Часть 66

      Мадам Помфри, закончив все необходимые на данный момент манипуляции над Северусом, выпрямилась и окинула палату строгим взглядом, в котором смешались усталость и невероятное облегчение.       — Всем, кроме тяжелораненых и меня, покинуть больничное крыло! Немедленно! — голос целительницы, привыкшей к безоговорочному повиновению, не допускал возражений.       — Им нужен покой, а не зрители. Как только состояние Поттера и профессора Снейпа в достаточной степени стабилизируется или изменится, я сама сообщу. А сейчас — марш отсюда!       Недовольно бормоча себе под нос и тихо переговариваясь, толпа студентов, с разными легкими ранениями и свежими бинтами на разных частях тела, медленно двинулась к выходу.       Рон, кивнув Гермионе и бросив предостерегающий взгляд на Малфоя, с тяжёлым вздохом поплёлся по коридору, по направлению к главной лестнице.       Грейнджер собралась было последовать за ним, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется свинцовой тяжестью.       Но тихий, сдавленный голос Драко остановил её.       — Грейнджер. Останься. На минутку.       Он не смотрел на неё — стоя у окна в темном коридоре, Драко задумчиво разглядывал ясное ночное небо.        Его профиль был резко очерчен серебристым лунным светом, льющимся сквозь высокие готические окна.       Гермиона остановилась, повернувшись к Малфою лицом и сделала шаг навстречу.       Тёмный коридор опустел, наполнившись тишиной, которую изредка нарушал скрип доспехов или отдаленный гул голосов преподавателей.       — Почему? — тихо спросил он, наконец взглянув в лицо ведьмы.       В серебристых глазах не было ни злости, ни насмешки. Лишь горькая, усталая ирония, направленная, казалось, на самого себя.       — Объясни мне. Как так вышло, что старый, нелюдимый, язвительный Пожиратель смерти, у которого ни гроша за душой нашёл путь… туда? — Малфой коротко, резко ткнул пальцем в сторону её груди:       — А у меня… у меня не оказалось даже шанса. Ни одного. С самого начала. Что в нём есть такого, чего нет во мне? Неужели, я настолько… отталкивающий?       Он ждал ответа. Честного, без прикрас. Возможно, впервые в жизни, с таким трепетом и волнением.       Грейнджер молчала.       Она не опустила глаза, а смотрела куда-то в пространство между ними и на искусанных, но уже не кровоточащих губах блуждала странная, задумчивая улыбка.       — Ты сам только что ответил на свой вопрос, Драко, — наконец тихо сказала Гермиона.       Драко нахмурился, не понимая.       Грейнджер подняла на него свои карие глаза и в них светилась чистая, спокойная ясность.       —Возможно, именно потому что он — тот, кто он есть. Сложный, нелюдимый, отталкивающий, — она просто пожала плечами, как будто это было самым очевидным объяснением в мире, — и он по какой-то причине смог. И я не знаю ответа на вопрос «почему именно он». Просто… так случилось. Не вопреки всему этому, а, может быть, из-за всего этого. В этом, наверное, и есть вся парадоксальность.       В этот момент луч холодного, чистого лунного света упал из высокого окна прямо на неё.       Он залил Гермиону с головы до ног, превратив растрёпанные каштановые волосы в сияющий ореол, а бледное, уставшее лицо — в лик прекрасного ангела с грустными и мудрыми глазами.       Сердце Малфоя сжалось от внезапной, пронзающей до боли нежности.       Он вздохнул, длинно и тяжело и, отведя глаза от её прекрасного лица, тихо хмыкнул.       — Я подожду, — прошептал Драко и это было больше похоже на признание, сделанное самому себе.       Он медленно, нерешительно, нашёл пальцы девушки и нежно, но крепко сжал в своей ладони.       — Я уверен, что у тебя это пройдёт. Это… всегда проходит.       Драко попытался вложить в свои слова привычную иронию, но в него получилась лишь горькая, юношеская надежда.       Гермиона с тихим, усталым смешком сжала его пальцы в ответ.       — Спасибо тебе. За помощь. Я не ожидала, — голос девушки стал чуть тише:       — И спасибо за то, что оказался не таким, каким я видела тебя раньше.       В серебристых глазах Малфоя, когда он снова взглянул на неё, вспыхнул детский, неподдельный интерес, смешанный с уязвимостью, которую он тут же попытался скрыть.       — А каким? Каким ты меня увидела сейчас?       Она смотрела на него прямо, будто оценивая какое-то время и наконец проговорила:       — Ты… хороший человек, Драко. Готовый помочь. Даже когда в этом нет прямой выгоды для тебя. Даже когда это больно, — Гермиона говорила без пафоса, будто снова проговаривала уже известный факт:       — И с тобой можно дружить. И я готова с тобой дружить.       На его лице, в лунном свете, на миг промелькнуло разочарование.       Яркое, быстрое, как вспышка, и тут же задавленное силой воли.       Малфой нашёл в себе силы улыбнуться — не привычной кривой усмешкой, а настоящей, пусть и печальной, улыбкой.       Он расправил плечи, стараясь вернуть себе хотя бы тень прежней невозмутимости.       — Спасибо, — его голос едва заметно дрогнул и в нём проскользнул привычный сарказм:       — Я, наверное, всегда мечтал просто… дружить со своей первой любовью. Похоже, это то, чего я заслуживаю.       Грейнджер хмыкнула, покачав головой.       Она не стала ничего опровергать или жалеть о том, чему не дано произойти.       Вместо этого ведьма сделала шаг вперёд, приблизившись к Драко вплотную.       Поднявшись на цыпочки, она мягко, по-дружески, поцеловала парня в щеку.       Её губы были прохладными и сухими.       Дыхание Малфоя прервалось.       Он замер и в холодном свете луны было отчётливо видно, как алый румянец заливает его бледные щёки, а рот слегка приоткрывается от неожиданности.       Он был явно не готов к такому повороту. К этой простоте и нежности, лишённой страсти, но от того не менее значимой.       — Спасибо, Драко, — тихо сказала Гермиона, уже отступая: — И доброй ночи.       Она развернулась и пошла прочь по длинному, тёмному коридору и её шаги отдавались тихим эхом от каменных стен.       Ведьма не оглянулась, а Драко остался стоять у окна, всё ещё чувствуя на щеке призрачное прикосновение её губ.       Силуэт Грейнджер растворился в тени, унося с собой одну мечту и оставляя в его распоряжении цель — сложную, взрослую и, совершенно очевидно, более ценную.

***

      Едва переступив порог гостиной Гриффиндора, Гермиона была буквально снесла волной ликования.       Гостиная была переполнена смехом, шутками и откровенно фальшивым пением на разные голоса.       Дин Томас запустил фейерверки в виде львов и теперь они, потряхивая огненными гривами, с рёвом носились под потолком.       Столы ломились от еды и напитков, появившихся, судя по всему, стараниями домовых эльфов, почувствовавших, что худшее позади.       Грейнджер хватали за руки, хлопали по плечам, пытались порывисто обнять и засыпали бесконечными взволнованными вопросами, на которые она не успевала отвечать.       — Говорят, ты с Малфоем в сознание Поттера лазила?! Правда?!       — А Снейп жив? Он правда победил Того-Кого?       — Как там Гарри? Что с ним?       — Правда, что вы оборотней на помощь звали? Они теперь за нас?!       Она пыталась улыбаться, кивала и пыталась отделаться общими фразами:       «Всё не так просто», «Профессор Макгонагалл всё расскажет», «Гарри под присмотром».       Сейчас Грейнджер чувствовала себя бутафорской куклой, из которой на разные голоса звучали заученные реплики.       Улыбка становилась всё более натянутой и челюсть начинала ныть от напряжения.       Шум, который ещё совсем недавно был бы символом победы и облегчения, теперь обрушивался на неё какофонией, от которой звенело в ушах и сжималось горло.       