Глава VII

11 Марта 1989 год, суббота.

Панкмодернисты — Только честно.

_______________________________

      Вечером субботы Варя вышла к воротам общежития, нервно оттягивая рукав драпового пальто и то и дело поглядывала на наручные часы. Прохладный весенний ветер трепал ее светлые волосы. Уши замерзали, и Варя натянула на голову шарф. Пальцы, спрятанные в карманах пальто, слегка подрагивали от волнения. Обычно она никогда не опаздывала, редко спешила, но этот день был особенным.       Днем, по привычке, она направилась на почту на улице Баки Урманче. В маленьком зале, где сотрудники почты затеяли неожиданный ремонт, она написала привычные три слова на телеграфном бланке, заплатив девять копеек за отправку до Куюки. Эти слова, которые она писала вот уже несколько лет подряд ощущались совсем не так, как раньше. Ощущались легче и куда искреннее, чем обычно.        Остаток дня Варя провела в сборах, с чем ей помогала Марина. Они вместе стояли напротив своих распахнутых настежь шкафов и выбирали, что Варе надеть. Пока Варя красила ресницы, Марина уговаривала ее сделать модные кудри. Поход в кино с молодым человеком был чем-то до этого неизведанным и, как будто бы, запретным. Хотя, говоря честно, Варе никто и никогда не запрещал посещать кинотеатр с мальчиками. Ни дед, ни бабуля. Она сама себе запрещала.       С появлением Вовы Суворова все стало иначе: мир стал явно красочнее и живее. Расцветал. Хотелось жить. Наконец-то прыгнуть в этот омут, погрузившись в водную пучину с головой. Так, чтоб в уши затекла вода; так, чтоб после таких «ныряний» воспалились барабанные перепонки, вовлекая в себя улитку и полукружные каналы. Именно такие «заплывы» явно того стоили! И Варя, словно утопающий, хваталась за эти чувства, как за спасательный круг, готовый удерживать ее на плаву в бушующем море эмоций.       — Привет! — голос Вовы тихий, спокойный, умиротворяющий, вырвал Варю из глубокой клетки собственных мыслей. Она обернулась, встречая взгляд его карих глаз, и увидела, как его привычная улыбка становилась шире при виде ее.       — Привет.       Он сгреб ее в объятия, как вчера у общежития. Создавалось ощущение, что Вова и не уходил никуда или ошивался где-то поблизости, пиная, успевшие подмерзнуть за ночь, комья снега. Его губы хаотичной россыпью касались ее лба, висков, макушки, словно он старался навсегда запомнить, каждый миллиметр покрасневшего от смущения лица Вари, запах ее волос. Будто старался оставить на нем невидимую человеческому глазу отметину, разглядеть которую можно было лишь только при приближении ультрафиолетовой лампы к девичьей коже.       Варя медленно подняла голову, встретившись с его карими глазами, светящимися озорным — по-мальчишески детским — светом       — А что за кино? — спросила она, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха в легкие.       — «Игла» с Цоем, — Вова засунул левую руку в карман, явно проверяя наличие билетов на их месте. — Смотрела?       Варя отрицательно помотала головой. Она видела афишу возле «Родины» на улице Баумана сорок четыре дробь восемь еще в начале февраля. Они даже с Мариной как-то договаривались, что сходят на него вместе, но Архипова успела сходить первой в компании Ильяса Каримова несколько дней назад. Манюня, конечно же, отказалась рассказывать о том, что было в фильме. Сказала лишь, что он ей понравился и нисколько не пожалела, что его посмотрела. Для Вари возможность сходить на фильм с Виктором Цоем — стала посланием с Небес! Сама бы она, наверное, так и не нашла бы времени (или желания?) посетить кинотеатр. Да и Марина с Ильясом сходили уже. Если бы не Вова — фильм так и прошел бы ее стороной. Как и все остальное, если честно.       Вова специально выбрал картину с Цоем или это просто случайно стечение обстоятельств? Четкого ответа на этот вопрос Варя не знала. Да и важно ли оно? Важным до сих пор оставалось то, что ее пригласил не просто какой-то парень, а парень, который ей безумно нравился!       