Глава VIII

«Ты пил вино, ты как никто шутил И в душных стенах задыхался, И гостью страшную ты сам к себе впустил И с ней наедине остался.»

— Анна Ахматова.

SOLOVYOVA & ZOBOROV — Котылу (из т/с «Слово пацана. Кровь на асфальте»

15 Марта 1989 года, среда, 4:45.

             Варя сидела молча и смотрела куда-то перед собой.       В голове засвеченными фотокарточками проносились события на вокзале Казань-1: суетящиеся пассажиры, грохот колес отбывающего поезда «Казань-Адлер», противный голос дикторши из динамиков громкоговорителя.       Глаза скользили по потертому столу оперативника с разложенными на нем папками, по выкрашенным зеленым стенам, возвращаясь к настольной лампе, освещающей небольшое пространство столешницы, где под оргстеклом лежали какие-то записки. По печатной машинке, стоящей на металлическом картотечном ящике. По пыльным полками шкафа, стоящего за столом, на котором в стройном порядке выстроились папки документами. Пустой взгляд бежал по карте Татарской АССР, остановившись лишь на секунду на портрете Михаила Горбачева, гордо смотрящего на все это со стены. Варя пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, что могло принести каплю успокоения.       Сам усатый мужчина в очках с сигаретой в зубах, мельтешил по кабинету туда-сюда, поправляя стопки бумаг, протирая очки, снова и снова возвращался к своему столу. Он опустился на стул, и Варя честно пыталась сфокусировать свой взгляд на нем. Мешало только одно: соленая пелена, которая предательски накатывалась на покрасневшие и распухшие глаза.       Мысли напоминали какое-то вязкое подобие манной каши, которую Варя ковыряла выдуманной ложкой, пытаясь разломать надоедливые комки крупы. В ушах стоял гул собственного крика, а вместе с ним пульсация сердца. Вряд ли она слышала, что у нее пытался спросить оперативник, продолжая что-то говорить, постукивая ручкой по столу.       Она мысленно осталась там, на перроне, где каждый камень мостовой, каждый след от колес поезда, каждое пятнышко крови кричало о произошедшем, заставляя тело Вари покрываться холодным потом, а душу — сжиматься от немого ужаса…

***

14 Марта 1989 год, вторник, 18:30.

             Варя стояла напротив трюмо, внимательно смотря на свое отражение в зеркале. Распухшие голубые глаза предательски выдавали то, что она прорыдала в подушку всю ночь, а синяки под ними — были доказательством бессонных часов под аккомпанемент глухих всхлипов, стараясь не разбудить спящую Марину.        Варя схватилась за тональник «Балет», который ей дала Архипова. Выдавив себе на кончик пальца небольшую горошину крема, она медленно размазывала его под глазами, пытаясь скрыть ненавистные темные пятна. Каждое движение было выточенным до автоматизма, будто Варя делала это сотни раз.       Вернувшись с практики, она тут же начала собираться на юбилей Кирилла Олеговича, на который ее еще в пятницу пригласил Вова. В памяти до сих пор звучал его хриплый голос. А фраза: «я не пойду к ментам» билась в черепной коробке, как птица, запертая в клетке. Со вчерашнего вечера Варя одолжила платье у девочки из соседней комнаты — ни свой собственный, ни гардероб Марины — никак не подходил для такого торжественного случая. После занятий в институте, она заскочила по дороге в парфюмерный и купила Кириллу Олеговичу одеколон «Шипр», потому что даже и не знала, что еще можно было подарить человеку, которого едва знаешь.       Марина нервно мерила шагами небольшое пространство комнаты, бормоча себе под нос какие-то недовольства. Каждый ее шаг сопровождался надоедливым скрипом половиц, что только усиливало раздражение Вари. Она не рассказала Архиповой настоящую причину, почему они с Вовой разошлись. Отмахнулась, мол, тот что-то своровал.       Варя медленно повернулась к соседке, пронзая ее сердитым взглядом из-под нахмуренных бровей.       — Марин, хватит мельтешить! — просила она, разворачиваясь обратно к зеркалу, пытаясь уложить кудри так, чтоб они не торчали во все стороны.       — Ну ты дура, Варь? — не унималась Архипова, сложив руки на груди. — Вот че ты туда попрешься, а? Вы же с Вовой разбежались — так и незачем идти на юбилей его отца, понимаешь?       — Я уже пообещала, что пойду, — коротко ответила Варя, продолжая мучиться с волосами. — Невежливо будет, если я не появлюсь там.       Архипова недовольно закатила, ее губы сжались в тонкую линию. В комнате повисла неловка тишина, нарушаемая лишь тиканьем настольного будильника.       Варя была согласна с ее словами, но только лишь отчасти. Бабуля с дедулей учили по-другому: «Дала обещание — выполняй». И Варя беспрекословно всегда придерживалась этого правила, даже когда это шло в разрез с мнением окружающих.       Она вздохнула, понимая, что не может уложить волосы так, как ей бы хотелось. Светлые завитые пряди, обычно всегда поддающиеся любой укладке, сегодня, словно взбунтовались. Сдавшись окончательно, Варя развернулась на босых пятках от трюмо; ее щиколотки блеснули в тусклом свете настольной лампы. Взяв колготки со спинки стула, она проследовала к кровати, мягко наступая на дощатый пол, стараясь не попасть стопой на щели.       Сев на продавленный матрас, Варя начала натягивать капрон на голени. Аккуратно, чтоб не оставить «стрелку». Движения, в первые за несколько дней, были плавными, спокойными и неторопливыми — такими, какими они были до знакомства с Вовой Суворовым и его этой проклятой группировкой. Пальцы медленно касались бедер, опасливо подтягивая капрон вверх.       Поднявшись с кровати, Варя натянула борт колготок до самого пупка и выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. В тот момент она поймала свое отражение в трюмо — оттуда на нее смотрела ее не спавшая всю ночь копия. Смотрела показательно решительно, будто не волновалась до дрожи в костлявых коленях.       Развернувшись к выглаженному заранее темно-зеленому платью, висевшему на вешалка, крючок которого был зацеплен за дверь шкафа. Шагнув к нему, Варя аккуратно, чтоб не помять, сняла его с деревянных плечиков. Она осторожно расправила хлопковое платье, проведя по ткани кончиками пальцев.       Переступив через подол, натянула ткань вверх, засовывая руки в рукава. Платье скользнуло по телу, слегка шурша. Варя сделала шаг к зеркалу, пытаясь застегнуть не поддающуюся сзади молнию.       — Манюнь, помоги, пожалуйста, — попросила Варя соседку, которая продолжала сверлить ее недовольным взглядом.              Архипова, едва слышно цокнув языком, нехотя приблизилась. Ее движения были точными и ловкими — подхватив ткань, она одним плавным движением потянула вверх бегунок молнии вверх.       Варя снова глянула на свое отражение в зеркале и попыталась выдавить из себя какое-то жалкое подобие улыбки — вышло натянуто и выглядело скорее, как искусственная маска, натянутая на лицо. Платье было немного велико в плечах, оказалось длиннее, чем предполагалось, но даже все это не портило общего впечатления.              Аккуратно взяв флакон «Дружбы народов», Варя поднесла его к шее. Золотистая жидкость с характерным щелчком разлилась тонкими струйками за ушами и на запястье. Нервно потерла руки друг о друга, словно пытаясь быстрее разогреть аромат, который начал медленно раскрывать в воздухе — сначала сладкие ноты, затем легкая горчинка и, наконец, терпкий шлейф.       Дрожащими пальцами, Варя вернула флакон на место, поставив его на трюмо. Аромат духов, казалось, заполнил всю комнату. Но он вряд ли мог заполнить пустоту, воцарившуюся в пространстве где-то между ребер. Там, по заверению общественности, должна была быть душа.       Варя смотрела на свое отражение и не могла поверить, что она действительно пойдет в ресторан, где, вероятнее всего, встретится с Вовой. И это пугало ее больше, чем официальность ненужного знакомства с его родителями, ставшей простой формальностью. Пугало осознание, что ей придется смотреть в глаза Суворову и делать вид, будто все хорошо и ничего не случилось: портить праздник отцу Вовы совершенно не хотелось. Такого он не заслуживал.       Коротко взглянув на квадратный циферблат часов «Слава», которые выглядели инородно на женском запястье, Варя ужаснулась: стрелки неумолимо приближались к семи вечера. Идти в ресторан в компании Вовы Варе совершенно не хотелось, потому-то она и решила, прийти в «Акчарлак» немного раньше.       Резким движением, она схватила с трюмо зеленую картонную коробку с одеколоном, нервно запихивая его сумку.       Сев на потертый деревянный стул между шкафом и дверью, Варя начала натягивать на ноги сапоги, морщась от их противного скрипа. В комнате царил полумрак — шторы были задернуты, узенькая полоска желтого фонарного света пробивалась сквозь щель между тканью, рисуя на полу причудливый узор.       Поднявшись со стула, Варя шагнула к шкафу и распахнула его скрипучие дверцы. На мгновение ей показалось, что раньше они не издавали противного звука или это она просто никогда его не замечала до этого момента? Тяжело вздохнув, Варя достала оттуда пальто и шарф. Она суетливо просунула руку в один рукав, второй, решил предательски застрять в подкладке. Раздраженно фыркнув пыталась высвободить его. Пальто топорщилось на спине, но времени поправлять его катастрофически не хватало.       Лихорадочно наматывала шарф на шею, делая слишком резкие движения руками. Первый слой получился слишком тугим, второй — перекошенным. В спешке Варя несколько раз обвила его вокруг головы, отчего мохеровая ткань поползла на бок. Главное — уши закрыты, и можно бежать.       Варя наспех поправила воротник пальто свободной от сумки рукой и, не глядя в зеркало, выскочила за дверь.              Она стремительно сбегала по лестнице, стараясь аккуратно перепрыгивать через ступеньки, чтоб не попасть в травмпункт с вывихом лодыжки. Варя подгоняла себя, представляя, как ускользнет от бдительного взгляда Лидии Васильевны.       Но судьба коварно распорядилась иначе. Почти у самого выхода, когда до двери оставалось всего несколько шагов, голос комендантши раздался в тишине вахты. Варя замерла, зная строгую интонацию Лидии Васильевны, доносящийся из ее каморки. Старушка с платком на плечах и своих огромных окулярах, смотрела на нее.       Сердце почему-то пропустило несколько ударов, но Варя постаралась сохранить невозмутимый вид, готовясь к неизбежной лекции о соблюдении техники безопасности на лестничных маршах. Она медленно развернулась и направилась к вахтерскому окну.       — Не бегай по лестницам, — причитала Лидия Васильевна, поправляя свои очки, на душках которых была закреплена позолоченная цепочка.       — Извините, я больше не буду, — как можно вежливее улыбнулась Варя.       — Тут парень какой-то заходил, — начала комендантша, шаря по столу своими морщинистыми пухлыми руками, — усатый такой. Передал тебе.       Через узкое окошко Лидия Васильевна протянула Варе сложенную пополам бумагу, похожую на талон, который тихо шелестел у нее между пальцев.       Чувствуя, что сердце опускается куда-то к пяткам, Варя притянула его к себе ближе. Развернув его, она поняла, что это был билет. На желтой бумаге проездного документа было напечатано четким шрифтом, что поезд отправлялся с железнодорожного вокзала Казань-1 в Адлер пятнадцатого марта в три часа сорок три минуты. Варя бросила короткий взгляд на Лидию Васильевну — та лишь молча смотрела на нее сквозь толстенные линзы очков. Надпись: «Я люблю тебя», выведенная кривым почерком внизу, почти на крае билета, заставила Варю чуть ли не заскулить в голос.       — Спасибо большое, — произнесла Варя и, поджав губы, развернулась к выходу.

