Часть 1

      Холодные протезы в чёрных перчатках шелестели бумагой уже потрёпанного годами альбома. По краям тёмные следы грифеля будто обрамляли набросок девушки с длинными волосами, рыбками в них и с самой милой на свете улыбкой. Неровные линии изображения лишь придавали рисунку живости.       На соседнем листе расположилось более чёткое изображение лица, а рядом с ним пожелтевшая наклейка с котиком. Маленьким, рыжим, совершенно беззащитным, но милым, как летний вечер в пылающем закате. Он наклеен совсем рядом с рисунком, слегка задевая вездесущие волосы.       Парень сидел над альбомом и улыбался, плывущий по бурному течению серого Дома, пробираясь к светлым воспоминаниям. В голове, как рыбки, звоночки и косички в волосах девушки, вились приятные мысли, накатывая пенистой волной ушедшего и несбыточного. Она была в сердце и была в углу комнаты. Уже скупое отражение себя из Дома.       Её прикосновения нежнее, чем бархат, теплее, чем друзья из далёкого прошлого, нужнее, чем любовь взрослых. Она звенела и пестрила, при этом была самой тихой и самой важной в его жизни. Она была идеальна, но не настолько, чтобы резать глаза своим светом.       Это была Русалка. Это был Дом и все-все воспоминания того минувшего. И все они были в этих страницах, насквозь пропитавшиеся Законами, стенами, играми и драками Дома. Это был весь его мир и сердце от этого пылало сильней, чем впалые щёки.       — Эрик, — разбилось в звенящей тишине и запахе красок острым осколком.       — Я еду! — крикнули будто из пустоты за закрытой деревянной дверью со старым обшарпанным лаком.       Дверь в мастерскую скрипела воплем не спасённых и забытых людей, а в комнату вкатился парень с контейнером. Циммерман смотрел с любопытством на то, как кладезь живых — от того, что это было нарисовано в моменте и было в самом деле — воспоминаний кладут на пыльную полку.       Сфинкс подходит к нему и кладёт протез на плечо. Курильщик дёргается лишь на секунду, а Сфинкс уже тактично убирает руку.       — Курильщик, — кличка звучит неественно, дробясь в чужом рту и неприятной кашей заваливаясь в мозг, оккупировав доступ к кислороду. — Ты славный парень.       — Ага, — скупо отвечает Эрик, понимая, как дешёво звучит это “славный парень” между чьих-то истёртых зубов, которые никогда не вцепятся в чью-то шею. Даже если это сказано так искренне, что сердце колит от каких-то иных мыслей.       — Чёрный должен сейчас вернуться с вахты? — «На которую он уехал лишь бы меня не видеть», — думает Сфинкс и понимает, что ничего с собой сделать не может. Русалка жива только в этой квартире и только в страницах альбома Курильщика.       — Да, поэтому вот, — Курильщик втюхал ему контейнер с горячей едой и молча развернул коляску ко входу. Сфинкс молча пошёл за ним, оставляя Русалку восхищаться работами старого знакомого или, вернее, узнавать в них Дом. ***       — Ту наклейку с котом она прилепила? — стоя над лестничным пролётом и от этого лишь сильнее сжимая контейнер, спрашивает Сфинкс.       — Да. Как похвалу. Я тогда так обрадовался и слова её в блокнот выписал, — Курильщик быстро кинул взгляд на Сфинкса. — Дам почитать.       — Спасибо за всё. Спокойной ночи вам с Чёрным. Напиши, как он доехал, — Сфинкса сухо сказал это в пустоту и в последний раз посмотрел внутрь квартиры, где бледной тенью нарисованных линий ему махала Русалка, заправив волосы за ухо.       Он повернулся к лестнице и пошёл вниз, как ни в чём не бывало, зайдя ещё утром. Равномерные стуки растянулись и превратились в отдалённые куски эхо, теряясь в бесконечной пропасти лестничного пролёта. А заканчивались уже глухим стуком железной двери, разбиваясь искрами окончания времяпровождения со Сфинксом.       Курильщик вздохнул, нащупал уже порядком надоевшие сигареты. Это какая-то особенная привычка: курить после ухода Сфинкса, который приходит ежемесячно в одно и то же число.       Он достал из карманов штанов зажигалку и закурил, сжигая вкус этого вечера и мысль о том, какую хорошую услугу Русалка оказала своему, вроде как, другу, прописавшись в его квартире и игнорируя своего дрожащего одиночеством парня.       Он знает, что за его спиной ветром вдохновения разносились журчание колокольчиков, глухой стук орешков и голос Русалки ни о чём, что заглатывает всё.       И знает то, что женский силуэт наблюдает за ним, а сигаретный дым волнообразными движениями формирует собой этот силуэт, который испаряется слишком быстро, чтобы быть додумкой художественного глаза. Чёрный пришёл.