Всю дорогу до кинотеатра «Родина», Варя болтала без умолку, что было ей совершенно несвойственно. Обычно молчаливая, она выкладывала Вове Суворову всю свою жизнь, в которой, к сожалению, было довольно много неприятных событий. Но Варя прошлась по ним вскользь, не углубляясь в подробности. Вова слушал внимательно, не задавая уточняющих вопросов. Она рассказывала про счастливое детство, которое ей щедро подарили Алексей Сергеевич и Анна Вадимовна. Рассказала, как, будучи десятилетней девчонкой, залезла на дерево и как неудачно с него грохнулась вниз, оцарапав коленку, где теперь был маленький шрамик. Про первый день в институте, который был сравним с волнением первоклассника. Про то, как в первых год в общежитии, она и Марина собачились с поводом и без.       Вова продолжал слушать, впитывать в себя все слова Вари, словно тряпка, которой мыли посуду. Варя сразу поняла, что у Суворова что-то случилось. Спросив об этом, юноша отмахнулся, сказав, что просто не выспался. Конечно, она не поверила.       Когда они подошли к кинотеатру, очередь у кассового окна, практически полностью рассосалась. Варя встала по левую руку от Вовы, который измученным и усталым взглядом, смотрел на билеты. А когда краем глаза он увидел внимательный взгляд Вари, изучающий его профиль, Суворов лишь дернул уголком губ, изображая подобие улыбки на своем лице. Она же смотрела на него также, как и всегда — с неприкрытым восхищением и желанием смотреть на него целую вечность. Смотреть на прямой нос, хотя, когда Вова поворачивался в анфас, можно было заметить искривленную перегородку, сломанную, вероятнее всего, на одном из боксерских поединков, о которых он мог говорить неустанно.       — Ваши билеты? — неэмоционально попросила контролер, когда подошла очередь Вари и Вовы.       Суворов молча протянул ей билеты и внимательно смотрел, как женщина в оконце отрывала от билетов «контроль» с помощью металлической линейки.       — Приятного просмотра, — сказала она, возвращая Вове два билета, напоминающие лишь отдаленно автобусные; те, которые нужно «компостировать».       Варя внимательно следила за каждым его движением, словно рассматривала Вову под микроскопом; пыталась неосознанно выяснить, что с ним происходит, что с ним случилось за те недолгие часы, которые они были в разлуке. Его разбитая в недавней драке рука, аккуратно коснулась лопаток Вари, подталкивая ее к входу в кинотеатр, уступая место тем, кто стоял за ними в очереди. На мгновение Варя забыла, как дышать; кровь, гоняемая по венам, направилась точно к лицу, заставив его вспухнуть жаром и покраснеть полностью.       До гардероба они шли в гробовом молчании, которое нарушалось лишь разговорами и смехом других посетителей кинотеатра «Родина». Остановившись у стойки приема и выдачи одежды, Вова помог Варе снять, напитавшее влагу, пальто. Она же, дрожащими пальцами, сняла с себя мохеровый шарф и протянула его молодому человеку. Суворов второпях засунул его в рукав драпового пальто и отдал суетящейся гардеробщице. Наскоро стянув с себя куртку, он молча протянул ее подошедшей женщине, вызывая у нее нескончаемый поток тихих возмущенных причитаний: «Нельзя было сразу две куртки отдать?». Нервно стуча пальцами по барьерной стойке, он наблюдал за каждым движением сотрудницы гардероба. Она положила номерок на покрытую лаком столешницу, от которой отражались красивые огни большой люстры и протянула его Суворову. Забрав свой номерок, Вова аккуратно коснулся ладонью ее плеча и повел в сторону кинозала, где с минуты на минуту должен был начаться фильм. Его ладонь скользнула от лопаток ниже, и Варя была готова поклясться, что он провел кончиками пальцев по каждому ее позвонку. Она повернула к нему голову:       — А какой ряд?       — Восьмой, — Вова дернул уголком губ и, опережая ее следующий вопрос, ответил: — Места пятое и шестое.       — Можно я на пятое сяду? — спросила Варя, сделав шаг в кинозал.       Вова усмехнулся и коротко кивнул. Рухнув на пятое место, Варя попыталась устроиться поудобнее. Севший на соседнее кресло Вова, вызвал у нее желание расспросить его о чем-нибудь. Это потребность была противным зудом в кистях; ощущалась, как нечто жизненно необходимое. Но мыслей о продолжении диалога (хотя все их разговоры до этого момента были больше похожи на монолог) не было.       