Часть 67

      Гермиона проводила Рона до портрета Полной Дамы, где он, ещё раз сжав её руку и коротко клюнув сухими губами в щёку, с тяжёлым вздохом исчез в открывшемся проходе.       Она не стала следовать за ним. Вместо этого, не обращая внимания на сонное бормотание портрета о комендантском часе и правилах, Грейнджер развернулась на каблуках и почти побежала вниз по ступенькам.       Каменные лестницы, обычно послушные, сегодня казались коварными и медлительными, меняя направление и устремлялись вверх именно тогда, когда ей нужно было вниз.       Ведьма шипела от нетерпения, перепрыгивая через две ступеньки и неловко поскальзываясь на гладком мраморе.       Мысль о срочной необходимости получить доступ к Омуту Памяти сейчас огнем горела в мозгу.       Ей нужна была неоспоримая правда, запечатанная в серебристых нитях воспоминаний Северуса.       Что он хотел ей сказать? О чем она должна была узнать в случае, если… его не станет?       Гермиона поджала губы, подобно маленькому вихрю пролетая по пустым коридорам школы.       Ей срочно нужна Минерва и она знала, где её искать.       Оставить Снейпа и Поттера без присмотра в таком состоянии и.о. директора не могла. Без сомнения, она в Больничном крыле.       Стараясь выровнять дыхание после быстрого бега, Грейнджер с усилием приоткрыла тяжелую дверь лазарета и, стараясь не создавать много шума, проскользнула внутрь.       Сумеречная, звенящая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением магических инструментов окутала Гермиону, а в нос ударил терпкий запах дезинфицирующего отвара для мытья полов.       Приглушенный свет исходил лишь от нескольких ночных ламп да от двух огромных, мерцающих полусфер целительных чар, раскинутых над койками Гарри и Северуса в дальнем конце зала.       А за столом мадам Помфри, заваленного склянками и свитками, в слабом круге света от дежурной лампы, сидели две женщины.       Минерва Макгонагалл и мадам Помфри, с удивительным достоинством и неторопливостью, пили чай из тонких фарфоровых чашек.       Этот мирная сцена посреди ночного лазарета, хранящего двух самых важных пациентов в жизни Гермионы, была одновременно успокаивающей и сюрреалистичной.       Минерва и Поппи переговаривались тихими, усталыми голосами и их шепот был единственным звуком, нарушающим сонную тишину Больничного крыла, помимо гула магических инструментов.       — Мисс Грейнджер?       Голос Минервы, деловитый и чёткий, пронзил тишину, прервав наблюдения Гермионы.       Профессор повернула голову, внимательно и настороженно посмотрев на девушку и вопросительно изогнула тонкую бровь:       — Что-то случилось?       Гермиона вздрогнула, но не отступила. Сделав глубокий вдох, она выпрямила плечи и решительно шагнула из тени в круг света.       — Мадам Помфри, профессор Макгонагалл, — голос ведьмы звучал негромко, но твёрдо, без тени неуверенности.       Она подошла к столу почти вплотную и прямо посмотрела в глаза Минерве:        — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час. Но мне необходимо срочное разрешение. Мне нужно воспользоваться Омутом Памяти.       Тишина, последовавшая за её словами, стала ещё глубже.       Мадам Помфри перестала помешивать ложечкой крепкий чай и бросила вопросительный взгляд на Макгонагалл.       Минерва медленно, очень медленно, поставила свою чашку на блюдце и глубоко вздохнула, устало прикрыв глаза.       — Мисс Грейнджер, — медленно проговорила профессор, покручивая изящными пальцами чашку на блюдце:       — Вы пережили поистине адский день, участвовали в битве, проникали в чужие сознания, что само по себе является чудовищной нагрузкой… и теперь, вместо того чтобы отдыхать, вы требуете доступ к одному из самых опасных магических артефактов? Неужели, ваш вопрос не может подождать до утра?       — К сожалению нет, профессор, — мягко проговорила Гермиона, не опуская глаз: — Мне необходимо выяснить кое что. Чрезвычайно личное. И мне необходим Омут.       — Моя дорогая, — мягко, но решительно вступила в разговор мадам Помфри: — Сегодня ты и так сделала достаточно…я бы не рекомендовала тебе так напрягаться. Ментальные путешествия истощают магию…       — Благодарю вас за заботу, — улыбнулась Гермиона и в её голосе впервые прозвучала усталая дрожь:       — Но я должна разобраться в том…– ведьма запнулась, подбирая слова, но после короткой паузы, все-таки продолжила, — что заботит меня больше всего. А для этого мне нужен Омут.       