***

19:25

      Сняв пальто и отдав его молоденькой гардеробщице, которая больше походила на манекенщицу с глянцевой обложки журнала «Siluett», Варя замерла в главном зале ресторана «Акчарлак». Хрустальные люстры освещали пространство мягким золотистым светом. Стены украшали картины. Каменный пол, отполированный до зеркального блеска.       Чуть не раскрыв рот от восхищения, Варя машинально сжала ремешок своей сумки, небрежно весящей на плече. Каждая деталь интерьера — от горшков с растениями до импортной мебели — говорила о безупречном вкусе и богатстве заведения. Осознание, что в сумке лежал простенький и совсем недорогой одеколон, заставило Варю стыдливо сжать ремешок сумки еще сильнее. Рассматривая все вокруг с нескрываемым любопытством, она медленно брела к лестнице с коваными перилами.       Приветливая администраторша в безупречном черном платье, встречающая гостей еще у входа, с профессиональной улыбкой сообщила, что Кирилл Олегович Суворов празднует свой юбилей на втором этаже в банкетном зале №1. Варя могла только догадываться о том, сколько еще было таких залов в этом здании.       Ноги, словно налились свинцом, с трудом ступая по каменной лестнице вверх. Варя судорожно цеплялась пальцами за перила, чувствуя, как качающий кровь орган, готовый выпрыгнуть из груди, медленно опускался куда-то к пяткам. В висках пульсировала кровь.       Мысли в голове метались в хаотичном порядке, рисуя перед внутренним взором предстоящее испытание: массивные столы, накрытые белоснежными накрахмаленными скатертями, и не меньше десятка важных персон — представители казанской чиновничьей элиты, чьи имена упоминались в советской хронике. А между ними — родственники юбиляра, чьи оценивающие взгляды, казалось, уже прожигали лопатки, когда Варя будет идти к Кириллу Олеговичу и протягивать ему свой скромный презент, который даже показывать было стыдно.       Каждый шаг давался с трудом, будто преодолевая невидимое сопротивление. Воздух ощущался густым и вязким, затрудняя дыхание. Еще немного — и Варя оказалась перед дверью, за которой ее ждали «сливки» общества.       Варя стояла напротив двери, где справа висела табличка с надписью «Банкетный зал №1». Страх войти сжимал глотку, оставаясь в ней неприятным жжением. Опускаясь к груди, он продолжал прожигать мышцы, легкие и ребра.       — Ты че не заходишь? — раздался откуда-то справа знакомый голос, в котором Варя отчетливо слышала нетерпение.       Варя медленно повернула голову, выдыхая от какого-то подобия облегчения. Рядом с ее плечом, словно из ниоткуда появился Марат, с его характерно весящими кистями, когда он сгибал руки в локтях, с этой ухмылкой и вздернутой вверх левой бровью. Глаза парня блестели в полумраке коридора.       — Да я… — Варя замешкалась, нервно теребя ремешок сумки, пытаясь на ходу придумать себе оправдание поправдоподобнее.       — Пошли давай, — младший Суворов решительно схватил ее за локоть своей крепкой рукой, от чего Варя слегка вздрогнула от неожиданности.       Распахнув дверь в банкетный зал, залитый мягким светом хрустальных люстр, Марат уверенно потянул Варю за собой, оставляя ее в замешательстве и легкой растерянности. По бледному лицу пробежала усмешка, вызванная, вероятнее всего, нервным тиком, искажая черты лица. Стоя под пристальным взглядом гостей юбилея, Варя ощущала себя, как будто она и впрямь стояла перед стройным рядом автоматчиков. Их взгляды-пули изучали ее, оценивали. Марат вернулся на свое место за столом по середине, где сидели, по всей видимости, родственники Кирилла Олеговича.       Сглотнув ком в горле, Варя поправила выбившуюся из прически прядь светлых волос, убирая ее за ухо.       — Здравствуйте, — голос звучал тихо и смущенно, словно прятался где-то в глубине груди, а руки предательски подрагивали, выдавая волнение.       В зале повисла напряженная тишина, только хрустальные подвески люстр едва слышно позвякивали над головами присутствующих.       — О, вот ты где! — Варя прикрыла глаза, когда за спиной раздался веселый, но такой сводящий ее грудную клетку голос Вовы. Его баритон эхом отразился от каменных стен, заставляя невольно вздрогнуть. — Не могла меня внизу подождать?       Варя глянула через плечо, натягивая на лицо фальшивую улыбку, чувствуя, что даже зубы заскрипели от напряжения. Ее взгляд, обычно уверенный и открытый, сейчас бегал по лицу Вовы, пытаясь прожечь в нем дыру.              Гости встретили Вову куда более радушнее, чем Варю. Весь зал оживился при его появлении: ухоженные женщины бальзаковского возраста широко улыбались, мужчины в костюмах одобрительно кивали, приветствуя наследника.       Вова по-хозяйски приобнял Варю за плечо своей широкой ладонью, слегка прижав ее к себе, демонстрируя всем гостям, что старший сын Кирилла Олеговича пришел в компании девушки. И теперь на Варю смотрели уже более снисходительным взглядом — словно на приложение к будущему, вероятно, успешному наследнику.       Самоуверенная улыбка Вовы, от которой на его щеках появлялись очаровательные ямочки, и игривый взгляд, скользящий по собравшимся с легким прищуром, говорили лишь о том, что в таких кругах он чувствовал себя, как рыба в воде.       — Простите все, — начал Суворов, уверенно ведя Варю к столу, — чуть задержались.       Он вел ее к пустующим для них стульям; туда, где за главным столом сидели родственники. Варя чувствовала, что каждый сделанный ею шаг, заставлял колени сильнее подгибаться.        Галантно, словно заправский джентльмен, Вова отодвинул стул для Вари, но она осталась стоять за его спиной, не привлекая больше внимания никого из гостей. Став его тенью.       Вова уверенно сделал шаг к отцу и пожал ему руку. Произнеся поздравления для родителя, он крепко обнял его. Отступив назад, он приблизился к Диляре и коротко поцеловал мачеху в щеку, едва уловимо коснувшись губами ее безупречного макияжа в знак приветствия.       Взгляд Кирилла Олеговича заметно смягчился, стоило ему перевести свой проницательный взгляд с сына на Варю. Она, старательно выпрямив спину и натянув на лицо вежливую улыбку, протянула ему руку для рукопожатия, пытаясь унять едва заметное подергивание пальцев. Тот, чуть заметно дернув уголками губ в по-отечески теплом жесте, крепко пожал ее ладонь. Заглянув за плечо отцу Вовы, Варя устремила взгляд на Диляру и, кивнув в знак приветствия, во второй раз за этот вечер по-настоящему искренне улыбнулась.       — Ой, — спохватилась Варя, начав расстегивать свою сумку. Со стороны, скорее всего, все движения выглядели дергано. Достав оттуда одеколон, она тут поспешила продемонстрировать презент отцу семейства Суворовых, — это вам, Кирилл Олегович! С праздником! — голос дрожал, предательски выдавая страх не понравится родителю Вовы.       И в этот момент она почувствовала всю искусственность ситуации. Хоть грудная клетка и сжималась от противоречивых чувств, Варя понимала, что все это — лишь спектакль вежливости, который, по большому счету, был абсолютно бесчестным и мерзким по отношению к Кириллу Олеговичу. За внешней маской счастья рядом с Вовой скрывалась горькая правда, о которой юбиляр даже и не догадывался, но Варя искренне желала ему только всего самого наилучшего.       Кирилл Олегович, не подозревая даже о том, как Варя терзала себя изнутри, тепло поблагодарил ее за подарок, приняв коробку с одеколоном в свои руки. Его глаза на мгновение задержались на надписи, а затем он снова посмотрел на Варю; в его взгляде читалась неподдельная благодарность.       — Что же вы, Варя, не стоило, — его голос звучал мягко.       Варя смущенно улыбнулась, понимая, что ее скромный подарок вряд ли смог произвести фурор на отца Вовы. Она понимала, что Кирилл Олегович носил какой-нибудь импортный аромат, а ее советский — так для отвода глаз, чтоб не шептались за спиной, что она пришла с пустыми руками.              В этот момент, заглянувшая за плечо мужа Диляра, вмешалась, пытаясь разрядить обстановку.       — Замечательный выбор! — она по-матерински взглянула на Варю, пытаясь взбодрить ее. — Уверена, Кирилл будет с удовольствием носить этот аромат.       Вова, стоящий рядом, наконец соизволил обратить внимание на происходящее.       — А я и не знал, что ты готовишь отцу подарок, — он нагнулся прям к уху Вари.       — Ну как же, такой день… — Варя старалась на него не смотреть. Старалась держать голос ровным, спрятать в нем свое раздражение. — С пустыми руками нельзя было приходить. Невежливо бы получилось.       Варя опустилась на стул, который для нее отодвинул Вова несколькими минутами ранее. Ее сумка повисла на спинке стула, пока сама она медленно скользила взглядом по накрытому столу, который ломился от изобилия всевозможных блюд. Такого разнообразия Варя не видела даже на новогоднем столе родительского дома — здесь хватило бы накормить несколько таких, как ее, семей.       Бутерброды с красной икрой аккуратно уложенные на хрустальные блюдца искрились в свете от люстр. Салаты «Столичный», «Сельдь под шубой» с идеальной текстурой и «Оливье» — возвышались горками в салатницах. Колбасно-мясные нарезки, выложенные на белоснежные тарелки, источали аппетитные ароматы, а рядом красовались изысканные овощные композиции.       В высоких графинах, сверкающих от ламп накаливания, переливалась рубиново-красная жидкость — вероятно, клюквенный морс. Рядом с ними — «Столичная» водка с фирменной наклейкой, армянский коньяк с многолетней выдержкой и «Советское» шампанское, ожидающее торжественного момента.       Но даже это кулинарное великолепие, достойное королевского стола, не вызывало у Вари аппетита. Она смотрела на свою пустую тарелку, чувствуя, что к горлу подкатил тошнотворный ком, а в желудке неприятно засосало. Все это изобилие казалось недостойным ее, словно она попала на чужой, тщательно отрепетированный банкет, где ей не было места.       Налив в свой стакан морса, Варя тяжело выдохнула, слушая Вову в пол-уха. Взгляд медленно скользил по столу, где сверкали начищенные до зеркального блеска столовые приборы.        — С вашего позволения, — Вова неловко растянул губы в улыбке, отчего Варе показалось, что выражение его лица было очень неестественным, — я хотел бы выпить за самого лучшего в мире отца!       Он наклонился за рюмкой, которую наскоро наполнил водкой. Капли плеснули через край, оставив на темные, медленно расползающиеся пятна на скатерти. Варя перевела на Вову свой пронизывающий взгляд и, взяв бокал, поднесла его к носу, вдохнув клюквенный запах.       — Я… тебя очень люблю и хотел бы, — Суворов, подбирая слова, опустил взгляд на хрусталь в своих руках. Коротко взглянул на Варю, наивно полагая, что найдет в ее глазах хоть какую-то поддержку. Но, когда он понял, что ее не будет, снова перевел взгляд на отца, — пожелать тебе крепкого здоровья. Вот. За тебя, пап!              Вова, подняв рюмку с прозрачной жидкостью, с легким звоном чокнулся сначала с отцом — хрусталь издал мелодичный звук, который подначил всех гостей начать делать то же самое. Затем он повернулся к Диляре, чьи глаза блеснули в ответ улыбкой, и ее фужер, наполненный «Советским» встретился с рюмкой «Столичной».       После этого, Суворов наклонился к Варе, его взгляд скользнул по ее бледному лицу. Она, сохраняя на лице тень вежливости, вздрогнула, когда ее бокал с морсом коснулся его рюмки с кристально чистым сорокоградусным. В этот момент, когда карие радужки встретились с ее взглядом, перед Варей вереницей пронеслись воспоминания о том, как еще несколько дней назад этот человек казался ей воплощением искренности и честности — его улыбка была заразительной, слова — убедительными, а взгляд — понимающим.       Но сейчас он представлялся перед ней совершенно иным — трусом, готовым, поджав хвост, сбежать от правосудия, которое он заслуживал. Безупречные манеры — не более чем просто маска, за которой скрывался человек, неспособный отвечать за свои поступки.       От этого знания к горлу подступила новая волна тошноты, а в зале вдруг стало невыносимо душно. Воздух, казалось, пропитался притворством, и даже изысканные ароматы блюд, доносящиеся со стола, вызывали лишь отвращение.       Опрокинув рюмку резким движением, Вова поспешно поставил ее на стол и быстро выдохнул, стараясь не морщиться от обжигающей горечи водки. Его лицо на мгновение исказила гримаса, которую он тут же поспешил спрятать за дежурной сияющей улыбкой.       — Я, к сожалению, пап, — начал он, закатывая рукава серого свитера, в котором он был еще в тот день, когда они с Варей ходили в кино, — ну, с пустыми руками, но вот, — нагнувшись к потертому тканевому гитарному чехлу, Суворов улыбнулся всем присутствующим, — пару аккордов все-таки разучил. Надеюсь, никто не против?       Зал взорвался аплодисментами, словно по команде, и этот искусственный гром рукоплесканий эхом отразился от потолков. Даже Варя, против воли поддавшись стадному инстинкту, сдержано похлопала, чувствуя, как грудная клетка сжимается от отвращения. Пальцы казались чужими — механически двигались в такт всеобщим овациям, будто невидимый кукловод дергал за ниточки. Каждый хлопок отдавался в висках глухой болью, а кожа покрывалась мурашками от омерзения к самой себе — за то, что позволила себе участвовать в этой хорошо поставленной театральной постановке.       Все происходящие казалось чудовищной, непростительной ложью, где искренность была искусственно выращена напускной радостью, а правда заменена сладкими речами и лицемерными улыбками. Воздух в зале пропитался фальшью с едва уловимым запахом жженого пластика. Варя с трудом могла дышать; тошнота притворства поднималась к горлу, наполняя каждый уголок банкетного зала своим ядовитым дыханием.       Противно было от Вовы — его улыбка, только казавшаяся искренней, теперь пропиталась для Вари горькой фальшью. Ничего за ней не было, кроме тщательно отработанных движений лицевых мышц, как механизм, выверенный до миллиметра. Он так старался выглядеть идеальным для всех, заражая всех своим обаянием: для отца, для мачехи, для всех и каждого, кто попадался ему на пути. Движения Вовы были плавными, словно он скользил по поверхности реального мира, не касаясь его. Голос — бархатным, обволакивающим, но теперь Варя видела за этой маской лишь какое-то мутно пятно, вместо лица, размытое, как отражение в грязной воде… То, что раньше она воспринимала за искренность и теплоту, теперь выглядело как искусная мимикрия, за которой скрывался кто-то совершенно другой, совершенно ей незнакомый.       Но для Марата он был не просто старшим братом — он был живым примером того, каким никогда не стоит становится. Смуглый мальчонка, похожий на Диляру, смотрел на Вову со своего места за столом завороженно, словно ничего не произошло. Таким же взглядом Варя смотрела на Вову сотни раз, не замечая в нем никаких недостатков, не видя за его показной заботой, истинной сущности.       Теперь она бы отдала все на свете, каждую клеточку своего организма, каждый свой вздох за возможность незнания — за то, чтобы вернуться в те дни, когда Вова казался ей воплощением совершенства. Варя хотела бы быть в кругу неведения, которым Вова щедро одаривал своих родственников и гостей юбилея, создавая вокруг себя христианский нимб. Вова умел мастерски прятать свои истинные намерения за каскадом ослепительных улыбок.       Знал ли Марат о том, что натворил его старший брат? Варя могла только гадать, глядя на то, как парень с удовольствием следил за каждым движением Вовы, впитывая в себя все его повадки и жизненные принципы, словно тряпка для мытья посуды. Скорее всего, Марат и не подозревал о той бездне, что скрывалась за деланной уверенностью. Он смотрел на Вову с обожанием, с тем наивным восторгом, который бывает только у младших братьев, слепо верящих в непогрешимость старших.       Вова опустился на стул, скрипнув ножками по полу. Уложив гитару себе на колено, он провел рукой по грифу.        Глянув на струны, натянутые неровно и неодинаково, Суворов перебрал их несколько раз, издав несколько фальшивых нот. Гитара протестующе заныла, словно жалуясь на все происходящее. Нахмурив брови, Вова начал двигать колки, пытаясь настроить инструмент. Колки противно скрипели, а струны то и дело издавали резкие, режущие слух звуки. В его руках инструмент оживал, отзываясь на каждое прикосновение пальцев к струнам. Вова знал каждый миллиметр грифа. Движения точные, выверенные, исполненными уверенности опытного музыканта.       Глянув на отца с искренней теплотой в глазах, Вова снова растянул губы в улыбке. Его пальцы заскользили по струнам, уверенно находя нужные ноты. Знакомый мотив песни «Есть только миг» полился из-под рук плавным, мелодичными потоками.       Каждый аккорд звучал чисто и точно, словно Вова играл эту композицию сотни раз. Его правая рука двигалась в размеренном ритме, извлекая из инструмента глубокие насыщенные звуки, а левая ловко перепрыгивала по грифу, точно зная, куда направится в следующий момент.       Песня, наполненная особым смыслом, разливалась по банкетному залу, заставляя присутствующих затаить дыхание и погрузиться в чарующую атмосферу. Вова играл и пел с такой самоотдачей, словно вкладывал всю душу, каждое чувство, каждую эмоцию. Возможно, в этот момент он действительно был искренним. Хоть раз в своей жизни.       