Варя выпустила весь воздух из легких, когда свет в зале погас. Осознание подкралось незаметно: она впервые позволила себе сходить в кинотеатр не с подружкой или одноклассницей, а с молодым человеком, к которому питала романтические чувства. С молодым человеком, отвечающим ей взаимностью; он ведь сам позвал ее в кино. Был бы это кто-нибудь другой, Юра Акимов, например, Варя бы непременно отказалась. Отмахнулась от него, пролепетав что-то вроде: «Да там к зачету нужно готовиться!», а сама бы провела вечер в общежитии, сидя в компании Марины или в полном одиночестве, что было еще лучше: никто бы не отвлекал от прочтения «Следователя по особо важным делам».       Перед показом основной картины сначала показали документальный фильм про мотальщиков. Гулкий свист молодых людей, сидящих на передних рядах, заставив Варю презрительно скривиться. Их недовольное завывание почти сразу же было пресечено вошедшей контролершей, готовой выпроваживать из зала нарушителей порядка. Оскалившиеся черно-белые лица на экране доказывали, что для группировщиков нет ничего святого. Их полуулыбки походили больше на издевку; черные-черные глаза-бусины смотрели на Варю с экрана без тени сожаления или сочувствия. Варя коротко глянула на Вову, лицо которого не выражало абсолютно никаких эмоций. Она наклонилась к нему:       — Вов, — Суворов наклонился, — может, ты уйдешь из группировки, а?       — Посмотрим, — коротко ответил он, не сводя взгляд с экрана       Она выдохнула, когда на экране появилась надпись «киностудия «Казахфильм» имени Шакена Айманова». Спокойный и глубокий мужской голос говорил с экрана: «В двенадцать часов дня он вышел на улицу и направился в сторону вокзала. Никто не знал, куда он идет… и сам он тоже». Голос за кадром сопровождался противным кошачьим мяуканьем, которое неприятно резало по ушам. Главный герой шел под сопровождение песни, название которой Варя не знала. Но голос Виктора Цоя она не могла спутать ни с чьим. Варя завороженно не отводила взгляда, наблюдая, как идут начальные титры. А когда герой Цоя вышел из поезда и показал проводнице средний палец, улыбаясь и жмурясь от солнца, Варя прикрыла рот ладонью, а Вова, сидящий рядом, усмехнулся.       Варя смотрела на экран, украдкой бросая взгляды на Суворова. Его лицо было серьезным, сосредоточенным. В приглушенном свете кинозала она смогла разглядеть огромные мешки под его глазами; как медленно он моргал, явно пытаясь не заснуть в первые минуты фильма.       Когда Дина попросила Моро отвезти ее к морю, чтобы помочь ей справиться с наркозависимостью, Вова встрепенулся, словно очнулся от глубокого сна. Его взгляд еще больше сосредоточился на экране. Он не моргал, пытаясь зацепиться взглядом за все то, что происходило в фильме. Его длинные пальцы вцепились в подлокотник; грудная клетка не поднималась — он не дышал.       В вымирающей деревне, ломка приходила к Дине медленно, как ядовитый туман. Он окутывал ее сознание. Дрожь, сотрясающая ее укрытое одеялом тело, была настолько явной, что Варя различала ее даже через экран. Казалось, что она сама ощущала это состояние: будто тысячи тоненьких игл больно прокалывали кожу. Каждая клеточка организма, подобно Дининому, вопила, требуя спасительную дозу.       Лицо искажалось мучительной болью. Глаза, полные ужаса, поблескивали, а зрачки сужались до крошечных точек. Варя сжалась, спрятала дыхание в глубине легких, молясь по себя, чтобы героиня фильма выжила. Все мышцы сковало параличом.       Дыхание Вари становилось прерывистым и тяжелым, почти таким же, как у Дины.       Эти ощущения Варя проживала на собственной шкуре. Ее тоже ломало каждый раз, когда Вова исчезал из поля зрения. Она беспокоилась за него, даже когда сама пыталась убедить себя в обратном. С того самого дня у стен «Дома Культуры» осознание приходило постепенно, и Варя честно пыталась сопротивляться ему. Но потерпела поражение в этой неравной борьбе, где ее главным оппонентом стали озорные карие глаза и улыбка, навсегда запечатленная в памяти.       Голова Вовы коснулась ее плеча, и Варя снова бросила на него взгляд. Его прикрытые веки слегка подрагивали. Дыхание юноши было медленным и спокойным. Явно сломленный ночной бессонницей, Суворов больше не мог ей противиться. С этого ракурса лицо казалось еще более изнеможенным, а тени под глазами показались еще темнее, чем до этого. Варя боялась двинуться хоть на миллиметр, понимая — стоит ей пошевелится, и Вова тут же проснется. Она хотела дать Суворову хоть немного отдохнуть, но мысль о том, почему он не спал, не давала покоя. Варя не могла отвести взгляд от его лица, вглядываясь в каждую черточку, пытаясь прочесть в них ответ на свой вопрос.       