Минерва изучала лицо Гермионы долгим, пронизывающим взглядом и видела перед собой уставшую, измождённую, резко повзрослевшую девчонку, балансирующую на самом краю эмоциональной пропасти.       — Доступ к такому опасному артефакту, как Омут может дать только действующий министр магии в случае крайней государственной необходимости. Я не могу просто…       — Профессор Макгонагалл… Минерва, — быстро, почти отчаянно, перебила Гермиона.       Она знала, что переходит границы, но отступать было нельзя:       — Кингсли Бруствер — член Ордена, как и мы с вами. Не думаю, что он будет против….я никогда и ни о чем не просила для себя. Сделайте единственное исключение, прошу.       Гермиона умолкла, тяжело дыша и не спуская с Макгонагалл умоляющего взгляда.       — Вы не понимаете, мисс Грейнджер, — тихо начала Макгонагалл, качая головой, — погружение в Омут …ведь вы и так на пределе.       — Я все понимаю, — просто сказала девушка, пожав плечами, — но иного выхода у меня нет. Я не могу жить в догадках. Не сейчас.       Минерва тяжело вздохнула и бросила быстрый взгляд на мадам Помфри, которая почти незаметно пожала плечами, как бы говоря: «Твоё решение».       — Чёрт побери, — неожиданно выругалась Минерва, махнув рукой, будто отмахнувшись от собственных мыслей: — Ладно. Идёмте.       Гермиона едва не потеряла дар речи от неожиданности, часто заморгав:       — Профессор?!       — Вы либо получите свои ответы, либо, судя по всему, сойдёте с ума от неизвестности, а терять лучшую и любимую ученицу не входит в мои планы, — отрезала Макгонагалл, решительно поднимаясь на ноги и бросая на девушку проницательный взгляд поверх очков:       — Я проведу вас, дам доступ и прослежу, чтобы вы наконец-то вернулись в свою гостиную и не выходили оттуда до завтрашнего полудня. Мадам Помфри, моя помощь больше не требуется?       Целительница окинула внимательным взглядом полусферы исцеляющих чар, мерцающие ровным светом и покачала головой:       — Я справлюсь. Спасибо, Минерва.       Попрощавшись с мадам Помфри, Гермиона устремилась за Макгонагалл, едва поспевая за своим профессором.       Вдруг замок содрогнулись от слишком знакомого тихого, низкочастотного гула, больше ощущаемого костями, чем ушами.       Затем по стенам, словно кровь по венам, пробежали багровые всполохи света.       Это сработали сигнальные чары, наскоро восстановленные преподавателями после прорыва купола.       Кто-то пытался прорваться на территорию Хогвартса.       Снова.       Минерва замерла на месте, как гончая, уловившая запах крови и её лицо стало жестким и напряженным.       Она бросил быстрый, красноречивый взгляд на мадам Помфри, которая уже вскакивала с места и тянулась к своей палочке.       Затем взгляд профессора упал на Гермиону и она нахмурилась, быстро прикидываясь свои дальнейшие действия.       Поднять тревогу, собрать успевших разойтись по своим комнатам преподавателей и старшекурсников, организовать оборону — на это нужно время и тратить его на сопровождение ученицы в кабинет Дамблдора теперь было непозволительной роскошью.       — По-видимому, — голос Макгонагалл прозвучал резко и чётко, — вам придётся проделать путь в одиночку, мисс Грейнджер. И вернуться, как можно быстрее.       Минерва сжала плечи Гермионы в своих ладонях, заставив девушку встретиться с ней взглядом.       — Я надеюсь на вашу сознательность и порядочность так же, как вы надеетесь на получение своих ответов. Ничего не трогайте в кабинете Дамблдора. Абсолютно ничего, кроме Омута. Он находится в небольшой нише за директорским креслом. Чтобы войти, скажете грифону: «Лимонный щербет». И…       В зеленых глазах Макгонагалл мелькнуло что-то похожее на материнскую нежность и она добавила, чуть сильнее сжав плечи девушки, прежде чем отпустить:       — Желаю вам найти то, что ищете. А теперь бегите. И да помогут вам боги, при любом исходе.       Не было времени на благодарности или вопросы.       Они выскочили из Больничного крыла почти одновременно.       На перекрёстке двух длинных коридоров их пути разошлись.       Минерва, не оглядываясь, быстрым, решительным шагом, почти бегом, устремилась в сторону Главного входа и клетчатая накидка развевалась за ней как боевое знамя.       Гермиона же, сердце которой колотилось где-то в горле, метнулась к узкой винтовой лестнице, что вела вниз, в сердце замка, к кабинету, где её ждали ответы на самые важные вопросы.