***

15 Марта, 1989 год, среда, 3:30.

      Варя медленно плелась к перрону железнодорожного вокзала Казань-1. Ее волосы, наскоро собранные в неаккуратный хвост, выбивались прядями и трепались на ветру. Фонарный свет, освещающий путь под ногам, раздражал своим желтоватым светом, нагоняя лишь отвратительное чувство тоски. Вокзалы — всегда были тем местом, пророчащим ничего, кроме чувства разлуки на кончике языка и тяжелого эха прощальных гудков в ушах.       Было странно оказаться на улице ранним утром, когда впервые за несколько лет Варя смогла вырваться из родных стен общежития в неположенное время. Серые, хоть и покрашенные зеленой краской, стены, видевшие не один десяток студентов, провожали в это утро настороженным молчанием. Скрипучие половицы коридора пели слишком тревожно, чем когда-либо до этого.        Договориться с Лидией Васильевной оказалось куда проще, чем Варя изначально предполагала: сухонькая старушка с нахмуренными бровями согласилась выпустить из общежития в позднее время за торт «птичье молоко» и за двухнедельное дежурство. Перед глазами до сих пор стояла картина, как комендантша, спустив очки на кончик носа, смотрела сначала на Варю, а потом на торт, прежде чем придвинуть его к себе и расплыться в довольной улыбке, обнажив редкие желтоватые зубы. Ее морщинистое лицо осветилась таким искренним удовольствием, что Варя невольно улыбнулась ей в ответ.       В этот ранний час вокзал казался особенно живым — пассажиры с тяжелыми сумками, раздраженно закидывая их на плечо, спешили к своим вагонам, пыхтя и едва ли слышно матерясь себе под нос. Усталые лица, измученные бессонной ночью, стали лишь точным повторением друг друга. Кто-то в спешке ронял вещи, кто-то ругался с носильщиками, а пожилые женщины в платочках лишь охали и причитали, глядя на всю эту суету.       Варя остановилась у расписания, вглядываясь в размытие от влаги буквы, и глубоко вздохнула влажный воздух, пропитанный запахом выпечки из вокзального буфета и горького дыма сигарет, раздражающего слизистые носа.       Сердце билось так, будто сейчас выломает все ребра. Варя чувствовала, как кровь пульсирует в висках, а ладони становятся влажными от волнения. Она поправила выбившуюся светлую прядь и нервно облизнула пересохшие губы, которые слились с цветом лица, став обескровленными.       Варя могла только нервно теребить в руках билет, который ей передал Вова через комендантшу — тонкий прямоугольник плотной бумаги с напечатанными на нем буквами и надписью: «Я люблю тебя» на самом крае. Она снова и снова перечитывала информацию: номер поезда, время отправления, место в вагоне. Буквы расплывались перед глазами, а в ушах стоял гул — смесь объявлений по громкой связи, шума колес и далеких гудков поездов.       В последний раз сверившись с билетом и расписанием, Варя двинулась в сторону путей, пытаясь подобрать слова, которые она намеревалась сказать Вове. Внутри все сжималось, словно невидимая рука с силой сдавливала горло, давя на щитовидный хрящ. Варя и сама не понимала, зачем пришла — может быть, в надежде, что время повернется вспять, или просто, взглянуть Вове в глаза в последний раз. Наивно полагать, что здравый смысл возьмет верх над страхом ответственности.       Поезд Казань-Адлер стоял на пути номер два, гостеприимно впуская пассажиров в свои теплые вагоны, наполненные ароматом свежезаваренного чая. Варя еще раз глянула на билет, разгладив его дрожащими пальцами, и уверенно ступала по бетонной плитке перрона, стараясь не смотреть на бегущих мимо людей с чемоданами и сумками. Взгляд фокусировался только на номерах вагонов.       Силуэт Суворова появился в тамбуре вагона как только Варя оказалась рядом с проводницей — усталой женщиной в форменной одежде, которая из вежливости решила отвернуться. Лицо Вовы, кажущиеся живым еще в стенах ресторана, стало напряженным и осунувшимся. Желваки на его лице зашевелились, он смотрел внимательно, не моргал будто пытался понять, не сон ли все это. Варя смотрела на него, затаив дыхание, чувствуя, как в горле появляется липкий ком, а в глазах собираются слезы. Поджав губы, она была готова разрыдаться — не от радости видеть Суворова, а от осознания, что она никогда больше не сможет посмотреть в его карие глаза, которые сейчас не горели тем озорным светом, как это было до всего этого. Он спустился по металлической лестнице вагона и ступил на перрон.       Суворов медленно приблизился, сокращая расстояние между ними. Взгляд, полный когда-то весельем и теплотой, казался растерянным. Варя сделала шаг назад — плечи выпрямились и напряглись.       — Передумала? — спросил Вова; голос дрожал, выдавая нескрываемое волнение. В его глазах, обычно наполненных уверенностью, плескалась надежда, смешанная с тревогой. Он нервно поправив воротник куртки, будто пытался собраться с мыслями.       Варя отрицательно помотала головой, не в силах произнести и слова. Ее губы дрожали. Она смотрела на Суворова, пытаясь заговорить, но слова застряли в горле, как рыбья кость, ставшая поперек.       Между ними повисла напряженная тяжелая пауза, наполненная невысказанными словами. Ветер трепал волосы Вари, разбрасывая их по бледнеющему лицу, а Вова все также стоял, не сводя с нее взгляда, пытаясь прочесть ее мысли.       — А зачем пришла тогда? — Суворов прочистил горло, стыдливо отводя взгляд куда-то в сторону.       — Попробовать уговорить тебя поступить правильно, — выдавила из себя Варя, впиваясь взглядом его лицо. Она чувствовала, как на лбу запульсировала венка.       Вова горько усмехнулся и покачал головой, проводя рукой по гладковыбритому подбородку. Его реакция была красноречивее, чем любые слова — в глазах читалось упрямое решение, непоколебимое никакими уговорами. Варя поняла: он не передумал. И это осознание сдавило грудную клетку еще сильнее.       Она развернулась лицом к запотевшим окнам вагона, пытаясь спрятаться за маской невозмутимости дрожащие губы и мокрые глаза. Выходило плохо — предательская слезинка все-таки скатилась по щеке. Она опустила взгляд на носки сапог, прокручивая в голове слова, которые ей очень хотелось ему сказать.       — Через сколько можно будет вернуться? — спросил Вова, наклонившись к самому уху Вари, чтоб проводница не слышала того, что он говорил. Его теплое дыхание коснулось ее волос.       Варя глянула на него краем глаза, пытаясь запомнить каждую черточку его лица: высокие очерченные скулы, линию подбородка, прямой нос, карие глаза и глубокие тени под ними от бессонных ночей.       — Лет через десять, но это минимум, — выдохнула Варя, чувствуя как воздух покидает легкие окончательно. Руки похолодели, и она решительно спрятала их в карманы драпового пальто.       Вова растерянно закивал головой; его взгляд скользил по вагонам, где другие пассажиры читали газеты, кто-то раскладывал вещи, не подозревая о их прощании.       — За Мараткой присмотришь? — раздался тихий голос Суворова, продолжающего изучать людей, которые собирались ехать с ним в Адлер.       — На какое-то время, да, пригляжу, — Варя подняла глаза, взглянув на Вову.       Он стал совсем другим: серьезный карий взгляд, прежде искрившийся весельем, смотрел на поезд с холодной сосредоточенностью. Вова, который беззаботно улыбался ей возле стен «ДК» навсегда растворился в черной реальности.       Хотела ли Варя повернуть время вспять? Хотела ли вывернуть линию судьбы так, чтоб всего этого никогда не случалось? Чтобы никогда не было той встречи, которая, в конечном итоге, привела ее сюда? Зная, что все получится именно так, помогла ли бы она ему? Стала бы спасать от привода в милицию в конце февраля, когда они вместе прятались за углом «Дома Культуры»?       На эти вопросы Варя не могла дать ответа. Она чувствовала, как Вова забирал с собой в Абхазию частичку ее самой — ту самую, которая билась еще совсем недавно в груди.       И другого исхода быть не могло. Варя, пусть и противилась всеми силами, словно сама изначально знала, что именно так все и будет. В глубине души она понимала неизбежность и фатальность происходящего, но отчаянно пыталась убедить себя в том, что рядом с ней Вова может стать кем-то другим: станет честнее, уйдет из группировки, восстановится в институте и будет иметь шанс построить достойную жизнь.       Она искренне хотела спасти его — вытащить из криминала, в который он погружался, как в темное болото. Она бы соврала сама себе, если бы не призналась в том, как ночами напролет представляла их совместное будущее. Но реальность оказалась совершенно другой.       Тяжело выдохнув, Варя утерла льющиеся слезы рукавом пальто. Грубая драповая ткань неприятно колола кожу щек, заставляя ее сразу же покраснеть от раздражения. В холодном полумраке перрона дыхание вырывалось из рта облаками пара. До боли зажав нижнюю губу зубами, Варя отвернулась, пытаясь привести дыхание в норму. Ей не хотелось стыдливо разрыдаться на глазах у проводницы, но больше она боялась, чтобы Вова, стоящий в шаге, не увидел, какой уязвимой она была. Плечи слегка подрагивали, а в ушах звучал противный гудок поезда, призывающий всех пассажиров поскорее занять свои места.       Варя сделала неуверенный шаг к скамейке, стараясь сдерживать рвущиеся наружу рыдания. Повернуться и посмотреть на Вову в последний раз не было сил, но и по отношению к нему это было бы нечестно. Собрав всю волю в кулак, Варя медленно повернулась, утыкаясь ртом в согнутый локоть. Спрятать раскрасневшееся от рыданий лицо — единственный выход.       Размытый от слез силуэт Суворова все также стоял на том же месте, но уже к ней лицом. На его губах та же улыбка — наполненная теплотой и, как казалось когда-то, искренностью. Глаза Вовы, такие карие и глубокие, искрились тем же самым светом, который Варя видела еще в пятницу, на дискотеке. И она смотрела на него точно также.       Улыбка Вовы, как и всегда, была настолько заразительной, что уголки губ невольно дернулись вверх, изображая лишь только жалкое подобие того, что зовут «улыбкой». Попытка улыбнуться вышла настолько неестественной, что ее можно было сравнить разве что с гримасой страдания. Грудину сдавило от боли такой невыносимой, что все, что было до — казалось лишь издевкой; легкой щекоткой по сравнению с этой агонией.       Но даже те чувства, которые Варя к нему испытывала не могли победить осознание того, что он сделал. А уж тем более, она не могла простить того, что он собирался сделать.       Казалось, что воздух вокруг внезапно сгустился, сделался настолько осязаемым, что его можно было потрогать руками; слепить из него комочек и начать играть в снежки, как в детстве. Только никакого детства уже нет и не будет — оно осталось позади, там же, где и были счастливые дни, проведенные с Вовой. Те дни, когда они слонялись по улице; танцевали на дискотеке; когда Суворов доводил ее до ворот общежития и провожал взглядом.       Его нельзя оправдывать! Ни под каким предлогом! Он — убийца!       Дыхание сбилось, и сделать каждый новый вздох казалось невозможно — легкие жгло, будто их облили бензином и подожгли. А то, что осталось от того, что едва ли можно было назвать сердцем, бешено билось в груди, отдаваясь в виски и эхом в ушах. Прерывисто выдохнув через заложенный нос, Варя издала тихий, надрывный всхлип, который вырвался откуда-то, где располагались позвонки.       Вова сделал шаг навстречу, но Варя не отступила назад, как делала это раньше. Напротив, она очень хотела, чтоб его руки сомкнулись вокруг ее плеч, обняв в последний раз. Принесли то успокоение, которое было раньше. Хотя бы на минуту.       Мимо них пронесся спешащий пассажир, явно опаздывающий к своему вагону. Столкнувшись с идущим Вовой, он машинально бросил ему какие-то сбивчивые извинения. Варя, все еще утирая глаза мокрым от слез рукавом пальто, бросила на него рассеянный взгляд. Прохожий обернулся и, глядя прямо на Вову через плечо, что-то небрежно сбросил под состав.       Варя перевела взгляд на Суворова. На его нахмуренное лицо, на котором отражалась целая буря эмоций — от недоумения до тревоги. Его рука скользнула к левому боку, под авиационную куртку. Ладонь задержалась там на какую-то долю секунды, словно проверяя что-то спрятанное под одеждой. Варя смотрела на его движения, ощущая себя, как в замедленной киносъемке. Противный холодок коснулся ее плеч, а пальцы, сжимающие края рукавов пальто, остались у лица.       Лицо Вовы исказилось гримасой непередаваемого словами удивления — его глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся, словно он не мог поверить в происходящее. Медленно, словно в каком-то очень реалистичном сне, он отнял руку от живота и посмотрел на свою ладонь, окрашенную в алый цвет. Кровь, густая и темная, также медленно стекала между его пальцев, капая на припорошенный снегом перрон. Подняв глаза на Варю, Вова отшатнулся назад.       Глаза Вари округлись до предела, когда до нее наконец-то дошло, что именно произошло. В ее сознании, как фотокарточка, сделанная фотоаппаратом «Зенит», промелькнул силуэт парня в черной фуражке, цветастом мохеровом шарфе и потрепанной куртке. А его лицо, с острым подбородком и полными ненависти глазами, отпечаталось в памяти слишком отчетливо, чтобы его когда-либо забыть.       Все произошло настолько быстро, что разум отказывался трезво воспринимать происходящее. Варя рухнула на холодный бетон перрона рядом с медленно оседающим на него Вовой, совершенно не чувствуя острой боли разбившихся колен, капрон на которых лопнул и окрасился багряными пятнами. Руки действовали сами по себе — судорожно схватились за пропитанный кровью край серого свитера, надетого поверх тельняшки, на которой неумолимо быстро расползалось алое пятно.        Дрожащими от ужаса пальцами Варя аккуратно подняла промокшую одежду вверх, обнажая взгляду страшную картину — глубокую колотую рану, из которой толчками вытекала кровь, оставляя на трясущихся ладонях багровые разводы, словно кто-то разрисовал их гуашью.       Время остановилось, а реальность превратилась в кошмарный сон, от которого невозможно было проснуться.       Отчаянный крик, полный ужаса, вырвался из горла, царапая воспаленную трахею острыми когтищами. Этот душераздирающий вопль эхом разнесся по медленно пустеющему перрону, отражаясь от холодных металлических стен вагонов и бетонных колонн, заставляя прохожих удивленно оборачиваться на источник этого нечеловеческого воя. Люди застывали на месте, их лица искажались от страха.       — Вова, смотри на меня, — умоляла Варя, вглядываясь в его медленно бледнеющее лицо. — Помогите! Кто-нибудь, помогите!       Дрожащие руки сорвали с собственной шеи шарф. Быстро сложив его в несколько плотных слоев, Варя аккуратно прижала его к кровоточащей ране, пытаясь остановить поток темной жидкости. Быстрый взгляд на Вову — и она увидела, что он улыбался. Смотрел на нее так, будто впервые в жизни видел ее перед собой, словно пытался запомнить каждую черточку ее, распухшего от слез, лица.       — Вызовите «скорую» и милицию, пожалуйста! — срываясь на крик, обратилась Варя к проводнице, которая стояла, окаменев, возле входа в вагон. Лицо женщины было бледным, как мел, а руки тряслись также, как и у Вари, когда она наконец достала рацию и начала вызывать помощь, но слова застревали в ее горле, смешиваюсь с подступающей паникой.       Взгляд Вари продолжал изучать лицо Вовы. Его ладонь, испачканная кровью, нервно касалась ее светлых кудрей, которые она так старательно завивала вместе с Мариной еще вечером. Глаза Суворова не сводили взгляда с ее голубых, а губы расползались в кривой улыбке.       Из его чуть раскрытого рта тоненькой багряной лентой текла кровь, медленно спускаясь по подбородку, рисуя на бледной коже линию. Капля скользила ниже, по шее, задевая выступающий кадык, и наконец впитывалась в тельняшку, растекаясь темным пятном. Воздух пропитался тяжелым, железистым запахом, смешиваясь с ароматов духов «Дружба народов».       — Прости меня, — тихий, надломленный голос Суворова, прерываемый кашлем, словно ножом резанул по натянутым нервам. В ушах по-прежнему стоял звенящий вакуум, каким-то чудом пропускающий в себя слова Вовы.       Слезы с новой силы хлынули из покрасневших глаз, оставляя на щеках разводы от тонального крема вперемешку с солью. Крупные капли падали на окровавленную тельняшку, смешиваясь с темными пятнами крови. Большой палец Вовы, дрожа, провел по ее щеке.       — Все б-будет х-хор-рошо, — захлебываясь рыданиями, застрявшими в пересохшей глотке, повторяла Варя, коснувшись кончиками пальцев тыльной стороны ладони Суворова. Голос дрожал, срывался, а пальцы, впивающиеся в его руку, подрагивали. — Сейчас приедет «скорая». Ты только держись, пожалуйста. Слышишь?              Варя наклонилась, пытаясь уловить дыхание Вовы — тяжелое, пропитанное запахом железа, почти как тогда, на пересечении Ботанической и Хади Такташа. Пальцы, сжимающие ладонь, немели от холода.       Она взглянула на свой белый мохеровый шарф, на котором медленно расползлось пятно, словно какое-то живое существо, пожирало ткань, окрашивая ворс в красный цвет. Он пропитался насквозь, принимая в себя жизнь Владимира Суворова. Он, также как и Варя, пытался спасти его, но и его силы были на исходе.       Заскулив, Варя снова встретилась глазами с Вовой: он продолжал смотреть на нее, не моргая. Его холодеющие пальцы продолжали бесцельно скользили по ее щеке, спускаясь к подбородку. В его взгляде читалась смесь физической боли и умиротворения, как будто он наконец-то нашел то, что искал всю жизнь.       Дыхание Суворова было прерывистым, похожим на пунктир; слабым, как последний выдох угасающей свечи. Лицо Вовы бледнело с каждой секундой, становясь почти прозрачным, как фарфор, сквозь который можно было разглядеть очертания вен. Он больше не мог держать голову самостоятельно, и Варя, чувствуя, как кости сводит ощущением бессилия, просунула руку, касаясь кончиками пальцев мокрых от пота волос на его затылке. Она пыталась удержать его взгляд на себе, не дать ему ускользнуть от нее в темноту.       — Смотри на меня! — рявкнула она, встряхнув его голову.       И он честно старался. Варя это чувствовала на уровне какого-то инстинкта. Он смотрел, моргая слишком медленно, каждое движение веками давалось Суворову с неимоверным трудом.       Слова застревали в горле, перемешиваясь с горячими слезами, затекающими в него через приоткрытый рот. Губы беззвучно шевелились, пытаясь произнести что-то очень важное, но язык прилип к небу, а голос пропал. Время стояло на месте, превращаясь в густую субстанцию, в которой тонули они оба.       Над ними стояла смерть. Она опустилась рядом с Варей, сидя за ее плечом, словно тень, отбрасываемая далеко не светом. Ее призрачные, невидимые человеческому глазу, руки тянулись к Суворову. Она смотрела прямо в его карие глаза.       Вова снова дернул уголками губ, пытаясь выдавить из себя улыбку, но она вышла вымученной, почти болезненной. Пальцы, все еще касающиеся щеки Вари, окончательно потеряли тепло, а взгляд Суворова начал мутнеть, словно застилался серой пеленой, которая медленно, но верно поглощала его сознание. Варя чувствовала, как под ее дрожащей рукой тяжелела его голова, как его трепыхающиеся веки начали опускаться — сначала левое, затем правое.       Варя замерла, слыша в черепной коробке удары собственного сердца — громко и отчаянно, словно оно пыталось заполнить ту пустоту, которая начала образовываться внутри.       Ресницы Вовы, такие знакомые и родные, последний раз дрогнули и опустились, скрыв навсегда озорные искры.       — Вова, поднимайся! — просила Варя, пытаясь встряхнуть его, привести в чувства. — Поднимайся, твою мать! Я тебя здесь не брошу! Вова! Вова, пожалуйста!       Его тело обмякло в руках, становясь непривычно тяжелым и неподвижным, словно налилось свинцом. Варя еще сильнее прижала его к себе, пытаясь удержать то, что уже покинуло ее навсегда. Кожа Вовы, еще недавно теплая и живая, начала остывать, а пульс, который Варя отчаянно пыталась нащупать на шее, больше не отзывался ни единым ударом.       В воздухе повисла тишина. Тревожная и звенящая, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. Варя все еще держала тело Владимира Суворова, не в силах отпустить; не веря в то, что это конец.       Пальцы скользили по его лицу, пытаясь запомнить каждую его черту, каждый шрам, которые теперь навсегда останутся лишь в памяти.