Происходящее на экране стало интересовать меньше, чем раньше.       И только почти к концу фильма, взгляд Вари вернулся на экран окончательно. Происходящее в фильмы, тронуло ее до глубины души, и она была готова разрыдаться от досады: трагический поворот заставил Варю шмыгнуть носом. Моро, вернувшись домой к Дине, обнаружил на ее руке знакомое резиновое кольцо. Пустой взгляд героини, устремленный на абажур потолочного светильника; бегающие, следящие за светом, радужки и суженные зрачки — было знаком того, что она вернулась к зависимости.       Варя осторожно утирала слезы, стараясь не разбудить спящего Вову. Все оказалось бессмысленным: и отчаянная попытка сбежать к Аральскому морю, и безрезультатные старания Моро спасти Дину из цепких лап зависимости. Горькое досадное чувство за судьбу героя сдавило горло стальной хваткой.       В финальной сцене, когда герой Цоя шел по заснеженному парку, Вова поднял голову. Он смотрел в экран, потирая заспанные глаза кулаком.       Внезапный ужас пронзил Варю, когда к Моро приблизился незнакомец. Под невинным предлогом подкурить, он нанес два удара ножом в живот. Застыв, Варя прижала ладонь ко рту, не в силах оторвать взгляд от последних минут фильма. Под песню «Группа крови», Моро нашел в себе силы подняться с колен. Он закурил и, шатаясь, побрел прочь, оставляя на белоснежном снегу алые капли своей жизни.       Полностью поглощенная событиями на экране, Варя словно находилась в другом измерении, где тело ей не подчинялось и делало все автоматически. Она не сразу заметила, как постепенно начал загораться свет в кинозале, а потом и то, что Вова поднялся со своего кресла. По инерции, Варя тоже встала и пропустила Суворова к выходу.       Только одна лишь мысль пронзила сознание: неужели она, подобно Моро, пыталась вытянуть Вову из группировки, как герой Цоя пытался спасти Дину из трясины наркозависимости? Эта мысль, словно острый осколок, впилась в мозг, застряла и ощутимо пульсировала в сознании, вытесняя все остальные размышления.       Автоматически, будто ее тело было в одной реальности, а ее разум — в другой, Варя следовала за Вовой к гардеробу. Ноги уверенно спускали туловище по лестнице; сами вели ее к стойке. Руки сами протянули номерок гардеробщице, затем также машинально приняли пальто и начали его надевать, выуживая шарф из рукава. Все движения Варя выполняла на уровне какого-то инстинкта, пока в голове продолжала вертеться тревожная мысль.       — Как тебе фильм? — неожиданно спросил Вова, касаясь пальцами плеч Вари, окончательно вырвав ее из раздумий.       — Понравился, — отозвалась она, старательно кутаясь в шарф. — Только концовка странная — не пойму, выжил он или нет.       — Конечно, выжил! — уверенно заявил Суворов, не отрывая взгляда о дороги и сжимая совсем еще юные плечи Вари. — Я слышал, что они хотят продолжение снимать.       Варя неопределенно повела плечами.       — Жалко, конечно, что с Диной все вот так вышло, — вздохнула она, искоса поглядывая на Суворова. — Я до последнего надеялась, что Моро сможет вытянуть ее из всего этого.       В голосе слишком отчетливая слышалась искренняя нотка грусти. Видимо, Вова смог ее уловить и невольно замедлил шаг, крепче сжав плечи Вари в знак поддержки.       — Может, в продолжении получится, — попытался подбодрить он. Варя выдохнула. — Да не бери в голову, Варюнь. Это же просто фильм!       Варя усмехнулась и согласно кивнула: Вова был абсолютно прав, и это просто кино, которое просто сильно ее впечатлило.       Она не стала расспрашивать Суворова о том, что он делал ночью и почему он спал на сеансе. Варе почему-то казалось, что это явно не ее дело, да и, если честно, она не хотела услышать ответы на все эти вопросы. Она боялась, что она услышит правду, которую она не хотела знать. Все, что было связано с «Универсамом» интересовало Варю в последнюю очередь. Вдруг, усталость Вовы обусловлена как раз именно тем, что он занимался чем-то незаконным со своей шайкой отморозков? Варя отдернула себя от этих мыслей, незаметно для Суворова качнув головой.       