Осада города

            Приближаясь к Короне, увидели мы толпу колодников с обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача. Они работали около укреплений под надзором гарнизонных инвалидов. Иные вывозили в тележках сор, наполнявший ров; другие лопатками копали землю; на валу каменщики таскали кирпич и чинили городскую стену. У ворот часовые остановили нас и потребовали наших паспортов. Как скоро сержант услышал, что я еду из Старой Короны, то и повел меня прямо в дом Кэпа.             Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и с помощью старого садовника бережно их укутывал теплой соломой. Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие. Он мне обрадовался и стал расспрашивать об ужасных происшествиях, коим я был свидетель. Я рассказал ему все. Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезал сухие ветви. — Бедный Фредерик! — сказал Кэп, когда кончил я свою печальную повесть. — Жаль его: хороший был офицер. И мадам Ариана добрая была дама и какая майстерица грибы солить! А что Рапунцель, капитанская дочка?» Я отвечал, что она осталась в крепости на руках у попадьи. — Ай, ай, ай! — заметил Кэп. — Это плохо, очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться. Что будет с бедной девушкою?» Я отвечал, что до Старой Короны недалеко, и что, вероятно, его превосходительство не замедлит выслать войско для освобождения бедных ее жителей. Кэп покачал головою с видом недоверчивости. — Посмотрим, посмотрим, — сказал он. — Об этом мы еще успеем потолковать. Прошу ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты можешь нам дать верные сведения о бездельники Эндрю и об его войске. Теперь покамест поди отдохни».             Я пошел на квартиру, мне отведённую, где Гектор уже хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени. В назначенный час я уже был у генерала. Я застал у него одного из городских чиновников, помнится, директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом кафтане. Он стал расспрашивать меня о судьбе Фредерика, которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями, которые если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между тем собрались и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого генерала, не было ни одного военного человека. Когда все уселись и всем разнесли по чашке чаю, генерал изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело. — Теперь, господа, — продолжал Кэп, — надлежит решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно или оборонительно? Каждый из оных способов имеет свою выгоду и невыгоду. Действие наступательное представляет более надежды на скорейшее истребление неприятеля; действие оборонительное более верно и безопасно... Итак, начнем собирать голоса по законному порядку, то есть начиная с младших по чину. Господин Касим! — продолжал он, обращаясь ко мне. — Извольте объяснить нам ваше мнение».             Я встал и, в коротких словах описав сперва Эндрю и шайку его, сказал утвердительно, что самозванцу способа не было устоять противу правильного оружия. Мнение мое было принято чиновниками с явною не благосклонностию. Они видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово "мелкий", произнесенные кем-то вполголоса. Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою: — Господин Касим! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов. Господин коллежский советник! скажите нам ваше мнение!»             Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом, и отвечал Кэпу: — Я думаю, ваше превосходительство, что не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно». — Как же так, господин коллежский советник? — возразил изумленный Кэп. — Других способов тактика не представляет: движение оборонительное или наступательное... — Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно. — Эх-хе-хе! мнение ваше весьма благоразумно. Движения подкупательные тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом. Можно будет обещать за голову бездельника... рублей семьдесят или даже сто... из секретной суммы... — И тогда, — прервал таможенный директор, — будь я киргизский баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана, скованного по рукам и по ногам. — Мы еще об этом подумаем и потолкуем, — отвечал Кэп. — Однако надлежит во всяком случае предпринять и военные меры. Господа, подайте голоса ваши по законному порядку.             Все мнения оказались противными моему. Все чиновники говорили о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности и тому подобном. Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия.                   Наконец капитан, выслушав все мнения, вытряхнул пепел из трубки и произнес следующую речь: — Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я совершенно с мнением господина Касима согласен, ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда почти наступательные движения оборонительным предпочитает. Тут он остановился и стал набивать свою трубку. Самолюбие мое торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников, которые между собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства. — Но, государи мои, — продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму, — я не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней. Итак, я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками — отражать. Чиновники, в свою очередь, насмешливо поглядели на меня. Совет разошелся. Я не мог не сожалеть о слабости почтенного воина, который, наперекор собственному убеждению, решался следовать мнениям людей несведущих и неопытных.             Спустя несколько дней после сего знаменитого совета узнали мы, что Эндрю, верный своему обещанию, приближался к Короне. Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число их вдесятеро увеличилось со времени последнего приступа, коему был я свидетель. При них была и артиллерия, взятая Эндрю в малых крепостях, им уже покоренных. Вспоминая решение совета, я предвидел долговременное заключение в стенах Короны и чуть не плакал от досады. Не стану описывать коронскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сия осада по неосторожности местного начальства была гибельна для жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия. Легко можно себе вообразить, что жизнь в Короне была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкли к ядрам, залетавшие на их дворы; даже приступы Эндрю уж не привлекали общего любопытства. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Старой Короны я не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Рапунцель становилась мне нестерпима. Неизвестность о её судьбе меня мучила. Единственное развлечение мое состояло в наездничестве. По милости Эндрю, я имел добрую лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал я за город перестреливаться с наездниками Хьюберта. В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев, сытых, пьяных и добро конных. Тощая городовая конница не могла их одолеть.             Иногда я выходила в поле и наша голодная пехота; но глубина снега мешала ей действовать удачно противу рассеянных наездников. Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей. Таков был образ наших военных действий! И вот что чиновники из короны называли осторожностию и благоразумием!             Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнать довольно густую толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; я готов был уже ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял шапку и закричал: — Здравствуйте, Касим Альбертович! Как вас бог милует? Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему обрадовался. — Здравствуй, Стэн, — сказал я ему. — Давно ли из Старой Короны? — Недавно, батюшка Касим Альбертович; только вчера воротился. У меня есть к вам письмецо. — Где ж оно? — вскричал я, весь так и вспыхнув. — Со мною, — отвечал Стэн, положив руку за пазуху. — Я обещался Фрейле уж как-нибудь да вам доставить. — Тут он подал мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки:

«Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею на земле ни родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы всегда желали мне добра и что вы всякому человеку готовы помочь. Молю бога, чтоб это письмо как-нибудь до вас дошло! Стэн обещал вам его доставить. Фрейли слышала также от Стэна, что вас он часто издали видит на вылазках и что вы совсем себя не бережёте и не думаете о тех, которые за вас со слезами бога молят. Я долго была больна; а когда выздоровела, Юджин Фицерберт, который командует у нас на месте покойного батюшки, принудил Тревора выдать меня ему, застращав Эндрю. Я живу в нашем доме под караулом. Юджин принуждает меня выйти за него замуж. Он говорит, что спас мне жизнь, потому что прикрыл обман Виллоу, которая сказала злодеям, будто бы я ее племянница. А мне легче было бы умереть, нежели сделаться женою такого человека, каков Юджин Фицерберт. Он обходится со мною очень жестоко и грозится, коли не одумаюсь и не соглашусь, то привезет меня в лагерь к злодею, и с вами-де то же будет, что с Лизаветой Харловой. Я просила Юджина дать мне подумать. Он согласился ждать еще три дня; а коли через три дня за него не выйду, так уж никакой пощады не будет. Батюшка Касим Альбертович! Вы один у меня покровитель; заступитесь за меня, бедную. Упросите Кэпа и всех командиров прислать к нам поскорее солдат да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота Рапунцель».

            Прочитав это письмо, я чуть с ума не сошел. Я пустился в город, без милосердия пришпорив бедного моего коня. Дорогою придумывал я и то и другое для избавления бедной девушки и ничего не мог выдумать. Прискакав в город, я отправился прямо к Кэпу и опрометью к нему вбежал. Кэп ходил взад и вперед по комнате, куря свою пенковую трубку. Увидя меня, он остановился. Вероятно, вид мой поразил его; он заботливо осведомился о причине моего поспешного прихода. — Ваше превосходительство, —сказал я ему, — прибегаю к вам как к отцу родному; ради бога, не откажите мне в моей просьбе: дело идет о счастье всей моей жизни. — Что такое, Касим? — спросил изумленный старик. — Что я могу для тебя сделать? Говори. — Ваше превосходительство, прикажите взять мне роту солдат и полсотни казаков и пустите меня очистить Старую Корону.             Кэп глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я с ума сошел (в чем почти и не ошибался). — Как это? Очистить Старую Корону? — сказал он наконец. — Ручаюсь вам за успех, — отвечал я с жаром. — Только отпустите меня. — Нет, молодой человек, — сказал он, качая головою. — На таком великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать вас от коммуникации с главным стратегическим пунктом и получить над вами совершенную победу. Пресечения коммуникация... Я испугался, увидя его заявленного в военные рассуждения, и спешил его прервать — Дочь капитана Миронова, — сказал я ему, — пишет ко мне письмо: она просит помощи; Фицерберт принуждает ее выйти за него замуж. — Неужто? О, этот Фицерберт превеликий Schelm, и если попадется ко мне в руки, то я велю его судить в двадцать четыре часа, и мы расстреляем его на парапете крепости! Но покамест надобно взять терпение... — Взять терпение! — вскричал я вне себя. — А он между тем женится на Рапунцель!.. — О! — возразил Кэп. — Это еще не беда: лучше ей быть покамест женою Фицерберта: он теперь может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят; то есть, хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица. — Скорее соглашусь умереть, — сказал я в бешенстве, — нежели уступить ее Юджину! — Ба, ба, ба, ба! — сказал Кэп. — Теперь понимаю: ты, видно, в Рапунцель влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак не могу дать тебе роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумно; я не могу взять ее на свою ответственность. Я потупил голову; отчаяние мною овладело. Вдруг мысль мелькнула в голове моей.....