Эти восторженные лица, эта всеобщая радость — всё это существовало в параллельной реальности, где не было места тишине мёртвого моря, дрожи в пальцах Снейпа и горькой усмешке Драко в лунном свете.       Кто-то затянул гимн Хогвартса и толпа подхватила, качаясь в такт словам.       Гермиона стояла среди однокурсников, шевеля губами, но не издавая ни звука.       Она видела лица — сияющие, счастливые, освобождённые и чувствовала себя чудовищно одинокой.       Ведь её победа была иной. Она была тихой, сложной, купленной такой личной ценой, что делиться ею с этой шумной толпой казалось кощунством.       Постепенно, пользуясь всеобщим весельем, Гермиона начала отступать.       Шаг за шагом, отворачиваясь, делая вид, что поправляет одежду или ищет что-то в карманах.       Никто не заметил, как она проскользнула к выходу и даже портрет Толстой Дамы, явно выпившей на радостях лишнюю порцию ликёрчика, не стал препятствовать её бегству.       Тишина в каменных коридорах после грохота гостиной воспринималась, как настоящее благословение и Гермиона прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза, позволив себе просто дышать.       Немного придя в себя, она побрела без цели, просто чтобы двигаться и чувствовать под ногами твёрдый пол, а под пальцами шершавый камень стены.       — Ну, рассказывай, кудрявая…       Знакомый голос прозвучал из ниши у окна и Уизли шагнул из тени.       Он не спрашивал, почему она сбежала.       Просто подошёл и обнял её за плечи, не стесняясь, по-дружески крепко, и это было единственным прикосновением за весь вечер, от которого Гермиона не захотела отстраниться.       — Я успел понять, — продолжил он, и в его шутливом тоне сквозила настоящая забота, — что твоя жизнь стала чертовски разнообразной, пока я за тобой не присматривал.       — Ох, Рон… — вздохнула Гермиона, качая головой и поджимая губы, в которые снова хотелось вцепиться зубами.       — Всё… так сложно.       — Ну, мама говорит, что я умненький! — фыркнул Уизли, покрепче приобнимая подругу и чуть встряхивая её за плечи.       — Давай, выкладывай. Мы дружим не два дня. И, можешь не верить, но мой эмоциональный диапазон, — он сделал паузу, подавив короткий смешок, — стал чуть шире, чем у зубочистки. Так что я попробую тебя понять!       Гермиона взглянула в открытое, честное лицо Рона и его глаза, в которых не было праздного любопытства — только беспокойство за неё. И что-то внутри екнуло от этой простой, братской готовности выслушать.       Грейнджер вымученно рассмеялась — коротко, горько — и начала говорить.       Она говорила тихо, глядя куда-то в темноту коридора.       И рассказывала о странной и парадоксальной связи со Снейпом, которая была одновременно взаимным вызовом, немым пониманием и чем-то большим…для неё так точно…       Рассказала, как это незаметно, под гнетом постоянной опасности переросло во что-то иное.       Что-то, от чего у неё перехватывало дыхание, когда Гермиона видела Северуса раненым и что-то, что заставило, нарушая все правила, лезть в самое пекло, чтобы вытащить его.       Переведя дыхание, Гермиона рассказала и про Драко.       Про неожиданные перемены в характере Малфоя и про его признания, полные горькой иронии над самим собой.       — И я… я похоже, окончательно влюбилась в Мастера Зелий, — подытожила ведьма наконец, и эти тихие слова прозвучали как приговор самой себе, — вот…и все.       Она замолчала, словно исчерпав запас слов и приготовилась к вопросам, возмущению или непониманию…       Словом, Гермиона была морально готова к какой угодно реакции Рона.       Но он молчал.       И не отрываясь смотрел на подругу.       Сейчас лицо Уизли, обычно такое выразительное, было совершенно пустым от изумления.       — Ну, что? — не выдержала Гермиона, заглядывая другу в глаза и голос дрогнул от волнения:       — Ты же хотел услышать. Вот и всё. Вся правда.       