***

15 Марта 1989 год, среда, 4:45.

      Еле передвигая ногами по утреннему коридору отделения милиции, Варя едва понимала, где находится. Рядом с ней шел милиционер в форме. Его голос утопал где-то в гуле ее собственных мыслей, и Варя навряд ли могла различить на слух обрывки его фраз.              Он завел ее в прокуренный кабинет, где в воздухе плавали сизые клубы дыма, смешиваясь с ароматом свежезаваренного кофе. Милиционер указал ей на стул у стола справа, намекая, что Варе лучше присесть. Но она так и осталась стоять на месте, вцепившись побелевшими пальцами в лямку сумки, пытаясь осознать то, что только что произошло.       Это все сон. Плохой сон, который вот-вот закончится, и Варя проснется во вторник утром в своей кровати, где смялись накрахмаленные простыни. Все, что произошло — плод разбушевавшийся воспаленной фантазии, которую она сама себе навязала, впечатленная новостями о том, что Вова убил человека. Просто один из сценариев, которого никогда не было и быть не могло. Он уехал, это точно. Должен был уехать!       Он не мог умереть!       — Меня зовут Ильдар Юнусович, старший оперуполномоченный при УВД Казани, — представился мужчина, подошедший к Варе и аккуратно взявший ее за локоть. Обратившись к коллеге, он произнес: — Чаю сделай горячего.       Оперативник неторопливо повел ее к стулу с продавленным сидением. Усадив Варю, он обогнул стол, покрытый следами от множества чашек кофе. Его крупные пальцы схватились за трубку стационарного телефона, стоящего на столе.       Быстро вращая диск номеронабирателя, Ильдар Юнусович вслушивался в противные протяжные гудки, которые слышала даже Варя. Они эхом отражались от стен кабинета, заползая ей в голову. В кабинете повисла тишина, нарушаемая тиканьем часов, висящих на стене и редким шорохом вороха бумаг, которые оперативник двигал по столу. Его сосредоточенный взгляд был устремлен в одну точку.       Варя сидела молча и смотрела куда-то перед собой.       В голове засвеченными фотокарточками проносились события на вокзале Казань-1: суетящиеся пассажиры, грохот колес отбывающего поезда «Казань-Адлер», противный голос дикторши из динамиков громкоговорителя.       Глаза скользили по потертому столу оперативника с разложенными на нем папками, по выкрашенным зеленым стенам, возвращаясь к настольной лампе, освещающей небольшое пространство столешницы, где под оргстеклом лежали какие-то записки. По печатной машинке, стоящей на металлическом картотечном ящике. По пыльным полками шкафа, стоящего за столом, на котором в стройном порядке выстроились папки с документами. Пустой взгляд бежал по карте Татарской АССР, остановившись лишь на секунду на портрете Михаила Горбачева, гордо смотрящего на все это со стены. Варя пыталась зацепиться хоть за что-нибудь, что могло принести каплю успокоения.       Сам усатый мужчина в очках и с сигаретой в зубах, мельтешил по кабинету туда-сюда, поправляя стопки бумаг, протирая очки, снова и снова возвращался к своему столу. Он опустился на стул, и Варя честно пыталась сфокусировать свой взгляд на нем. Мешало только одно: соленая пелена, которая предательски накатывалась на покрасневшие и распухшие глаза.       Мысли напоминали какое-то вязкое подобие манной каши, которую Варя ковыряла выдуманной ложкой, пытаясь разломать надоедливые комки крупы. В ушах стоял гул собственного крика, а вместе с ним пульсация сердца. Вряд ли она слышала, что у нее пытался спросить оперативник, продолжая что-то говорить, постукивая ручкой по столу.       Она мысленно осталась там, на перроне, где каждый камень мостовой, каждый след от колес поезда, каждое пятнышко крови кричало о произошедшем, заставляя тело Вари покрываться холодным потом, а душу — сжиматься от немого ужаса…       — Вас как зовут? — раздался холодный голос оперуполномоченного, обращенный к ней, и этот механический вопрос смог вернуть ее в эту мрачную, абсолютно несчастливую реальность.       — Юнусова Варвара Александровна, — едва слышно, почти безжизненно выдавила она из себя, чувствуя, как свинцовая тяжесть давила на плечи. Ее взгляд уперся в мясистую переносицу Ильдара Юнусовича, от которого сильно разило перегаром. Он сгорбился над столом, как ворон, пытаясь навязать Варе чувство страха, но она не боялась. Ни капли.       Милиционер, который привел ее в кабинет, поставил на стол чашку с чаем — дешевый пакетик, заваренный в мутноватой воде. Варя мельком взглянула на эту жалкую попытку создать видимость заботы, но в пятне своего лица, которое отражалось в кружке, она видела ничто иное, как горькую иронию. Бросив через силу слова благодарности, она глубоко выдохнула.       — Варвара Александровна, — нарушая тишину кабинета, Ильдар Юнусович достал сигарету из мятой пачки. Сунув ее в себе в рот, он зажег ее спичкой. — Вы…       — Можно покурить? — перебила его Варя, не сводя взгляда с пачки «Явы».       Оперативник моргнул несколько раз, смотря на нее в упор. Пододвинув к Варе пачку сигарет и коробок спичек с выцветшим изображением самолета. Он молча наблюдал, как она неловко зажимала сигарету между пальцев и как медленно поднесла горящую деревяшку к кончику, поджигая бумагу и табак.       Сделав глубокий вдох, Варя почувствовала едкую табачную горечь, которая сразу же обезвоживала ротовую полость. Дым, пропитанный запахом дешевого табака и горелой бумаги, сразу проникнул в легкие, принося с собой легкое головокружение и — на долю секунды — умиротворение. Выдохнув через ноздри, Варя вытащила сигарету изо рта и машинально облизнула пересохшую кожу на губах, лопнувшую по середине. Пальцы, сжимающие фильтр сигареты, слегка подрагивали, выдавая напряжение. Оно сковало разум, проникало в те глубины сознания, где не была даже сама Варя, стараясь прятать там все то, что хотела бы забыть.       Ильдар Юнусович пододвинул к ней тяжелую железную пепельницу-волчок. С характерным металлическим щелчком, он опустил рычаг, спрятав в контейнер старые смятые окурки. Варя, не глядя, стряхнула пепел на металлическую поверхность пепельницы и сделала еще одну затяжку, чувствуя, как никотиновый дым обволакивал воспаленные легкие.       Ее взгляд рассеяно блуждал по столу, остановившись на трясущихся руках.       — Варвара Александровна, — снова начал оперативник, последовав ее примеру, тоже скинул сотлевший табак в пепельницу, — скажите, вы видели нападавшего? Описать его сможете?       — Да, — коротко ответила она, смотря на струйку дыма, ползущую от кончика своей сигареты. Переведя взгляд на оперуполномоченного, Варя показательно выпрямила спину.       — Фоторобот сможете составить? — выдохнув дым куда-то в сторону, спросил Ильдар Юнусович.       — Да.       Вряд ли Варя могла отвечать как-то более развернуто. Единственное, что она могла из себя выдавить — односложные согласия или отрицания. Ее стеклянный взгляд снова вернулся к переносице Ильдара Юнусовича. На большее, вероятнее, он даже сам и не рассчитывал. Да и Варя не хотела ему говорить что-то больше. Вопросов, на которые она не хотела бы отвечать, он не задавал. Да и не в его компетенции. А если бы и задал, Варя уже знала, что она ему ответит. Ответ был бы простым и явным: «На все вопросы я буду отвечать только следователю».       Опер закивал и, сделав последнюю затяжку, с силой ткнул недокуренную сигарету в пепельницу. Взяв трубку, он снова набрал какой-то номер. О чем именно он говорил с человеком на той стороне провода, Варя не слышала. Да и не хотела. Не было сил даже разумом оставаться в прокуренном кабинете. Мысленно возвращаясь туда, на перрон, Варя лишь обреченно гадала, что было бы, если бы не сделай она тот шаг к скамейке? Мог ли убийца нанести свой смертельный удар в живот Владимира Суворова? Могла ли Варя постараться запустить его сердце заново? Все это крутилось в голове, как бесконечная вереница вопросов и догадок, на которых не было и никогда не будет ответа.       Она автоматически поднялась со стула, когда Ильдар Юнусович попросил ее это сделать. Она также шла за ним по длинному коридору отделения милиции, где со стен на нее смотрели черные глаза преступников с плакатов «Внимание! Розыск!». А кабинете с компьютером для составления фоторобота тускло горел свет, пахло почему-то пылью и пластиком.       Варя понимала, что процедура создания фоторобота была часто бесполезной, но для обычных людей она традиционно считалась важным шагом в расследовании. Портрет по описанию имело смысл составлять только в том случае, если свидетель сам умел рисовать и мог трезво оценить пропорции тела и черты лица. В остальных случаях — вся эта процедура помогла лучше вспомнить и детали преступления, и точнее вспомнить человека его совершившего. К счастью оперативников, Варя запомнила убийцу Вовы с болезненной отчетливостью — каждое его движение, каждую черту лица, даже выражение глаз, в тот момент, когда он выбрасывал «финку» на железнодорожные пути.       К удаче оперативников и для повышении статистики раскрываемости, они могли закрывать дело об убийстве, совершенное Вовой — теперь, в связи со смертью подозреваемого, появилась возможность начать новое уголовное производство, где уже был конкретно описанный обвиняемый. И Варя сделает все возможное, чтобы тот получил максимальных срок.

***

Март 1989 года.

