Разлука

            Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на сборное место. Там строились уже толпы около виселицы, где все еще висели вчерашние жертвы. Сепаратисты стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена развевались. Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на походные лафеты. Все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под уздцы прекрасную белую лошадь киргизской породы. Я искал глазами тела Арианы. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто рогожею.             Наконец Эндрю вышел из сеней. Народ снял шапки. Эндрю остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. Народ с криком бросился их подбирать, и дело обошлось не без увечья. Хьюберта окружали главные из его сообщников. Между ими стоял и Юджин Фицерберт. Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он воротился с выражением искренней злобы и притворной насмешливости. Эндрю, увидев меня в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе. — Слушай, — сказал он мне. — Ступай сей же час в Корону и объяви от меня губернатору и всем генералам, чтоб ожидали меня к себе через неделю. Посоветуй им встретить меня с детской любовью и послушанием; не то не избежать им лютой казни. Счастливый путь, ваше благородие! — Потом обратился он к народу и сказал, указывая на Юджина: — Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость.             С ужасом услышал я сии слова: Юджин делался комендантом крепости, Рапунцель оставалась в его власти! Боже, что с нею будет! Эндрю сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись сепаратистов, которые хотели было подсадить его. В это время из толпы народа, вижу, выступил Гектор, подходит к Эндрю и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. — Это что? — спросил важно Хьюберт. — Прочитай, так изводишь увидеть, — отвечал Гектор.             Эндрю принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. — Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой секретарь?             Молодой малый в капральском мундире проворно подбежал к Эндрю. — Читай вслух, — сказал Эндрю, отдавая ему бумагу.             Я чрезвычайно любопытствовал узнать, о чем Гектор вздумал писать Хьюберту. Секретарь громогласно стал по складам читать следующее: — «Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей». — Это что значит? — сказал, хмурясь, Эндрю. — Прикажи читать далее, — отвечал спокойно Гектор. Секретарь продолжал: — «Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей. Штаны белые суконные на пять рублей. Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей. Погребец с чайною посудой на два рубля с полтиною...» — Что за вранье? — прервал Эндрю. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами? Гектор крякнул и стал объясняться. — Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями... — Какими злодеями? — спросил грозно Эндрю. — Виноват: обмолвился, — отвечал Гектор. — Злодеи не злодеи, а твои ребята таки пошарили да порастаскали. Не гневись: конь и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать. — Дочитывай, — сказал Хьюберт. Секретарь продолжал: — «Одеяло ситцевое, другое на хлопчатой бумаге четыре рубля. Шуба лисья, крытая алым ратном, 40 рублей. Еще заячий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей». — Это что еще! — вскричал Эндрю, сверкнув огненными Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на сборное место. Там строились уже толпы около виселицы, где все еще висели вчерашние жертвы. Сепаратисты стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена развевались. Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на походные лафеты. Все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под уздцы прекрасную белую лошадь киргизской породы. Я искал глазами тела Арианы. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто рогожею. Наконец Эндрю вышел из сеней. Народ снял шапки. Эндрю остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. Народ с криком бросился их подбирать, и дело обошлось не без увечья. Хьюберта окружали главные из его сообщников. Между ими стоял и Юджин Фицерберт. Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он воротился с выражением искренней злобы и притворной насмешливости. Эндрю, увидев меня в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе. — Слушай, — сказал он мне. — Ступай сей же час в Корону и объяви от меня губернатору и всем генералам, чтоб ожидали меня к себе через неделю. Посоветуй им встретить меня с детской любовью и послушанием; не то не избежать им лютой казни. Счастливый путь, ваше благородие! — Потом обратился он к народу и сказал, указывая на Юджина: — Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость. С ужасом услышал я сии слова: Юджин делался комендантом крепости, Рапунцель оставалась в его власти! Боже, что с нею будет! Эндрю сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись сепаратистов, которые хотели было подсадить его. В это время из толпы народа, вижу, выступил Гектор, подходит к Эндрю и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выйдет. — Это что? — спросил важно Хьюберт. — Прочитай, так изводишь увидеть, — отвечал Гектор. Эндрю принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. — Что ты так мудрено пишешь? — сказал он наконец. — Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой секретарь? Молодой малый в капральском мундире проворно подбежал к Эндрю. — Читай вслух, — сказал Эндрю, отдавая ему бумагу. Я чрезвычайно любопытствовал узнать, о чем Гектор вздумал писать Хьюберту. Секретарь громогласно стал по складам читать следующее: — «Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей». — Это что значит? — сказал, хмурясь, Эндрю. — Прикажи читать далее, — отвечал спокойно Гектор. Секретарь