Поединок

            Прошло несколько недель, и жизнь моя в Старой Короне сделалась для меня не только сносной, но даже и приятною. В доме коменданта был я принят как родной. Муж и жена были люди самые почтенные. Квирин, вышедший в офицеры из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовать с его беспечностью. Ариана и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостью так точно, как и своим домком. Рапунцель скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились. Я в ней нашел благоразумную, добрую и чувствительную девушку.             Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Квирину, кривому гарнизонному поручику, о котором Юджин выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Арианой, что не имело и тени правдоподобия; но Юджин о том не беспокоился.             Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала. В богоспасаемой деревни не было ни смотров, ни учений, ни караулов. Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая, которая левая, хотя многие из них, дабы в том не ошибиться, перед каждым оборотом клали на себя знамение креста. У Юджина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов. Обедал почти всегда у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня и куда вечерком иногда являлся отец Брок с женою Виллоу, первою вестовщицею во всем околотке. С Юджином Фицербертом, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Рапунцель. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал. Несмотря на предсказания, сепаратисты не возмущались. Спокойствие царствовало вокруг нашей деревни. Но мир был прерван внезапным междуусобием.             Я уже рассказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядными. Однажды удалось мне написать песенку, которой был я доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к Юджину, который один во всей крепости мог оценить произведения стихотворца. После маленького предисловия вынул я из кармана свою тетрадку и прочел ему следующие стишки:       «Мысль любовную истребляя,       Тщусь прекрасную забыть,       И ах, Рапунцель избегая,       Мыслью вольность получить!       Но твои глаза, что меня пленили,       Всегда они предо мной;       Они мой дух смутили,       Сокрушили мой покой.       Ты, узнав мои напасти,       Сжалься, Рапунцель, надо мной,       Зря меня в сей лютой части,       И что я стал пленен тобой.» — Как ты это находишь? — спросил я Юджина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но, к великой моей досаде, Юджин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша. — Почему так? — спросил я его, скрывая свою досаду. — Потому, — отвечал Юджин, — Она какие то глупые. О любви.             Тут Юджин взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Юджин посмеялся и над этой угрозою. — Посмотрим, — сказал он, — сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Квирину графинчик водки перед обедом. А кто эта Рапунцель, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не наша Рапунцель? — Не твое дело, — отвечал я хмурясь, — кто бы ни была эта Рапунцель. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок. — Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! — продолжал Юджин, час от часу ещё более раздражая меня своим поведением, — но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками, а действиями. — Что это, Юджин, значит? Изволь объясниться. — С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Рапунцель ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег да украшения на шею.       Кровь моя закипела. — А почему ты об ней такого мнения? — спросил я, с трудом удерживая свое негодование и злость. — А потому, — отвечал Юджин Фицерберт с адской усмешкою,— что знаю по опыту ее нрав и обычай. — Ты лжешь, мерзавец! — вскричал я на него в бешенстве, — ты лжешь самым бесстыдным образом каким только можно.             Юджин переменился в лице. — Это тебе так не пройдет, — сказал Юджин, стиснув мне руку. — Вы мне дадите сатисфакцию. — Изволь; когда хочешь! — отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.             Я тотчас отправился к Квирину и застал его с иголкою в руках: по поручению Арианы он нанизывал грибы для сушенья на зиму. — А, Касим Альбертович! — сказал он с радостью, увидя меня, — добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?             Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Юджин, а его, Квирин, прошу быть моим секундантом. Квирин выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свои единственный глаз. — Вы изволите говорить, — сказал Квирин мне, — что хотите Юджина Фицерберта заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить. — Точно так. — Помилуйте, Касим Альбертович! Что это вы затеяли! Вы с Юджином Фицербертом побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье — и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Юджином Фицербертом; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?             Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня совсем. Я остался при своем намерении. — Как вам угодно, — сказал Квирин, — делайте как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся.             Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Квирин никак не мог меня понять. — Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Фредерику да донести ему по долгу службы, что в фортеции замышляется злодействе, противное казенному интересу: не благо угодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры...             Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я решился от него отступиться.             Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта. Я старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого подозрения от других и избегнуть докучных вопросов; но, признаюсь, я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении. В этот вечер я расположен был к нежности и к умилению. Рапунцель нравилась мне более обыкновенного. Мысль, что, может быть, вижу ее в последний раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное и грустно е. Юджин явился тут же. Я отвёл его в сторону и уведомил его о своем разговоре с Квирином. — Зачем нам секунданты, — сказал Юджин мне холодно, — без них обойдёмся.             Мы условились драться за скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра. Мы разговаривали, по-видимому, так дружелюбно, что Квирином от радости проболтался. — Давно бы так, — сказал Квирин мне с довольным видом, — худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров. — Что, что, Квирин? — сказала Ариана, которая в углу гадала в карты, — я не вслушалась.             