      Варя выдохнула, остановившись у знакомой двери квартиры, в которую ее привел Вахит Зималетдинов и Валерий Туркин еще несколько недель назад. Из-за двери доносился приглушенные голоса и… сдавленный плач. Тусклый свет лампочки накаливания в подъезде создавал мрачные тени на лице, сделав его еще более худым и осунувшимся.       Собраться с силами и постучать было сложнее, чем казалось сначала. Безжизненная и серая, как выцветшая фотография, Варя смотрела на дверь, боясь вообразить, что за ней творилось. Пальцы дрожали. Быть на похоронах — всегда было чем-то тяжелым, но быть на похоронах того, кто был когда-то полон сил и, может быть, даже светлых замыслов — оказалось сравнимым с самоубийством.       В памяти всплыл момент, когда за этой же дверью доносился веселый смех и пение, которое нарушилось поздним визитом из видеосалона. И с того момента мало что изменилось: разве что повод был еще хуже.       Варя сделала глубокий вдох. Постучавшись, она поморгала несколько раз, пытаясь сфокусировать взгляд на ручке, которая теперь казалось чем-то вроде границы между жизнью и смертью. Дверь, как и тогда, в тот злополучный вторник, открыл Кирилл Олегович. Его еще совсем недавно улыбающиеся лицо стало осунувшимся, было белым, как простынь, которой накрывают тела на патологоанатомическом столе. Темные круги под его глазами выдавали бессонные ночи, а в его светлых радужках читалась такая боль, что Варя физически почувствовала, как все ее внутренности сжались. Она боялась себе представить, что испытывал отец Вовы, когда его вызвали на опознание в морг.       Губы задрожали сами по себе и Варя, поджав их, шагнула на встречу отеческим рукам Кирилла Олеговича, раскрытых для нее. Он сгреб ее в такие теплые и искренне-семейные объятия, что Варя всхлипнула. В них было столько тоски, что она почувствовала, как слезы, которые она честно старалась сдерживать, сами полились по ее щекам.       Отклеившись от отца Вовы, Варя, утерев слезы ладонью, кивнула ему и переступила порог квартиры. В прихожей царил полумрак, пропитанный душным воздухом. Резкий запах ладана смешивался с тошнотворно-сладким ароматом цветов. Варя машинально потянулась к сапогам, чувствуя, как пальцы дрожали от тревоги.       — Не разувайся, — хрипло попросил Кирилл Олегович.       Варя разогнулась, услышав хруст собственного позвоночника. Ее спина окаменела за те дни, что она провела в общежитии, свернувшись калачом на кровати и рыдая в подмятую подушку.       Коротко кивнув, она, стараясь не смотреть по сторонам прошла туда, откуда доносились всхлипы и сдавленные рыдания.       В комнате, где когда-то стоял накрытый стол, заставленный едой, теперь возвышалось то, чего никто из присутствующих не рассчитывал увидеть еще десятки лет. Светлые обои казались серыми, а возле окон, из которых в комнату проникал тусклый свет сквозь тюль, стояли венки.       Варя застыла на пороге, не в силах сделать и шага. Сердце колотилось так сильно, что норовило проломить ребра. Все внутри сжалось в тугой комок страха и боли. В центре комнаты, там, где раньше царил семейный уют, на трех табуретках стоял гроб. Вокруг толпились люди — соседи, родственники, но самое страшное — группировщики с мрачными лицами и потухшими глазами.       Варя возненавидела каждого из них. Всех, поголовно. Единственным исключением был Марат, стоящий у самого гроба.       «Если бы не группировщики — Вова бы сейчас не лежал в центре комнаты в гробу. Если бы не они — у него был бы шанс на хорошую жизнь».       Эта мысль пульсом билась в висках. Повторялась, как бред умалишенного. Именно она разгоняла злость по венам, заставляя кровь кипеть. И, не будь в квартире родственников Вовы, Варя бы выкинула каждого собственными руками за шкирку, несмотря на их устрашающие морды и бычьи шеи.       Диляра, резко остановилась на пороге, увидев Варю. Некогда красивые и сверкающие глаза женщины, стали красными от слез, а лицо опухло от бесконечных рыданий. Она сгребла Варю в те же объятья, что и Кирилл Олегович. Диляра причитала что-то невнятное, раскачиваясь из стороны в сторону, как в исступлении. Варя ответила ей тем же — двумя руками обхватила хрупкие плечи, обтянутые черным платьем. Она поделилась с ней частичкой своей боли, принимая боль потерявшей своего сына женщины. Пусть и не родного по крови.       Отстранившись от Диляры, Варя ощутила, как к горлу подкатывал удушающий ком. Он рос так стремительно, что перехватывало дыхание, а в глазах темнело. Она сделала шаг вперед — медленно, почти не касаясь пола. Каждый шаг давался с невыносимой болью, словно шла по битому стеклу, которое впивалось ей в ступни через подошву сапог.              Взгляд, словно прикованный, не отрывался от центра комнаты. Там, под белоснежным покрывалом с вышитым крестом и с венчиком на лбу, лежал тот единственный, кому она позволила проводить себя до дома. Тот, чьего силуэта она так ждала в субботу после первой дискотеки в «ДК» в конце февраля.       Ноги подгибались в коленях. Идти к гробу было сравнимо ходьбе по канату — шаг не туда — и Варя бы упала. С каждым шагом дышать становилось все труднее: сердце поднимаясь к горлу вместе со страхом перекрывал доступ кислорода. Руки тряслись тремором; холодели с каждым едва слышимым скрипом половицы.       Когда Варя оказалась рядом с гробом, она прикрыла глаза, боясь найти в себе силы, чтоб открыть их и посмотреть на него. Это невыносимо — видеть того, кто, как никто излучал жизнь, таким неподвижным и безмолвным.       Пожалуйста, пусть это будет сон.       В носу защипало от резкого запаха ладана, который, казалось, стал еще более удушающим вблизи.       Выдохнув, Варя открыла глаза, встретившись с лицом Владимира Кирилловича Суворова. Она коснулась края древесного гроба, чувствуя, как пальцы задрожали еще сильнее, стоило им скользнуть по мягкому бархату внутренней обивки. Ткань была прохладной на ощупь, и это прикосновение обожгло кожу, как раскаленная медь.       Вова лежал с закрытыми глазами, словно погруженный в глубокий, безмятежный сон. Его лицо, обычно оживленное фирменной улыбкой, заставляющая Варю каждый раз смущенно улыбаться в ответ, было непривычно спокойным, почти умиротворенным.       Руки, всегда уверенные, лежали теперь вдоль тела, укрытые покрывалом. Аккуратно уложенный венчик обрамлял лицо Вовы, подчеркивая его скулы. Волосы, которые всегда лежали ровно, казались мягче, словно их коснулась чья-то заботливая рука, разгладив каждую прядь.       В его позе не было ничего неестественного — Вова лежал так, словно просто решил отдохнуть после тяжелого дня. Его грудь, вздымающаяся в такт глубокому, размеренному дыханию, теперь навсегда осталась неподвижной. Пальцы, которые еще несколько дней назад касались ее лица, аккуратно поглаживали светлые кудри, стали хрупкими и тонкими, лишившись прежней силы и тепла.        И эта естественность только сильнее сжимала грудь, усиливала ощущение невосполнимой потери, делая его образ еще более трагичным. Каждая линия тела, каждый мускул, который раньше был таким живым и полным энергии, застыл в вечном покое. Даже ресницы Вовы, подрагивающие во время сна, лежали неподвижно, отбрасывая темные тени на бледные щеки.       Эта обманчивая естественность наполняла комнату чем-то невыносимо горьким — словно сама судьба решила поиздеваться, заставив Вову выглядеть так, будто он вот-вот проснется. Но Варя точно знала, что этого никогда не произойдет.

«И гостью страшную ты сам к себе впустил

и с ней наедине остался.

И нет тебя, и все вокруг молчит».