Прохладный вечерний ветер, пахнущий талой водой, приятно заполнял легкие с каждым новым вздохом. Свежий, не отравленный выхлопными газами от редких в это время машин, он помогал прогнать из головы нехорошие, почти дурные мысли, словно выметая их из сознания невидимым веником. Варя передвигала ногами, старательно пытаясь идти в ногу с Вовой, но набойки ее сапожек предательски цокали по асфальту в собственном ритме, выдавая ее нервозность.       На улицах давно потемнело, зажглись фонари, которые отбрасывали на тротуар длинные причудливые тени. Варя то и дело поправляла выбивающаяся светлую прядь, пряча ее обратно под шарф и изредка бросала на Вову взгляд, пытаясь угадать его настроение по едва заметным движениям его плеч и линии сгорбившейся спины.       — Вечером завтра увидимся? — спросила она, смотря на Вову снизу вверх.       Суворов коротко кивнул и улыбнулся, но его взгляд так и оставался сфокусированным на ней. Вова развернул Варю к себе, прижимая к своей грудной клетке так крепко, будто завтра никогда не наступит и они больше увидятся. Его губы невесомо коснулись ее макушки. Варя уловила, как сипло он втянул воздух через ноздри.       — А где твой папа юбилей будет праздновать? — спросила она, ощущая запах сигарет от куртки юноши.       — В «Акчарлаке», на Ершова, — медленно и певуче протянул Вова.       — Это тот ресторан, куда простые смертные попасть не могут? — не удержалась Варя, невольно отводя взгляд куда-то в сторону.       Вова усмехнулся. Отлепив девичье тело от себя, он прищурился.       — Это еще что значит? — спросил он, приподнимая бровь.       Варя внезапно растерялась. Ее взгляд метался по лицу Вовы, словно в нем он могла разглядеть подсказку. Она нервно сглотнула и несколько раз моргнула, пытаясь собраться с мыслями. Пауза затягивалась, и каждая секунда ощущалась, как целая вечность.       — Ну… — Варя запнулась, подбирая слова, — насколько я знаю, туда партийная элита ходит.       Вова отреагировал мгновенно — его лицо растянулось в преувеличенно-удивленной гримасе. Он картинно закатил глаза и издал такой выразительный цокающий звук, что можно было подумать — он репетировал этот жест перед зеркалом не один час.       — Хватит тебе придумывать! — ладони Вовы сжали плечи Вари. Он согнулся, опускаясь на уровень ее лица своим. — Нормально все будет: посидим, с родителями, там, познакомишься, туда-сюда.       Его улыбка на мгновение успокоила Варю и она выдохнула. Но облегчение не подступал, а вместе с ним и какое-то боязное чувство. Страх того, что она не оправдает ожиданий и Вовы, и его родителей, сковывал. Она опустила взгляд на носки сапог, потопталась на месте, словно решаясь озвучить самый глупый в мире вопрос. Неуверенность, также, как и Вова, обнимала ее за плечи, не давая выдавить из себя и малейшего звука.       Вова смотрел ей в глаза, не моргая, словно пытался залезть Варе в голову и прочитать ее мысли. Его густые зашевелились, обозначая, что он улыбнулся своей фирменной улыбкой, которая так хорошо была изучена Варей. Он коротко приблизился к ее лицу, касаясь кожи ее губ своими.       — Ты не переживай только, да? — шепотом просил Суворов. — Завтра увидимся.       Варя уверенно кивнула. Изобразив на своем лице какое-то подобие улыбки, она, поджав губы, развернулась на каблуках сапог к воротам.              Она шла по оттаявшей каменной дорожке, ведущей к общежитию. Варя старалась идти неторопливо, но сердце, также, как и обычно, билось чаще — она чувствовала на своих лопатках взгляд Вовы.              Каждый шаг отдавался в груди трепетным волнением. Варя точно знала, что Вова стоял у ворот и провожает ее взглядом. Его фигура, застывшая под фонарным фонарным столбом, кажется вросла в асфальт. Варя бросила взгляд через плечо — Суворов все еще стоял там, у ворот, и не сводил с нее глаз.       Доплетясь до входа в общежитие, Варя обернулась еще раз. Ее голубые встретились с его карими на секундное мгновение, и этого было всегда достаточно, чтобы Варя уже начинала скучать по нему.       Потянув на себя дверь, она переступила порог общежития, словно паря над землей — окрыленная и трепещущая от предвкушения будущей встречи с Вовой Суворовым. Он стал не просто частью ее жизни, — Варя была готова поклясться — он стал ее дыханием. Без него мир терял краски, а будущее казалось бескрайней пустотой, в которую было страшно заглянуть.       