Часть 3. Леди похитительница Тессеракта

      Дверь в комнату была приоткрыта, и мать вошла, не врываясь, но с тем нетерпеливым упоением, с каким вступают во владения долгожданным пространством, где давно пора навести свой порядок. На пороге стояла Алина, волосы взъерошены, глаза большие, как у напуганного зверя. В комнате пахло пылью и старым ароматом чая, на полу валялись те же читаные до дыр комиксы и стопка распечатанных фанфиков. На стене напротив кровати висел большой холст с лицом Тома Хиддлстона в образе Локи. Строгая, но величественная рама, словно покрытая сетью морщин времени, хранила в себе трещины, проступающие сквозь потрескавшийся лак.       — Мама! Что ты делаешь?! — выкрикнула недовольная дочь, у которой голос дрожал от неожиданности и испуга.       Мать не отрывала рук от рамы, в её движениях не было злости, не было намеренного решения обидеть свою дочь, скорее это была утомлённая решимость. Она сняла портрет аккуратно, словно сворачивая с пьедестала последнее доказательство капризного ритуала.       — Зайка, у тебя тут бардак, — сказала она ровно, почти без интонации, но с усталостью. — Ты ведь понимаешь, что так нельзя жить. Тебе уже идёт двадцатый год, у тебя своя жизнь должна быть, любимая работа, отношения. Нельзя вечно плакать и прятаться за… постерами.       Девушка шагнула вперёд, ладони сжались в кулаки.       — Никто мне не нужен. Я не хочу… он… Он… понимает меня!       Мать вздохнула. В её глазах промелькнуло не только раздражение, но и какая‑то растерянность.       — Он актёр, дочь моя. Он не знает о твоём существовании. Я понимаю, что тебе тяжело, но это… не выход. Люди вокруг тебя беспокоятся. Соседи говорили, что ты всё время сидишь дома. Я записала тебя на приём к психологу — на завтра, в полдень. Ты не одна, давай попробуем поговорить с профессионалом, например.       Слово «психолог» ударил по девушке, как холодный ветер в тёплую летнюю погоду. Где-то в животе заволновалась старая боль: недопонимание, стыд и страх выглядеть смешной. Она шагнула ближе, попыталась вырвать рамку, но мать инстинктивно подняла её выше.       — Зачем трогаешь портрет Локи? — голос уже был не только истеричным, он уже скрывал обиду. — Это моё. Это не просто картинка…       Мать сжала рамку и на мгновение закрыла глаза. В её лице отразилась борьба между дочерней любовью и материнской обязанностью.       — Мама тебя любит… Но нельзя жить в фантазиях так, чтобы забывать о реальном мире. Я хочу, чтобы ты снова могла выйти на улицу без страха, чтобы у тебя были друзья, работа — простые вещи, которые дают опору. Я не хочу тебя лишать удовольствий, но это должно быть частью жизни, а не её заменой.       Девушка услышала знакомые слова, такие как «опора», «работа», «друзья», которые были для неё словно приговор. Сердце сжалось. Она подошла вплотную, дыхание стало прерывистым.       — Ты не понимаешь, мама! Он меня понимает. Он меня не обманывает! Ты… Ты никогда меня не понимала! Ты говоришь, как будто всё просто выбросить и перестать мечтать, снова окунуться в этот жестокий мир?! Но я не хочу этого!       Мать опустила рамку, но не вернула её на прежнее место. В комнате повисла пауза, в которой слышалось только тихое урчание радиатора и далёкие звуки лифта, доносившиеся из открытого окна. Мать гладила рамку ладонью, как будто пыталась найти в её поверхности нечто, что прояснит ситуацию.       — Может, стоит попробовать говорить о том, что тебе нравится в этих историях? — сказала она наконец мягко. — Мне не хочется быть врагом твоих увлечений. Но я боюсь, что ты теряешь контакты с реальностью. Давай начнём с малого — уборки и приёма у психолога. А потом посмотрим.       Дочь почувствовала, как в груди растёт жар обиды. Её голос был резким и маленьким одновременно.       — Не указывай мне, как жить. Я люблю Локи — и мне это не мешает. Ни тебе, ни кому-либо ещё не надо решать за меня. И борщ варить не буду. Сама вари его!       Она повернулась и захлопнула дверь так, что стекло в рамке дрогнуло. В комнате опустилась тишина. Там, где ещё минуту назад висел постер, осталась пустая стена. Темноволосая прислонилась к двери, держа ладонь на холодной ручке, и на мгновение ей стало тревожно и одиноко.       Сев на кровать, она провела пальцами по глазам, вытирая слёзы. В отражении зеркала было тугое и подтянутое лицо, опухшие от слёз глаза, волосы, укутанные сомнениями. «Не слушай её», — прошептала она себе, и в этих словах бурлило не только упрямство, но и защитный жест. Попытка удержать то, что давало ей утешение долгими ночами.       Она подошла к столу, включила ноутбук. Экран окутал лицо голубоватым светом. Рядом — пустая кружка с остывшим чаем, блокнот с пометками и распечатки сцен, которые так и не свершились. Пальцы на мгновение зависли над клавишами, а потом начали танцевать. Слова шли легко, как будто были накоплены годами негромких разговоров с вымышленным собеседником. Строча свой фанфик, Алина чувствовала: это её пространство, её язык. Может, это и не заменит реального мира, но прямо сейчас помогало ей встать и дышать снова. Она писала про Локи, который, наконец, обретал покой, и в этом маленьком акте созидания было больше реальности, чем в криках на пороге.