***

      Гермиона закрыла за собой тяжёлую дверь директорского кабинета, прислонившись к ней спиной и окинула взглядом знакомое, но теперь казавшееся чужим, пространство.       Стены были увешаны похрапывающими в полумраке портретами бывших директоров.       Серебряные приборы на столешницах безмолвно вращались и тикали, измеряя неизвестные величины.       В углу стоял сухой куст остролиста, на котором когда-то восседал феникс Фоукс — после гибели Дамблдора легендарная птица, как говорили, навсегда покинула Хогвартс и его насест теперь пустовал.       Взгляд Гермионы медленно обратился в угол комнаты, где за массивным резным креслом, в небольшой нише таинственно мерцал голубовато-холодным, притягательным светом Омут Памяти.       Она глубоко, с усилием вдохнула воздух, словно перед прыжком в ледяную воду и, набравшись решимости, зашагала вперёд, на ходу вытаскивая из внутреннего кармана джинс маленькую склянку.       В ней, как живое серебро или ртуть, переливались и струились тонкие нити воспоминаний Северуса.       У края чаши Гермиона замерла.       Пальцы дрожали, когда она откупорила флакон.       Серебристая субстанция в склянке, будто почувствовав родственную стихию, сама выскользнула наружу и упала на неподвижную гладь Омута.       Поверхность взволновалась, пошли круги и холодный свет стал ярче.       Не дав себе времени передумать, Грейнджер уперлась ладонями в холодный камень краёв чаши и погрузила лицо в серебристую гладь.       Мир уже привычно перевернулся, исходя рябью.