      Впиваясь ногтями в обивку так, что костяшки на пальцах побелели, Варя наклонилась к гробу. Взгляд затуманенный пеленой слез, не отрывался от венчика на лбу Суворова, понимая, что должна сделать. Воздух вокруг, казалось, стал густым, пропитанным запахом слез, горящих свеч и цветов, и каждый вдох давался с невыносимым трудом.       Поджав трясущиеся губы, Варя какое-то время просто рассматривала неподвижное лицо Вовы. Его кожа, излучающая исключительно тепло и жизнь, теперь казалась холодной и сделанной из воска. Каждая черточка на лице, каждый шрам, который она так хорошо знала, словно кричал о утрате. Все внимание Варя пыталась сфокусировать на последнем прикосновении, который должен был стать их прощанием навсегда.       Медленно, почти невесомо, она коснулась губами венчика на лбу Суворова. Этот поцелуй, такой легкий, что его едва ли можно было заметить, был наполнен всей той нежностью, всей той болью и тоской, которую Варя ни за что бы не смогла описать словами. Ее дрожащие губы прижимались к атласному венчику, словно его ткань могла передать все чувства. Горячие слезы, скатывающиеся по щекам Вари, падали на белое лицо Вовы. Этот последний поцелуй был наполнен всем невысказанным, всеми несбывшимися мечтами, которые теперь останутся лишь только в памяти самой Вари.       Оторвавшись от лба, Варя на мгновение задержалась; ее губы еще хранили на себе холод атласной ленты. Она замерла, словно пытаясь отдать Вове частичку своего тепла, будто бы это могло каким-то чудом вернуть его к жизни. Но он продолжал лежать там, где не должен был — в этом обитом бархатом гробу, в этом безмолвном пространстве. Там, где Варя ни за что в жизни и не рассчитывала его увидеть — в мрачной, пропитанной горечью комнате, где каждый миллиметр кричал только о боли и скорби. Мир сжался до размеров пространства с телевизором и пианино, а реальность превратилась в страшный, сводящий судорогой легкие, кошмар.       — Пора, — раздался за спиной сломанный, словно треснувшее зеркало, голос Кирилла Олеговича. Его слова повисли в комнате свинцовым облаком, заставляя всех невольно вздрогнуть.       Варя обернулась через плечо; взгляд задержался на обескровленном лице отца семейства. Он коснулся плеча Диляры — его движения были механическими, лишенными всякой жизни. Не отрывая взгляда от гроба, Кирилл Олегович медленно и измученно повернулся к стоящему Марату — своему единственному живому сыну.       Некогда веселый парень был мрачнее самой черной грозовой тучи. Лицо Марата, тронутое незамысловатым выражением, казалось высеченным из камня. Такое же серое. Сглотнув ком, он кивнул отцу в ответ, но взгляд так и остался прикованным к гробу старшего брата. Марат окинул взглядом, стоящих рядом товарищей: Валеру Туркина, с этой показательной невозмутимостью, Вахита Зималетдинова, чье лицо выражало неподдельную скорбь, и какого-то парня, имени которого Варя не знала — его глаза были красными, а высокие плечи — поникшими.       Первым движением они синхронно наклонились. Их сильные руки с непривычной для группировщиков осторожностью легли на холодные края гроба. Вахит, выступающий, видимо, негласным лидером «Универсама», подал едва заметный знак — его пальцы слегка шевельнулись в воздухе. Все четверо, словно по команде, одновременно подняли гроб с деревянных табуреток.       Движения старались выглядеть со стороны плавными и уверенными, но Варя, наблюдавшая за Маратом с особой внимательностью, отчетливо чувствовала, как нервно и дергано он двигался. Его пальцы, сжимающие край гроба, то разжимались, то снова судорожно сжимались, а плечи подрагивали от сдерживаемых эмоций.       Каждое движение — невысказанная боль — боль брата, потерявшего, казалось, единственного родного человека. Взгляд Марата, устремленный куда-то перед собой, был пустым, словно он видел что-то недоступное остальным, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми вдохами.       Гроб, казавшийся совершенно неподъемным из-за тяжести, словно парил в воздухе, окруженный невидимым ореолом смерти. Четверо группировщиков, на чьих лицевых каркасах натянулась кожа, переглянулись — в глазах читалась странная решимость. Марат и Вахит стояли спереди, а Валера и неизвестный парень — сзади.       Перед процессией, словно предводитель в последнем походе, встал Андрей Васильев. Его пальцы уверенно сжимали рамку большой фотографии, с которой на всех собравшихся смотрел Владимир Кириллович Суворов. Его улыбающееся лицо, обрамленное траурной лентой, казалось как никогда живым, что хотелось верить: это всего лишь дурной сон, и Варя вот-вот проснется.       Варя, чувствуя, как земля уходит из-под ног, отшатнулась назад, едва не врезавшись спиной в пианино, чьи клавиши хранили воспоминания Суворовых.       Группировщики, начали медленно выносить гроб из квартиры. Они шли ногами вперед, как того требовала традиция — словно сам Вова делал последние шаги по квартире, покидая навсегда стены отчиго дома. Там, где когда-то звучал его веселый заразительный смех, где он делал свои первые детские шаги, где рос, мечтал и плакал.       Каждый шаг молодых людей отзывался гулким повторяющимся эхом в медленно пустеющей квартире Суворовых, а гроб, казалось, оставлял за собой невидимый след — след, по которому душа усопшего должна была отправиться в свой последний путь. Процессия двигалась медленно, будто давая Вове время в прощальный раз окинуть взглядом родное пространство квартиры. Попрощаться с каждым уголком, где он когда-то был счастлив.       Марат, идущий впереди, замер на мгновение, прежде чем аккуратно, почти нежно, приоткрыть входную дверь. Скрип петель прозвучал в тишине, как предсмертный стон. В коридор тут же хлынул тусклый, болезненно-желтый свет лестничной клетки, создавая устрашающую игру теней на полированном дереве гроба. Эти тени тянулись за ним, будто пытаясь удержать того, кто навсегда покидал этот дом.       Группировщики двигались медленно, стараясь не задевать отштукатуренных стен лестничной клетки. Шаги были почти крадущимися, словно они боялись разбудить кого-то или потревожить покой этой безмолвной тризны.       Остановившись на мгновение, словно давая Вове в последний раз окинуть взглядом место, где он провел всю свою жизнь, они двинулись вперед. Каждый шаг отзывался болезненным эхом в пустом пространстве подъезда, чьи стены слышали когда-то веселые разговоры под шелест семечек. Теперь же царила звенящая тишина, нарушаемая тяжелым дыханием группироващиков и тихими всхлипами, стоящих поодаль родственников.       Ступени, по которым Вова столько раз поднимался и спускался живым казались бесконечными. При каждом движении гроба по ступеням раздавался приглушенный скрип. Этот звук, словно прощальный плач, сопровождал процессию вниз, к выходу, где уже ждала весна, свежий воздух.              Варя молча шла за ними, словно в каком-то трансе. Ее ноги двигались сами по себе, а сознание отделилось от тела. Она не замечала ни людей вокруг, ни шепота. Ее взгляд был пустым, а глаза — стеклянными, отражая происходящее, но не воспринимая его по-настоящему.       Яркий свет ударил в глаза — после полумрака подъезда улица казалась слишком светлой, почти болезненно-яркой. Весеннее солнце, щедрое и теплое, в этот день было неуместным; лучи, пробивающиеся сквозь редкие облака, создавали красивые узоры на асфальте, но не приносили ни тепла, ни радости.       Группировщики, не сговариваясь, остановились перед выходом из подъезда, делая паузу. Словно они давали Вове Суворову привыкнуть к новому пространству. Они стояли неподвижно, их фигуры, склонившиеся под тяжестью гроба, создавали мрачную композицию слишком солнечного дня.       Варя стояла в оцепенении, вдруг, осознав, что это — последний раз, когда Вова «видит» этот мир. Последний раз, когда его провожают стены родного дома. Последний раз, когда он «пройдет» по Универсамовской улице. Последний раз, когда на него посмотрят его так называемые «друзья» и она сама. Эта мысль, словно разряд электричества, пронзила ее нервы, заставив тело незаметно дернуться в судороге.       Стоило гробу показаться на улице, как толпа, знающих усопшего, не как Владимира Суворова, а Адидаса, словно по команде, начала снимать головные уборы, медленно опуская свои бритые головы на носки своих ботинок. Большая их часть — группировшики. Варя чувствовала это на каком-то подсознательном уровне, словно ее сознание обострилось, улавливая едва заметные детали.       Создавалось ощущение, что пришла вся Универсамовская улица — мужчины в куртках, женщины в траурных платках, подростки, недавно «пришившиеся» и впервые оказавшиеся на похоронах, пожилые соседи, знавшие семью Суворовых годами. Все они пришли проститься с тем, кто был известен каждому — с всегда улыбающимся парнем, в чьих глазах плясали озорные огоньки.       Группировщики стройной линией стояли молча, но их молчание ощущалось особенным — оно было громче любых слов. В их позах читалась смесь скорби и уважения, в их взглядах — память о том, каким Адидас был при жизни. Кто-то, пока никто не смотрит, вытирал скупые слезы, кто-то до боли сжимал кулаки, пытаясь удержать эмоции в узде, а кто-то просто стоял, глядя на на фотографию улыбающегося Вовы, не в силах поверить в происходящее.       Среди собравшихся были и те, кто знал его с детства и юношества.       Таким был мордатый парень, стоящий поодаль ото всех. Его высоченная фигура, облаченная в черный кожаный плащ, выделялась на фоне остальных группировщиков. «Отшитый» — так говорил Вова, когда имел в виду тех, кого выгнали из группировки. Он как-то вскользь рассказывал про своего товарища, с которым они прошли «огонь, воду и медные трубы», который лез со своими «воровскими» понятиями в дела «уличные». Скорее всего, это он и был.       Лицо этого парня (Варя отчаянно пыталась вспомнить его прозвище или имя, потому что точно помнила, что Вова его называл) выражало глубокую скорбь. Он снял свою меховую шапку и прижал ее к груди, обнажив взгляду темные кудри.       Вадим. Его звали Вадим, а прозвище — Кащей.       Он стоял неподвижно, словно замерзший, изредка бросая взгляды на фотографию Вовы, где тот улыбался своей фирменной улыбкой. Руки Кащея, вероятно, привыкшие к дракам, дрожали, сжимая шапку, будто бы это была последняя связь с ушедшим товарищем.              Стоящие рядом мальчишки, заметив присутствие Вадима, начали перешептываться, кидая в его сторону настороженные взгляды. Их шепот, как ветер, разносил по толпе слухи. И незваный гость поспешил ретироваться, чтоб не нервировать бывших «друзей».       Ветер, словно участвуя в этой печальной церемонии, слегка колыхал траурные ленты, развевающиеся на гробу, издавая тихий, почти призрачный шелест. Холодные порывы то усиливались, то стихали, играя с черной тканью, как будто пытаясь остановить траурное шествие, задержать Вову на Универсамовской улице.       Варя шла в ногу с Маратом, ее плечи слегка подрагивали от сдерживаемых рыданий. Она изо всех сил пыталась удержать на глазах рвущиеся наружу слезы, но они непокорно все равно смогли проложить себе путь по ее бледному лицу. Ее взгляд приковался к краю гроба, словно она боялась потерять из виду своего Вову.       Марат, идущий рядом, время от времени бросал на нее короткие взгляды. В его черных глазах читалась точно такая же боль, и он, как и Варя, старался держаться. Каждый шаг был удивительно синхронным, словно они оба пытались найти утешение.       Там, чуть дальше, стоял траурный «ПАЗик». Его массивный силуэт, пусть и выкрашенный в белый цвет, казался еще более мрачным на фоне пронзительно-голубого неба. Водитель, вышедший из кабины, снял фуражку, обнажив седую голову и перекрестился, глядя на приближающийся гроб. Его лицо, истерзанное глубокими морщинами, выражало искреннее сочувствие.       Когда они подошли к автобусу, Варя увидела, как Марат на мгновение остановился. Его разбитая рука осторожно коснулась края гроба, словно прощаясь со старшим братом. Затем, с особой бережностью, группировщики подняли гроб. Их движения были точными, слаженными — стало понятно, что они не раз выполняли эту печальную миссию. Они аккуратно уложили гроб в салон. Захлопнув люк автобуса, Турбо, Зима и неизвестный юноша, двинулись внутрь автобуса, и лишь Марат остался стоять на месте.       