Варя скользила по коридору, как по облакам, приближаясь к их с Мариной комнате. Воспоминания проносились в голове, напоминая кассетную кинопленку, которую Варя была готова пересматривать вновь и вновь, пока пленку не пришлось бы склеивать скотчем, а потом включать в видеомагнитофон заново. Довольная, она вспоминала, как губы Суворова снова касались ее кожи, вызывая в животе приятный трепет — те самые «бабочки», о которых взахлеб рассказывала Марина, описывая свои свидания.              Открыв дверь, Варя впорхнула в нее, словно плыла по воздуху. Медленно опустившись на стул у шкафа, она начала расстегивать сапоги; погруженная в свои мысли настолько глубоко, что не замечала ни сидящую на своей кровати Марину, ни тусклый свет от одинокой лампочки на прикроватной тумбочке. Поставив сапоги на свое место, Варя распахнула дверцы шкафа, неторопливо стискивая с плеч драповое пальто. Весь мир ощущался как-то совершенно по-особенному: зло исчезло, растворилось в воздухе, оставив лишь опьяняющее чувство счастья, о котором Варя раньше и не подозревала. Взволнованная этим новым, неизведанным чувством, она поднялась со стула.       — Варя, я даже не знаю, как тебе это сказать, — начала Марина и как-то стыдливо опуская глаза в пол.       — Что такое, Манюнь? — Варя застыла на месте, испугавшись неожиданно несмелый голос соседки.       — В общем, мне тут рассказали, — Архипова подняла на нее взгляд, продолжая также сидеть на своей кровати и сжимать джинсовую ткань на юбке. — Я даже не знаю, как тебе такое сказать. — Марина выдержала паузу и, глубоко вздохнув, выпалила на одном дыхании: — Ну, короче, Вову твоего подозревают.       Дощатый пол комнаты сделался мягким, и Варя почувствовала, что ее ноги проваливаются в него, погружаясь так, будто она стояла в болоте. В голове мерзким эхом повторялись слова Марины. Варя смотрела на нее, пытаясь понять смысл того, что она сказала. Воздух в комнате стал таким густым, что сделать вздох было невозможно — он набивался в ноздри, как вата, которую пихают в нос, чтоб остановить кровотечение. Все вокруг наэлектризовалось, словно пространство пронзали невидимые молнии. Варя почувствовала, как волосы на ее затылке зашевелились, встали дыбом; она могла поклясться собственной жизнью, что видела, как в комнате летают искры. Атмосфера накалилась до предела, будто воздух пропитался электричеством, как половая тряпка — водой. Каждая клеточка организма Вари сжалась от ощущения чего-то неизбежного; от страха, что картинка, рисуемая ей все эти недели, неизбежно рушилась на ее же глазах.       Рука дернулась к голове резким, нервным и неровным движением. Пальцы судорожно вцепились в светлые пряди, с силой проведя вверх от корней. Волосы взметнулись в таком же беспорядке, в каком сейчас были мысли Вари. Некоторые пряди остались зажатыми между окаменевших от напряжения пальцев. В этот момент ее лицо вытянулось, искажаясь от боли, а глаза, казалось, готовы выскочить из орбит от шока. Варя застыла на мгновение, пытаясь удержать в себе нахлынувший ужас. Она, как в замедленной съемке, опустила руку, позволив волосам упасть безжизненной завесой вокруг бледного лица.       — В чем? — с ощутимой в горле хрипотцой, спросила Варя, смотря на Марину, будто выискивала в ее словах хоть какой-то намек на несмешную шутку. — Что он сделал?       — Я… — губы Архиповой задрожали так, будто она была готова заплакать. — Не стала уточнять.       Варя сглотнула ком, похожий на колючий шар, и часто моргала, пытаясь сдержать слезы. Она закивала, поджимая губы. Марина приблизилась к соседке, сгребая ее в свои теплые объятья.       Она громко всхлипнула, ощущая как сердце разрывалось внутри грудной клетки, словно оно было не из плоти, а из хрупкого фарфора; его кровавые ошметки острыми пиками разносились по всему организму вместе с кровью, которая вот-вот должна была перестать биться в жилах.       Мир снова стал серым, таким безрадостным и пустым, словно выцветшая старая фотография. Таким, каким он был до появления Вовы Суворова — единственного, казалось, человека, который раскрасил жизнь в яркие цвета, превратив серые будни в калейдоскоп счастливых воспоминаний. Теперь краски будто стерли грязной мокрой тряпкой, оставив лишь монохромную пустоту, где каждый вздох давался с невыносимым трудом.

***

12 Марта 1989 год, воскресенье.