***

      Она не падала. Она будто растворялась в потоке.       И этот поток был ею. Точнее, Гермиона была его центром, осью, вокруг которой вращалась вселенная чьих-то воспоминаний.       Сначала — мелькание, калейдоскоп первых впечатлений.       Ощущение скучающего, острого раздражения.       Голос в памяти, низкий и язвительный:       «Опять вы, мисс Грин-гхм-Грейнджер! Неужели в библиотеке закончились книги для зубрёжки и вы притащились в подземелья?»       Вспышка.       Она — первокурсница, с горящими от возмущения глазами, спорящая о логике данного им задания.       И настойчивость девчонки кажется ему невыносимой, назойливой, детской…       Ну, просто невыносимая всезнайка!       Затем оттенки воспоминаний меняются.       Появляется искра интереса, быстрая, как укол.       Северус наблюдает, как она, уже на третьем курсе, с упрямым видом исправляет ошибку в сложном зелье, на которую он лишь намекнул.       Внутренний голос, чуть менее саркастичный:       «Хм. Внимательна. Не просто заучивает, но и… понимает».       А вот он удивляется её стойкости.       После нападения Люпина в обличье оборотня, Гермиона бледная, как полотно, отказывается покинуть больничное крыло, пока не убедится, что все её друзья в порядке.       В его памяти — мимолётное, почти невольное уважение, тут же задавленное привычной маской безразличия.       Подумаешь! Ничего особенного!       Уважение к её жажде знаний перерастает в нечто большее, когда он застаёт девчонку в библиотеке не за выполнением заданий, а потому что её «просто интересует теория пространственных искажений».       Незаметно для него самого начинаются странные, обременяющие метания.       И они…смущают Северуса.       Вот Грейнджер проходит по коридору, смеясь с Поттером и Уизли.       В памяти Снейпа вспыхивает короткая, беспричинная вспышка досады.       Он становится с ней резче, язвительнее, чем когда-либо.       На уроках его критика в адрес гриффиндорки приобретает личную, колючую окраску.       «Вы слишком полагаетесь на теорию, мисс Грейнджер. Магия не живёт в книгах. Она живёт здесь».       И Северус медленно стучит пальцем по своей груди, полной противоречий, которых он и сам не понимает.       Он злится на девчонку за то, что она заставляет его чувствовать это непонятное раздражение, эту необъяснимую тягу.       Святочный бал…       Воспоминание обрушивается на Гермиону с ослепительной силой.       Она видит саму себя его глазами, в момент, когда спускается по лестнице в пастельно-розовом платье, с убранными в элегантную причёску кудрями.       Это ощущается, как удар под ребра такой силы, что перехватывает дыхание.       Он поражён. Ошеломлён.       В мыслях Северуса на секунду воцаряется чистая, незамутнённая тишина, а затем его затапливает волна чего-то горького и острого.       И когда появляется Крам, берущий её под руку, Зельевар до хруста сжимает кулаки в карманах мантии, а всё его существо заполняет свинцовая тяжесть…       Снейп не называет это ревностью. Он даже не допускает такой мысли.       Лишь убеждает себя, что это презрение к показной мишуре, раздражение на общую глупость и помпезность вечера.       Но взгляд чёрных глаз снова и снова возвращается к розовому пятну в толпе.       После бала внутренняя борьба становится невыносимой.       Гермиона улыбается, когда видит момент, где Северус признаётся себе, сначала нехотя, в том, что гриффиндорка ему «совершенно определенно небезразлична».       Не как ученица, а как… чрезвычайно удивительное явление. Как восход солнца, например…       Постепенно, «небезразлична» трансформируется в «симпатична».       И эта трансформация ещё больше пугает его.       Северус пытается заглушить её усиленной строгостью, почти жестокостью на уроках.       Но в его воспоминаниях, которые видит Гермиона, теперь чётко видны иные детали: как его взгляд мгновенно находит пушистую макушку в Большом зале, как незаметно проверяет, цела ли она после очередной стычки с Малфоем, как он запоминает её аргументы в споре, чтобы позже, наедине с собой, более внимательно обдумать их и тайком усмехнуться, оценив по достоинству.       И наконец, прорывается осознание, от которого сердце девушки сжимается.       Это не громкое признание, а лишь тихий, ночный монолог с самим собой, когда Зельевар лежит в холодной постели, уставившись в стену замершим от внезапного осознания взглядом.       Кристально чётко и от этого ему ещё страшнее:       «Она незаменима»       Не «полезна» или«талантлива».       Незаменима.       Как воздух.       Как тишина после долгого шума.       Как единственный источник смысла в бесконечной игре, которую он ведёт.       И в этом слове — вся обречённая преданность, вся тайная нежность и весь ужас от понимания, что эта слабость может стать оружием против него самого.

***

      Гермиона вырвалась из Омута с резким, хриплым вдохом, будто действительно тонула.       Отпрянув от чаши, она больно ударилась лопатками о высокую спинку директорского кресла и слёзы, неконтролируемые, горячие и солёные, потекли по щекам двумя непрерывными потоками, смешиваясь с остатками серебристой субстанции на лице.       Грейнджер засмеялась сквозь плач — коротким, сдавленным, немного истерическим смехом, вспоминая его комичное, скрытое раздражение самоуверенностью юной гриффиндорки.       И да. Она запоздало злилась на Северуса, сжимая кулаки, проживая заново каждый его колкий, несправедливый комментарий, понимая теперь, что стояло за ним.       Смущалась, чувствуя жар на щеках при воспоминании его взгляда, которым он смотрел на неё на балу.       И снова рыдала.       От щемящего, невероятного облегчения.       От осознания, что её самые безумные, самые тайные надежды — не выдумка.       Что её робкие, сложные, а теперь пугающие своей силой чувства… были взаимны.