Варя заметила, как по побледневшим щекам младшего Суворова скатились две крупные слезинки, которые он поспешно попытался смахнуть ладонью, но они все равно оставили на его лице две предательски-влажные дорожки.       Подошедшие к автобусу Кирилл Олегович и Диляра остановились. Нежные руки Диляры коснулись плеч сына и она, склонившись к нему, прошептала что-то утешительное. Женщина поспешила увести его в салон.       — Можно я с вами поеду? — тихо спросила Варя у Кирилла Олеговича, поджав губы.       Он лишь молча кивнул, бросив на нее выплаканный взгляд, в котором читалось усталое согласие.       Всю дорогу до «Самосыровского» кладбища, Варя не сводила взгляда с закрытого крышкой гроба, стоящего в центре салона. Мысли тупым потоком роились в голове, пытаясь найти хотя бы один ответ на интересующий ее вопрос. Какой именно — она и сама не знала. Их было настолько много, что голова начала раскалываться под этим нескончаемым гнетом.       В салоне было тихо, только изредка тишина нарушалась всхлипываниями Диляры. Варя чувствовала, как с каждой секундой все сильнее сжималось сердце, а в горле образовывался ком, который она не могла проглотить. Она сжимала ткань своей черной юбки, пытаясь найти хоть малейший шанс на успокоение в монотонном движение транспортного средства.       Неторопливые движения автобуса, словно маятник, только сильнее укачивали, и Варя была готова поклясться что ее вот-вот стошнит. Желудок сжимался неприятным спазмом, еще чуть-чуть, и она выблюет на пол салона «ПАЗика» все свои внутренности, которые стянулись в один большой клубок, пульсирующее в такт с каждым движением колес по дороге.       В салоне было невыносимо душно, несмотря на приоткрытое окно. Сквозняк лишь приносил слабый запах сырой земли и гниющей листвы, и они не могли перебить тяжеленный запах скорби. Варя сглотнула, все ее тело содрогнулась от отвращения к самой себе и этой невыносимой поездке до кладбища. Ведь самое страшное уже ждало ее там, ожидая, когда ее тело привезет белый «ПАЗик».       Мысленно, она возвращалась к поезду, где умирал Вова. Перед глазами раз за разом вставали четкие кадры: тусклый свет фонарей, запах металла и крови, побледневшее лицо Суворова с закрытыми глазами. И каждый раз грудную клетку раз за разом пронзало острой полой иглой.       Варя, где-то в глубине собственного сознания, возвращалась в прокуренный кабинет опера Ильдара Юнусовича, где на стене висел портрет Горбачева, а на столе громоздились стопки документов. Его уверенный голос, пообещавший ей, что убийцу с ее помощью найдут быстро, до сих пор звенел в барабанных перепонках вместе с извинениями Вовы.       Ильдар не соврал: убийцу действительно задержали очень быстро.       Варю даже пригласили на процедуру опознания, где она, стоя перед четырьмя мужчинами, без тени сомнения показала пальцем на убийцу Вовы. Его лицо, искаженное страхом, она запомнила навсегда. Но в тот момент что-то оборвалось — не было ни удовлетворения, ничего.       Привлечение убийцы к ответственности не вернет того, кто бездвижно лежал в гробу бездыханным телом, словно застывшая статуя. Не вернет живой озорной свет в его карих глазах, которые теперь навсегда останутся закрытыми. Не придаст движение его мертвым губам, которые больше никогда не расплывутся в улыбке и не поцелуют ее макушку. Не вернет его теплы руки, обнимающие ее возле ворот общежития.       Не вернет его присутствия. Не вернет ей Вову.       Не вернет Варе спокойствие, которое она так старательно пыталась сохранить целым.       Теперь вместо всего этого — только холодная древесина гроба, только безмолвие смерти, пустота в сердцах тех, кто любил. Теперь — только нескончаемая тревога, разрывающая органы боль, только страх перед будущим, который заползал внутрь, как таракан в щель под розеткой.       А в жилах убийцы так и будет течь живая кровь, которая будет холодеть от страха в день, когда ему объявят приговор. Его глаза будут метаться по залу суда, ища спасения, которого не будет.       Варя надеялась и глупо мечтала о том, что это будет «вышка» — высшая мера казалась ей единственным справедливым исходом. Она представляла, как жизнь группироващика из группировки «Дом быта» в одночасье оборвется, как оборвалась жизнь Вовы.       Станет ли легче? Конечно же, нет.       Тяжесть утраты только сильнее сжимала ребра, ломая их без возможности на срастание. Пришли кошмары, в которых она снова и снова видела смерть Вовы, слышала его предсмертный хрип и его последние слова, обращенные только ей. Днем эта тяжесть не уходила, превращаясь лишь в свинцовую усталость, от которой не спасал ни отдых, ни время.       «ПАЗик» остановился у въезда на кладбище. Варя повернулась к окну и отодвинула черную шторку, которая цеплялась за раму, будто не желая открывать вид на место последнего пристанища. Смотря на эти кресты, величественно возвышающиеся над холмиками, она скривилась. К горлу опять подкатил этот противный ком.       Вот и оно. Самая болезненная часть всех похорон, от которой Варя, даже при всем желании, не могла спрятаться. Место, где живые прощаются с мертвыми навсегда, провожая их туда, где уже никогда не будет боли, страданий. Туда, где все обретает долгожданный покой.       Из автобуса, открывшего свои двери с противным скрипом, словно жалуясь, сразу же выскочили Зима, Турбо и тот парень, который помогал нести гроб.       Вслед за ними вышла Диляра с Кириллом Олеговичем. Женщина шла медленно, с опущенной головой, пряча свои красивые кудри под траурным платком. Отец Суворовых поддерживал ее за локоть, помогая жене выйти из автобуса и не упасть.       И лишь Марат остался на своем месте, видимо, пытался собраться с силами. Его руки крепко сжимали сидение, костяшки на его руках побелели от напряжения. Подросток сидел неподвижно, словно статуя, только грудь тяжело вздымалась от прерывистого дыхания.              В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Марата и тиканьем часов на приборной панели водителя.       — Марат, — тихонечко позвала Варя. Он тут же бросил на нее свой взгляд, — я Вове обещала, что пригляжу за тобой.       Подросток поджал губы, пытаясь унять дрожь в подбородке. Его руки сильнее сжали сидение, обтянутое автобусным велюром.       — Пока не поздно, уходи из группировки, — голос Вари дрожал от волнения. Желание спасти хоть кого-то из сыновей Кирилла Олеговича зудело в ней с того самого момента, когда она переступила порог их квартиры. — Пожалуйста, не ради родителей, а ради него. Посмотри, куда это все привело. Или ты хочешь, чтоб Айгуль сидела также?       Марат поморгал несколько раз, его взгляд затуманился, словно перед глазами проносились из их совместного с Вовой детства. Сжатые руки Суворова разжались, а на лице проступила болезненная гримаса осознания, что Варя права.       Когда снаружи раздался оклик Турбо, Марат глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Его движения были заторможенными, словно он физически ощущал, как разрывается на невидимые человеческому глазу, нити, связывающие его с группировкой. Молча кивнув Варе, он выскочил из автобуса, но походка его была неуверенной и непривычно ссутулившейся.       Варя выдохнула. Смотря на то, как гроб с телом Вовы вытягивают из салона, она прикрыла глаза, лишь бы не видеть всего этого. В ушах стоял неприятный гул.       Поднявшись на сгибающихся ногах, Варя схватилась за поручень так сильно, что костяшки ее пальцах побелели еще сильнее. Казалось, что холодный металл, стал тем единственным, что удерживало ее в этом мире, не давая раствориться в этом водовороте скорби. Спустившись по лестнице, пошатываясь, она вышла из салона, столкнувшись с Кириллом Олеговичем.       — Ой.       — Я как раз за тобой, — начал отец семейства Суворовых.       Варя поджала губ, ее лицо исказилось от боли. Она попыталась выдавить из себя кривое подобие вежливой улыбки, но губы предательски дрожали, отказываясь слушаться.       — Варь, Володя женится на тебе планировал, — горько усмехнулся Кирилл Олегович. Он сунул руку во внутренний карман своего пальто и достал оттуда потертую картонную карточку. И протянул ее Варе, смотря точно на нее. — Он мне сказал об этом, когда мы курить выходили, тогда-тогда еще, в «Акчарлаке». Не знаю, нужно ли все это, но вот. Пусть у тебя хранится тоже.       Варя застыла на месте, взяв дрожащими руками фотографию. С карточки на нее смотрел Вова с самой очаровательной улыбкой на свете — той самой, от которой у Вари каждый раз замирало сердце. Счастливый, беззаботный с той самой искоркой в глазах, он сидел в компании таких же, как и он солдат, не догадываясь, какая ужасная участь ждет его в будущем. Там, в самом углу фотокарточки, кривым подчерком была выведена надпись: «Афганистан, 87 г.».       Варя сглотнула, понимая, что той самой улыбки больше никогда не будет, а жизнь. запечатленная на фото, оборвалась непростительно рано.       — Это он в армии, — пояснил Кирилл Олегович, взяв фотографию за край. — Он в то время усы не носил.       Варя почувствовала, что кровь окончательно отлила от ее лица, сделав его еще более белым, чем до этого. Казалось, что ее кожа окончательно стала прозрачной. Почти синей, сливаясь с венами. Время остановилось, а глаза, застеленные пеленой слез, фокусировались только на юном лице Вовы Суворова — таком непривычном без усов, с мальчишеской улыбкой и наивным взглядом.       Все то, что происходило дальше — осталось лишь каким-то размытым воспоминанием, словно зажеванная кассета размазала изображение по экрану телевизора. Звук трубы, завывающей похоронный марш, резал слух, как ржавый нож. Голоса, говорящие Вове последние слова, сливались в монотонный гул. Варя молчала, но не потому, что ей нечего было сказать, а только потому, что хотела сделать это наедине, когда никто не увидит и не услышит, как разрывается не только ее сердце, но и она сама.       Гроб с Вовой съезжал вниз на перекрученных простынях, словно пытался задержаться в этом мире хоть на мгновение подольше. Простыни извивались, как живые, будто не желая отпускать его. Земля, которую бросали в яму глухо билась о крышку гроба, каждый удар повторялся в барабанных перепонках, отзываясь сжимающе-острой болью в груди. Сжав влажную землю пальцами, Варя бросила ее на гроб.       Она смотрела, не находя в себе силы, чтобы отвернуться, как это сделала Диляра, уткнувшись мужу в грудь. Взгляд был прикован к происходящему, словно сама она превратилась в соляной столп, неспособный пошевелиться. Смотрела и молчала, чувствуя, как горячие слезы снова градом стекали по ее лицу.       Варя не могла оторвать взгляд от места, где только что навсегда исчез Вова, будто пыталась запомнить, как все выглядит вокруг: каждый камешек, каждый холмик и складку земли. Она впечатывала эту картинку себе в голову, чтоб возвращаться сюда снова и снова, пока ноги не откажут.       Она разделилась надвое: одна часть отчаянно хотела убежать от страха, а другая — остаться навсегда, вместе с Вовой.       Во влажную землю с трудом вогнали крест — его дерево упрямо сопротивлялось, издавая противный скрип, словно не желая погружаться в холодную почву. Андрей Васильев, тяжело вздохнув, поставил рядом с ним фотографию Вовы в рамке с траурной лентой.       Когда собравшиеся начали медленно плестись обратно к автобусу, Варя опустилась содранными коленями рядом с еще свежим холмиком, казавшимся слишком маленьким для того, кто покоился под ним. Варя нервно дернула уголками пересохших губ, совершенно не чувствуя ледяную землю под кожей. Колени, не успевшие зажить, саднили, но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что разрывала ее изнутри.       Всех троих, кого она любила до беспамятства, до последней капли своего измученного сердца, она пережила. Сначала ушел отец — смерть была быстрой, но слишком неожиданной для семилетней девочки, которая еще толком и не понимала, что значит навсегда потерять того, кто был главной опорой. Потом мать — долгие годы алкоголизма, затягивающего ее все сильнее, как трясина, поглощающая без остатка. А теперь и Вова — оборванный слишком рано. Не успевший толком и пожить, не успевший стать тем, кем должен был. Его жизнь оборвалась в самом расцвете, оставив после себя лишь боль и зияющую пустоту в сердцах тех, кто его любил.