      — Привет. Пройдемся? — Вова оставался таким же, каким он был всегда: спокойным, с нотками озорства в глазах. Будто он не сделал ничего такого.       Варя кивнула в знак молчаливого приветствия и одновременного согласия.       Передвигать ногами казалось чем-то совершенно неизвестным и новым, как младенцу, делающему свои первые самостоятельные шаги. Только вот родителей, готовых поймать, если бы она запнулась, не было рядом. Нести груз знания того, что Суворова подозревают в чем-то, было чем-то походящим к подходу на эшафот.       — Варюнь, — начал он, идя по левую руку. Голос Вовы звучал неуверенно-боязно. Инородно. Такая интонация его речи была Варе совершенно незнакома, — я тут че подумал, может, уедем?       — Куда? — смотря строго перед собой, спросила она. Сил смотреть на Суворова не было.       — В Абхазию, — с энтузиазмом ответил Вова, делая шаг вперед, становясь перед Варей непоколебимым памятником. — Я там на соревнованиях был. Народу нет. Море, как в фильме, помнишь? Там такие земли незастроенные! За «спасибо», считай, оформляют.       — Нет, Вов, у меня учеба. Я не могу все так взять и бросить.       — Ну, там доучишься. Или, не знаю, на другую работу там устроишься.       — Я как без образования устроюсь? Ты чушь-то не городи! — она выдохнула, опережая открывшего рот Вову, который явно хотел парировать. — Вова, что ты сделал? Почему мне Марина говорит, что тебя в чем-то подозревают?       Вова моргнул. Вероятнее всего, он ожидал услышать, что угодно, но только не это. Он смотрел на нее, медленно сглатывая ком. Варя видела, как зашевелился его кадык; видела, как изучающе-нервно бегали по ее лицу его карие радужки. Суворов облизнул пересохшую, кое-где даже лопнувшую, кожу на губах.       — Вова, если ты сейчас не скажешь — я развернусь и уйду, — пригрозила она, нахмурившись.       Его виновато-стыдливое молчание давило и раздражало. Варя всеми силами пыталась сдержаться, чтоб не начать на него кричать, но не сдержалась.       — Вова! — не смогла больше теперь. Она хлопнула ладонью по его плечу, привлекая его внимание к себе.       — Я… — Суворов осекся на короткое, но ощущающееся как целая вечность, мгновение. — Я человека убил, — по нему было видно, что эта фраза далась ему с титаническим трудом. Его голос был необычайно тихим, с ощутимой хрипотцой голосовых связок. Глаза, устремленные вниз, как будто он стоял перед завучем и пытался оправдаться за драку на школьном дворе. Взгляд такой же стыдливый, опущенный в ноги. — Я за Ай…       Каждое сказанное слово Вовой ощущалось, будто он говорил из-под толщи воды; будто где-то далеко, примерно за тысячи километров. Он продолжал говорить, но Варя не могла разобрать ни единого слова. По спине прошелся противный такой холодок. Мозг предательски отказывался принимать полученную информацию. Варя могла, наверное, принять все: кражу, драку, может, даже хранение порнографии — да все, что угодно, но только не это.       — Это же неправда, — сначала всегда приходит отрицание, а за ним — нетерпеливо долбился торг. — Ты шутишь, да?       Напряженно-бесящее молчание, означающее только, отрезвляющее ее сознание, согласие. Он не шутил и не врал. Голова кружилась, а воздуха в легких катастрофически не хватало, чтоб возмутиться или, хотя бы, нормализовать, спрятанное в их глубине, дыхание. Руки затряслись тремором беспробудного пьяницы; Варя спрятала их в карманы пальто, сжав так сильно, что ногти больно впивались в похолодевшие страхом ладони. Будто боль физическая могла справится с эмоциональным уколом заточкой прямо в левый желудочек. Он прошел ровно, под девяносто градусов, проткнул насквозь, заливая тело хозяйки собственной кровью. Если умирать, то страдающе-медленно, чтоб полноценно ощутить эту боль. Так, чтоб этот противный железный вкус оставался булькающей и вязкой багряной жидкостью во рту, на самом кончике языке. Наполняясь, он удушал постепенно.       Руки, кажущиеся когда-то такими родными и теплыми, стали отвратительно чужими, почти ледяными, как у окоченевшего трупа. Они тянулись неспешно к ее плечам, пытаясь коснуться и принести успокоение, как это было раньше. Израненное решетом сердце не билось: сжалось так сильно, уменьшаясь до размера наперстка или еще меньше! Тело само отшатнулось от ладоней, это было что-то на уровне какого-то инстинкта. Что-то вроде самосохранения. Неспособность посмотреть в карие глаза напротив была сравнима разве что с безумием. Безумием, привязанного к койке; бьющегося в страшных эпилептических конвульсиях; в истерически-громких воплях. Физически этого было не видно. Все это плескалось где-то внутри, ощущаясь покалыванием в, спрятанных в карманах, ладонях, на кончиках каждого пальца. Барахталось холодом в районе грудной клетки, проваливаясь глубже, прям к позвонкам.       