Рон медленно, очень медленно, покачал головой.       — Я… — Уизли снова замолчал, проводя рукой по своим рыжим волосам.       Потом посмотрел на неё с новой, взрослой серьёзностью.       — Я…я всегда рядом. При любом раскладе, Герм…       Не было ни осуждения, ни вопросов про Снейпа или Малфоя.       Лишь простое, твёрдое заявление. Констатация факта. Глубокая, братская ответственность и понимание.       И в этой простой фразе было больше понимания и поддержки, чем во всех возможных словах утешения.       Гермиона снова вздохнула, но на этот раз в её вздохе было облегчение. Она молча прижалась к плечу Уизли, обняла поперек груди руками и тихо выдохнула:       — Спасибо…       Они молча стояли в полумраке коридора, по-прежнему обнявшись, но пальцы Рона вдруг начали постукивать по плечу Гермионы.       Грейнджер улыбнулась, узнавая этот жест. Прямо в эту секунду её друг что-то напряженно обдумывал.       Уизли смотрел куда-то в сторону, где в темноте угадывался контур каменной горгульи.       — Знаешь… — начал он и его голос звучал приглушённо, с какой-то новой, незнакомой Гермионе хрипотцой:       — Я тут, пока ты говорила, сообразил кое-что. Насчёт чувств. Будь они к семье, друзьям или… — он всё-таки быстро, почти украдкой, взглянул на неё, — …или к тем, кто нам не безразличен по-особенному… это удивительная, дурацкая штука.       Уизли тяжело вздохнул, и его плечо под её рукой напряглось.       — Ты можешь годами вообще их не замечать. Или делать вид, что не замечаешь. Отшучиваться. Злиться на себя или…вести себя, в общем, как полный и круглый идиот.       Гермиона замерла, слушая. Это был не её старый Рон, который прятал всё за сарказмом или гневом.       Это был уже кто-то совсем другой, кто заглянул внутрь себя и увидел там нечто, отчего стало больно.       — А потом неизбежно приходит момент, — Рон продолжил ещё тише, — который всё расставляет по своим чёртовым полочкам. Жёстко. И ты понимаешь… что был этим идиотом слишком долго. И что, возможно, — голос парня дрогнул и он на мгновение замолчал, с силой сжав челюсти, — что у тебя больше не будет шанса сказать, как сильно…       Уизли не договорил. Не смог или не захотел. Его голос сорвался, затерявшись в горле.       И Гермиона поняла — не умом, а тем самым новым, обострившимся после всего пережитого чутьём, — что сейчас слова не нужны.       Что за всем этим сбивчивым монологом таится целый океан его страха. Не только за неё. За всех.       За Гарри, лежащего в забытьи. За Фреда, Джорджа, Джинни, которая пережила невообразимое.       И за…самого себя, который пытался быть опорой, когда сам едва стоял на ногах.       Она просто еще крепче сжала его в своих объятиях он ответил тем же — сжал её так сильно, что у девушки на мгновение перехватило дыхание.       И Грейнджер почувствовала, как дрожит его спина и как учащённо бьётся сердце где-то рядом.       — Рон, я надеюсь, что с ними всё будет хорошо. Правда, надеюсь. Со всеми ними. Она всегда знала, что Рон любит свою семью до исступления. Но эта тихая, отчаянная боль, этот страх потерять кого-то из них был гораздо глубже, чем Гермиона могла предположить.       Она думала, что знает друга целиком, а он снова удивил её этой внезапной, взрослой, невыносимой глубиной.       Грудная клетка Уизли содрогнулась в беззвучном, подавленном рыдании.       Тихие, горькие спазмы, которые он безуспешно пытался сдержать, закусив губу.       И сердце Гермионы сейчас готово было разорваться от сочувствия.       Она прижалась к Рону ещё сильнее, будто стараясь забрать часть его боли себе.       И в этот самый момент, пока она держала в объятиях своего плачущего лучшего друга, в её мозгу щёлкнуло, а пальцы свободной руки сжали сквозь ткань маленький фиал…       Вспышка осознания среди эмоционального хаоса.       Омут Памяти.       Ей нужен Омут Памяти. И как можно скорее…