Квирин, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомнив свое обещание, смутился и не знал, что отвечать. Юджин подоспел к нему на помощь. — Квирин, — сказал он, — одобряет нашу мировую. — А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? — Мы было поспорили довольно крупно с Касимом Альбертовичом. — сказал Юджин Фицерберт — За что так? — спросила Ариана с волнением — За сущую безделицу: за песенку, Ариана. — ответил Юджин Фицерберт с усмешкой — Нашли за что ссориться! за песенку!.. да как же это случилось? — Да вот как: Касим Альбертович сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою любимую: «Капитанская дочь, Не ходи гулять в полночь...» Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось.             Бесстыдство Юджина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере никто не обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.             Присутствие Юджина Фицерберта было мне несносно. Я скоро простился с комендантом и с его семейством; пришел домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец и лег спать, приказав Гектору разбудить меня в седьмом часу.             На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и Юджин явился. — Нас могут застать, — сказал Юджин мне, — надобно поспешить.             Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Квирин и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Квирином, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностью.             Мы вошли в комендантский дом. Квирин отворил двери, провозгласив торжественно: — Привел!             Нас встретила Ариана и сказала с грустью в голосе. — Ах, мои батюшки!. На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство! Фредерик, сейчас их под арест! Касим Альбертович! Юджин Фицерберт! Подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте. Фрейли, отнеси эти шпаги в чулан. Касим Альбертович! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно? Добро Юджин Фицерберт: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?             Фредерик вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: — А слышь ты, Ариана то всегда правду говорит. Поединки как бы формально запрещены в воинском артикуле.             Между тем Фрейли взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан. Я не мог не засмеяться. Юджин Фицерберт сохранил свою важность. — При всем моем уважении к вам, — сказал Юджин ей хладнокровно, — не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду. Предоставьте это Фредерику: это его дело. — Ах! мой батюшка! — возразила Ариана, — да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Фредерик! Что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да и на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Брок наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения да каялись перед людьми».             Фредерик не знал, на что решиться. Рапунцель была чрезвычайно бледна как всегда. Мало-помалу буря утихла; Ариана успокоилась и заставила нас друг друга поцеловать. Фрейли принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта по-видимому примиренные. Квирин нас сопровождал. — Как вам не стыдно было, — сказал я ему сердито, — доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать? — Как бог свят, я Фредерику того не смог говорить, — отвечал он, — Ариана смогла выведать всё от меня. Она всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что все так и кончилось. С этим словом он повернул домой, а Юджин Фицерберт и я остались наедине. — Наше дело этим кончиться не может, — сказал я ему. — Конечно, — отвечал Юджин, — вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать. Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания! И мы расстались как ни в чем не бывали.             Возвратясь к коменданту (Фредерик) я, по обыкновению своему, подсел к Рапунцель. Фредерика не было дома; Ариана занята была хозяйством на улице. Мы разговаривали вполголоса. Рапунцель с нежностью выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Юджиным. — Я так и обмерла, — сказала Рапунцель, — когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнью, но и совестью и благополучием тех, которые... Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно, виноват Юджин Фицерберт. — А почему же вы так думаете, Рапунцель? — Да так... он такой насмешник! Я не люблю Юджина Фицерберта. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх. — А как вы думаете, Рапунцель? Нравитесь ли вы ему, или нет? Рапунцель заикнулась и покраснела. — Мне кажется, — сказала Рапунцель, — я думаю, что нравлюсь. — Почему же вам так кажется? — спросил я с интересом в голосе — Потому что он за меня сватался. — сказала она быстро — Сватался! Юджин за вас сватался?! Когда же?! — спросил я с шоком. — В прошлом году. Месяца два до вашего приезда. — И вы не пошли? — Как изволите видеть. Юджин Фицерберт, конечно, человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться... Ни в коем случае не буду! Ни за какие благополучия! Мне он очень сильно противен!             Слова Рапунцель открыли мне глаза и объяснили мне многое слова. Я понял упорное злоречие, которым Фицерберт ее преследовал. Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и старался отвлечь нас друг от друга. Слова, подавшие повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать дерзкого зло язычника сделалось во мне еще сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.             Дожидался я не очень долго. На другой день, когда я сидел за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Юджин Фицерберт постучался под моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел. — Зачем откладывать? — сказал мне Юджин, — за нами не смотрят. Выйдем к речке. Там никто нам и не помешает. Мы отправились молча. Опустясь по крутой тропинке, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги. Фицерберт был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Адира, бывшая некогда солдатом в армии, дала мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался. Фицерберт не ожидал найти во мне столь опасного противника. Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметив, что Юджин ослабевает, я стал с живостью на него наступать и загнал его почти в самую реку.             Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное. Я оглянулся и увидел Гектора, сбегающего ко мне по нагорной тропинке... В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств. Последние что я помнил, это то что ко мне подбежал Гектор и понёс меня куда-то.