Глаза сами наполнились слезами, когда пришло окончательное осознание, что произошло. Не получалось найти в себе силы поднять взгляд на человека, которого, оказалось, Варя совсем не знала; просто наивно верила, что он казался ей открытой книгой, где текст читался кристально чисто, был четким и понятным, как первокласснику, читающему сказку, обладающую простым сюжетом. Реальность оказалась куда мрачнее: образ дворового мальчишки, неспособного и мухи обидеть, раскололся, как ваза, которую случайно смахнули с крохотного стола неосторожным движением руки. Так же, как и розовые очки, давшие совсем недавно трещину, разбились на мелкие осколки, впиваясь острым пиками стекла в глазные яблоки.       Варе нужно было несколько раз поморгать, чтоб согнать соленую пелену, напоминающую какое-то противное бельмо. Она зажмурилась и, собирая себя и мысли в кучу, подняла голову. Распахнуть глаза казалось чем-то совершенно невозможным: веки налились свинцом, отказывались слушаться. По ощущением все было страшным сном; слова Вовы — разбушевавшийся плод воспаленной страхом фантазии. По-другому не могло быть! После таких кошмаров еще долго остается мерзкое послевкусие, по телу долго бегут судороги. Хотелось проснуться!       Пожалуйста, пусть это будет сон! Пусть самый страшный; пусть хоть до одури, до мурашек по спине, реалистичный, но, блядь, сон!       Но, распахнув глаза, та самая реальность не растворилась, подобно сахару в стакане с теплой водой. Вова до сих пор стоял напротив, виновато опустив глаза. Он, как и Варя, не дышал. Кисти рук сводило желанием ударить, схватить за ворот куртки и начать психически трясти; горло жгуче раздирало от желания начать орать прям здесь, на улице, привлекая ненужное внимание изредка снующих людей. Выпытать признание в том, что все слова — бессмысленная ложь.       Стук сердца больно выламывал ребра, Варя скривилась от этой боли.       — Как ты убил? — на коротком выдохе спросила она, чувствуя, как кислород полностью вышел из легких; вдохнуть не было сил, Варя задыхалась.       Вова сглотнул ком, который отчетливо слышался в барабанных перепонках.       — Я… — начал он дрожащим волнением голосом, — Я не помню.       — Вова, послушай меня, пожалуйста, сейчас внимательно, — дергано-нервное движение плечами, и взгляд Вари снова устремлен в Суворова. Будто взгляд был укоризненной пулей, которая убьет его быстрым и точным попаданием в лоб.       Полный надежды взгляд впивался в Варю. Лицо Вовы, искаженное болью вины и стыда, запомнилось, впечаталось в память, оставшись там навсегда. Сама она отшатнулась от Суворова, когда он сделал шаг к ней.       — Ты должен сдаться милиции, — голос спокойный и хриплый, ледяной, почти как тот холодок, ласково касающийся лопаток и позвоночника. — Если ты действительно не помнишь, то назначат экспертизу о твоей вменяемости. Может, даже состояние аффекта смогут доказать. За убийство, конечно, «условку» ни один прокурор не даст, а вот за явку с повинной тебе скостят срок. Будет учтен мотив.       Слышал ли ее слова Вова, Варя не знала. Примет ли их во внимание? Осознает ли, что выбора у него нет и ему придется предстать перед законом? Она смотрела на него в ожидании хоть какой-нибудь реакции.       Но ее не было.       Он смотрел вниз, на носки своих ботинок, пиная рыхлый снег.       — Я… — Вова подал дрожащий голос, но взгляда так и не поднял. — Я не могу. Я… нет, я не пойду к ментам.       Его слова рокотом бились в барабанных перепонках. Грохотом, превращаясь в принятие решения. И оно было больнее, чем казалось сначала.       — Тогда нам больше не о чем разговаривать.       Фраза, вышедшая с хрипом на выдохе. Болезненная, как впивающиеся под ногти иголки при пытках. Несколько шагов вперед прочь, и… нет, она не обернулась. Хотела до боли в грудине, но не обернулась. Шла к воротам молча, глотая соленые капли, бегущие градом по щекам. Вова не жаждал спасения. Он губил себя самостоятельно, гордо вскинув голову, выдавливая из себя фразу: «я не пойду к ментам». Он не хотел искупления. Хотел лишь сбежать, как трус, боящийся понести ответственность.       Она не солгала, сказав, что разговаривать им больше не чем: с убийцей водиться она не могла. Не хотела. Боялась.       Это их конец.