продолжал: — «Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей. Штаны белые суконные на пять рублей. Двенадцать рубах полотняных голландских с манжетами на десять рублей. Погребец с чайною посудой на два рубля с полтиною...» — Что за вранье? — прервал Эндрю. — Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами? Гектор крякнул и стал объясняться. — Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями... — Какими злодеями? — спросил грозно Эндрю. — Виноват: обмолвился, — отвечал Гектор. — Злодеи не злодеи, а твои ребята таки пошарили да порастаскали. Не гневись: конь и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать. — Дочитывай, — сказал Хьюберт. Секретарь продолжал: — «Одеяло ситцевое, другое на хлопчатой бумаге четыре рубля. Шуба лисья, крытая алым ратном, 40 рублей. Еще заячий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей». — Это что еще! — вскричал Эндрю, сверкнув огненными глазами.             Признаюсь, я перепугался за бедного Гектора. Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Эндрю его прервал: — Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — вскричал он, выхватив бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Гектору. — Глупый старик! Их обобрали: эка беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят за то, что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками... Заячий тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю содрать на тулупы?, я перепугался за бедного Гектора. Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Эндрю его прервал: — Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? — вскричал он, выхватив бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Гектору. — Глупый старик! Их обобрали: эка беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят за то, что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками... Заячий тулуп! Я-те дам заячий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю содрать на тулупы? — Как изволишь, — отвечал Гектор, — а я человек подневольный и за барское добро должен отвечать.             Эндрю был, видно, в припадке великодушия. Он воротился и отъехал, не сказав более ни слова. Юджин Фицерберт и старшины последовали за ним. Шайка выступила из крепости в порядке. Народ пошел провожать Хьюберта. Я остался на площади один с Гектором. Гектор держал в руках свой реестр и рассматривал его с видом глубокого сожаления.             Видя мое доброе согласие с Эндрю, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие и не мог удержаться от смеха. — Смейся, сударь, — отвечал Гектор, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет.             Я спешил в дом священника увидеться с Рапунцель. Виллоу встретила меня с печальным известием. Ночью у Рапунцель открылась сильная горячка. Она лежала без памяти и в бреду. Виллоу ввела меня в ее комнату. Я тихо подошёл к ее кровати. Перемена в ее лице поразила меня. Больная меня не узнала. Долго стоял я перед нею, не слушая ни Брока, ни доброй Виллоу, которые, кажется, меня утешали. Мрачные мысли волновали меня. Состояние бедной, беззащитной сироты, оставленной посреди злобных мятежников, собственное мое бессилие устрашали меня. Юджин.... Юджин пуще всего терзал мое воображение. Облеченный властию от самозванца, предводительство в крепости, где оставалась несчастная девушка — невинный предмет его ненависти, он мог решиться на все. Что мне было делать? Как подать ей помощь? Как освободить из рук злодея? Оставалось одно средство: я решился тот же час отправиться в Корону, дабы торопить освобождение Старой Короны и по возможности тому содействовать. Я простился с священником и с Виллоу, с жаром поручая ей ту, которую почитал уже своею женою. Я взял руку бедной девушки и поцеловал ее, орошая слезами. — Прощайте, — говорила мне Виллоу, провожая меня, — прощайте, Касим Альбертович. Авось увидимся в лучшее время. Не забывайте нас и пишите к нам почаще. Бедная Рапунцель, кроме вас, не имеет теперь ни утешения, ни покровителя.             Вышел на площадь, я остановился на минуту, взглянул на виселицу, поклонился ей, вышел из Старой Короны и пошел в Корону, сопровождаемый Гектором, который от меня не отставал. Я шел, занятый своими размышлениями, как вдруг услышал за собою конский топот. Оглянулся; вижу: из крепости скачет сепаратист, держа башкирскую лошадь в поводья и делая издали мне знаки. Я остановился и вскоре узнал Стэна. Он, подскакав, слез с своей лошади и сказал, отдавая мне поводья другой: — Ваше благородие! Отец наш вам жалует лошадь и шубу с своего плеча (к седлу привязан был овчинный тулуп). Да еще, — примолвил, запинаясь, Стэн, — жалует он вам... полтину денег... да я растерял ее дорогою; простите великодушно. Гектор посмотрел на него косо и проворчал: — Растерял дорогою! А что же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный! — Что у меня за пазухой-то побрякивает? — возразил Стэн, нимало не смущается. — Бог с тобою, старикашка! Это бренчит уздечка, а не полтина. — Добро, — сказал я, прерывая спор. — Благодари от меня того, кто тебя прислал; а растерянную полтину постарайся подобрать на возвратном пути и возьми себе на водку. — Очень благодарен, ваше благородие, — отвечал он, поворачивая свою лошадь, — вечно за вас буду бога молить. При сих словах он поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся из виду.             Я надел тулуп и сел верхом, посадив за собою Гектора. — Вот видишь ли, сударь, — сказал Гектор, — что я недаром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть сепаратиская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок.             После этих слов, мы поскакали в Корону за помощью. Сердце моё разрывалась от мысли что Рапунцель может быть в опасности, но пока что я с этим не мог нечего поделать.