неутомимый вопрошатель. — Полно врать пустяки, — сказала ему Ариана (капитанша), — ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя... А ты, мой батюшка, — продолжала она, обращаясь ко мне, — не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Юджин Фицерберт вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Юджин и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет.             В эту минуту вошёл урядник, молодой и статный казак. — Стэн! — сказала ему капитанша. — Отведи господину офицеру квартиру, да почище. — — Слушаю, Ариана, — отвечал Стэн. — Не поместить ли его благородие к Квирину? — — Врешь, Стэн, — сказала Ариана, — у Квирина и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи господина офицера... как ваше имя и отчество, мой батюшка? Касим Альбертович?.. Отведи Касима Альбертовича к Вэриану. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Стэн, все ли благополучно? — Всё, слава богу, тихо, — отвечал казак, — только капрал подрался в бане за шайку горячей воды. — Квирин! — сказала капитанша кривому старичку. — Разбери их, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Стэн, ступай себе с богом. Касим Альбертович, Стэн отведет вас на вашу квартиру. Я откланялся.             Урядник привел меня в избу, стоявшую на высоком берегу реки, на самом краю крепости. Половина избы занята была семью Вэриана, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы довольно опрятной, разделенной надвое перегородкой. Гектор стал в ней распоряжаться; я стал глядеть в узенькое окошко. Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило несколько куриц. Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошёл от окошка и лег спать без ужина, несмотря на увещания Гектора, который повторял с сокрушением: «Господи владыко! ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, коли дитя занеможет?»             На другой день поутру я только что стал одеваться, как дверь отворилась, и ко мне вошёл молодой офицер высокого роста, с лицом белым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. — Извините меня, — сказал он мне по-французски, — что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймите, когда проживете здесь еще несколько времени.             Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии за поединок. Мы тотчас познакомились. Юджин Фицерберт был очень не глуп. Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостию описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба. Я смеялся от чистого сердца над его шутками, как вошёл ко мне тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта, и от имени Арианы позвал меня к ним обедать. Юджин Фицерберт вызвался идти со мною вместе.             Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял Фредерик, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом большом халате. Увидя нас, он к нам подошёл, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились было смотреть на учение; но он просил нас идти к Ариане, обещаясь быть вслед за нами. — А здесь, — прибавил он, — нечего вам смотреть.             Ариана приняла нас запросто и радушно и обошлась со мною как бы век была знакома. Инвалид и Фрейлина накрывали стол. — Что это мой Фредерик сегодня так заучился! — сказала Ариана. — Фрейли, позови барина обедать. Да где же Рапунцель? Тут вошла девушка лет восемнадцати, круглолицая, румяная, с светло-русыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень сильно мне понравилась. Я смотрел на нее с неким предубеждением: Юджин Фицерберт описал мне Рапунцель, капитанскую дочь, совершенною дурочкою. Рапунцель села в угол и стала шить, изредка посматривая на меня из интереса. Между тем подали щи. Ариана, не видя мужа, вторично послала за ним Фрейлину. — Скажи барину: гости, ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться. Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком. — Что это, мой батюшка? — сказала ему жена. — Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозвониться». — А слышь ты, Ариана, — отвечал Фредерик, — я был занят службой: солдат учил. — И, полно! — возразила капитанша. — Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол.             Мы сели обедать. Ариана не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние? Услышав, что у батюшки триста душ крестьян, с удивлением в голосе, воскликнула — Легко ли! — сказала она, — ведь есть же на свете богатые люди как вы! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Фрейли; да слава богу, живем помаленькому. Одна беда: Рапунцель; девка на выданье, а какое у ней приданое? Частый гребень, да веник, да алтын денег да прости Господи, с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою. Я взглянул на Рапунцель; она вся покраснела, и даже слезы начали немного капать на её тарелку. Мне стало очень жаль её, и я спешил переменить разговор. — Я слышал, — сказал я довольно некстати, — что на вашу крепость собираются напасть сепаратисты. — От кого, батюшка, ты изволил это слышать? — спросил Фредерик. — Мне так сказывали в Короне, — отвечал я. — Пустяки! — сказал Фредерик. — У нас давно ничего не слыхать. Сепаратисты — народ напуганный. Небось на нас не сунутся; а сунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню. — И вам не страшно, — продолжал я, обращаясь к Ариане, — оставаться в крепости, подверженной таким опасностям? — Привычка, мой батюшка, — отвечала Ариана. — Тому лет двадцать как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристьян! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и умрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут». — Ариана храбрая дама, — заметил важно Юджин Фицерберт. — Фредерик может это засвидетельствовать. — Да, слышь ты, — сказал Фредерик, — баба-то не робкого десятка. — А Рапунцель? — спросил я с интересом в голосе, — так же ли смела, как и вы? — Смела ли Рапунцель? — отвечала ее мать. — Нет, Рапунцель та ещё трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Фредерик выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не стреляем из этой проклятой пушки. Мы встали из-за стола. Фредерик и Ариана отправились спать; а я пошел к Юджину Фицерберту, с которым и провел целый вечер болтая о разных вещах.