«О, кто подумать мог, что полоумной мне, Мне, плакальщице дней погибших, Мне, тлеющей на медленном огне, Всех пережившей, все забывшей»

      — Все будет хорошо, Вов. Обещаю, — прошептала она, вероятно, соврав самой себе, проведя дрожащими кончиками пальцев по фотографии. — Спи спокойно.       Варя с трудом выпрямилась, чувствуя, как боль в пояснице, как острый нож, вспарывает ей спину, пытаясь добраться до самого сердца. Грудная клетка, будто была зажата в стальные тиски, те, что стоят на верстаках, но во много раз больше. Похода стала неуверенной и неуклюжей — ноги казались свинцовыми, будто к каждой щиколотке привязали тяжеленный груз.       Она медленно поплелась к автобусу; каждое движение давалось через силу, будто кто-то невидимый тянул ее назад, к могиле, за эфемерную цепь. Каждый шаг отзывался тупой болью в мышцах. Взгляд пустой, лишенный всякого выражения, оставив после лишь оболочку.       Ей осталось только одно — корячиться и научиться хоть как-то жить дальше. Собирать себя по кусочкам, как вазу, надеясь, что однажды получится создать что-то целое. Пусть и не такое совершенное, как было до конца февраля.

Послесловие

Июль 1990 года.

      Варя, аккуратно сложив вещи в чемодан, проверила еще несколько раз, ничего ли она не забыла. Коротко глянув на тумбочку возле кровати, она, закусив губу, открыла дверцу в нижнем отсеке. Бедное сердце до скулящей боли сжалось, стоило ей вытащить потертую фотографию, которую ей подарили родители Вовы на его похоронах.       Опустившись на скрипучую кровать, застеленную одеялом, она смотрела на фотографию, с которой на нее смотрел совсем юный молодой человек с озорным огоньком в карих глазах. Таким он и останется в ее памяти: всегда улыбающийся, шутящий, смотрящий на все своим игривым взглядом.       В голове, словно фрагменты какого-то кинофильма, проносились приятные воспоминания, связанные с Владимиром Суворовым. Его заразительная улыбка на фотографии была настолько живой, что Варя улыбнулась сама, чувствуя, как горлу подкатил колючий ком.       Она вспомнила события годичной давности, словно пережила их заново: их знакомство у стен казанского «ДК» в конце февраля, когда шел мелкий снег. Как она принесла ему один единственный апельсин, который, по большому счету, и за презент было считать стыдно! Как Вова стоял у ее окон общежития в своей синей куртке-аляске с капюшон и кидался камнями, выбивая ими дробь на замерших стеклах, лишь бы она только выглянула! Как впервые пошли гулять по улице, когда ничего не предвещало никакой беды и последующей соленой на вкус боли. Вспомнила, как они танцевали под песню Наутилуса Помпилиуса на последней их дискотеке в переполненном танцзале в «ДК». Как просила его сдаться в милицию, а он отмахивался от нее, как от надоедливой мухи. Как стояла на перроне Казань-1, чтоб проводить его в Абхазию, до которой Суворов так и не добрался. Как, ссутулившись, кричала над его телом, прося подняться! Как выкидывала, пропитанный кровью Вовы свой белый мохеровый шарф.       Сглотнув ком вместе с затекающими в горло слезами, Варя вытерла нос рукавом полосатого свитера, пропитанного солеными каплями. Поднявшись с продавленной за годы сна кровати, она бережно положила фотографию Вовы в потрепанный коричневый чемодан и силой захлопнула его, словно пыталась захлопнуть дверь в прошлое.       По щекам нескончаемым потом понеслись горячие слезы, которые она до сих пор не могла в себе держать. Вытерев их тыльной стороной ладони, Варя дрожащими пальцами застегнула молнию на чемодане, который помнил приезд сюда. Сглатывая сдавленные рыдания, Варя с подняла его за холодную металлическую ручку.       Остановившись у двери, Варя тоскливо оглядела комнату прощальным взглядом, впитывая каждую деталь перед тем, как покинуть это место навсегда.       Она навсегда запомнит тот пасмурный день, когда только переступила порог комнаты с единственным окном, выходившим на двор. Как познакомилась с Мариной Архиповой, чей заразительных смех заполнял пространство. Как после замужества она стала Каримовой, но осталась все той же Мариной, с которой они делили каждую мелочь — от картошки и варенья до самых сокровенных тайн и мечт. Варя навсегда запомнила, как они впервые поцапались из-за какого-то пустяка в стенах этой маленькой, но ставшей такой родной, комнатки где каждый сантиметр был пропитан их смехом и слезами.       Навсегда запомнила, как Марина съехала в другую комнату, когда им с Ильясом в общежитии выделили отдельную, но то небольшое расстояние в несколько этажей, никак не смогло разрушить ту невидимую связь, что образовалась между ними. Они продолжали видеться почти каждый день, ходили друг другу в гости, делились, также, как и всегда, всем. Казалось, что Марина стала Варе той сестрой, о которой она всегда мечтала, но никогда не имела.       Выйдя из комнаты, Варя медленно потащилась по коридору, волоча за собой чемодан, словно тяжелый якорь, тянущий ее на дно. Ступени лестницы, по которым она когда-то взлетала, как на крыльях, теперь давили свинцовой тяжестью — каждая ступенька отзывалась где-то в районе грудной клетки острой болью воспоминаний о Вове Суворове, которого она так стремилась не заставлять ждать.       Попрощавшись с комендантшей, Варя, сквозь пелену мешающих слез, похожих на мелкий бисер, рассыпанный по щекам, выдавила улыбку — натужную, как треснувшее зеркало, отражающее осколки былого счастья.       Выйдя на улицу, она навсегда покинула родные стены общежития №2, находившегося на улице Оренбургский Тракт сто тридцать — здания, которое теперь было лишь зданием, в котором Варя провела свою беспечную юность.       Впереди только будущее, проведенное в подмосковном Одинцово.       Все будет хорошо. Она обязательно справится с утратой, как дерево, что гнется под ураганным ветром, но все не ломается. Научиться жить дальше, пусть и с пока еще не затянувшейся раной на сердце. Влюбится в кого-нибудь.       Но никогда не забудет карих блестящих глаз, которые казались когда-то целой вселенной.