***

      И почему, как назло, в памяти всплыло именно это воспоминание? Возможно, потому, что в этот самый момент я, словно трепетная бабочка, пойманная в энтомологическую коллекцию, была прижата к стеллажам. Передо мною Асгардский небожитель, словно играючи, опирался одной рукой о тёмную кромку стеллажа. Его локоть, уверенно впиваясь в дерево, казался продолжением самой природы, в мгновение ока покорённой его величавой позой. Тень, сотканная из тонких нитей света и сумрака, трепетно скользила по корешкам древних томов. В другой руке бог держал книгу, дразняще выставляя её перед девушкой, но не давая легко завладеть сокровищем. Ладонь, едва заметно повёрнутая, держала том на кончиках пальцев, словно предлагая символ власти над самим желанием. В этом жесте читалась не только неспешность и уверенность, но и некая божественная снисходительность.       Мир вокруг стал приглушённым звуком, отчего его голос обрёл туманную, почти нереальную чёткость.       — Интересная обложка, — проговорил он мягко, словно предлагал выбор, в котором выбора не было. — Или вам просто нравится быть рядом с запрещённым?       Я широко распахнула глаза, понимая под «запрещённым» Тессеракт, впитывающий силу камня пространства и его самого. Мне удалось выкрасть этот артефакт пару дней назад. Он растянул слово «запрещённым» так, будто пробовал его на вкус. Затем медленно протянул книгу ещё на пару сантиметров, поддерживая позицию, где я почти могла дотянуться, но не вполне. Я переводила взгляд с тёмной безнадписной обложки на его лицо. Улыбка, которая расползалась по его губам, была ровной и прохладной, она не искренняя, а тщательно вычерченная, готовая, чтобы её показывать, в ней прячется нож. От такой улыбки я всегда сходила с ума, грезила научиться улыбаться так же, чтобы окружающие меня люди никогда не могли понять, что я чувствую, чтобы они заместо моих слёз видели именно её.       Внутри всё сжалось от паники. Что ответил бы сам Локи, если бы оказался на моём месте? Мои «недолгие», как казалось мне, размышления дали небесному божеству пищу для его размышления.       Моя грудь превратилась в море, и оно сейчас штормило с такой силой, что можно было слышать его издалека. Его рука по-прежнему опиралась на стеллаж — неподвижная колонна, от которой исходила угроза спокойствия. Он смотрел на меня так, будто рассматривал редкий экспонат на витрине, с уважением, но с явным планом на то, как им распорядиться.       Локи не переставал улыбаться. Его улыбка — лёгкая, как лезвие, выглядела почти безобидно для тех, кто его не знает, если, конечно, не присматриваться к глазам, где плясали искорки любопытства и странного одобрения. Внутри него, казалось, кипело любопытство не хуже моего. Он нравственно наслаждался актом разгадывания. Бог хитрости был одновременно и вопросом, и ответом, и, что хуже, правителем над всем, что намечается…       — Интересно, — сказал мужчина, и его голос шёл как шелест страниц, — как такая хрупкая птица умудрилась унести то, что прячется под самым носом Ужасного Одина?       Я почувствовала, как ладони внезапно вспотели. Сердце забилось ритмом барабана в ходе игры на нём. Я знала, что даже мелкая небрежность выдаст, знала, что он уловит каждую ложь так же легко, как ловит резонанс в камне. И всё же внутреннее упрямство тянуло меня не лгать о том, чего не было. Но признание — это капитуляция перед тем, кто держит власть, в данный момент она была у него.       Он чуть повернул книгу, позволяя свету от высоких окон ложиться на её корешок, в это время свет работал на него. Затем, будто не по существу, он заглянул мне в лицо так близко, что я ощутила тепло его дыхания, и в этом тепле была опасная уверенность.       — Вы бывали хитрее, чем кажется, — проговорил он негромко. — Или у вас были помощники? Любопытно наблюдать, как люди выигрывают по инерции в делах, где ставка целая вселенная.       Его слова не просьба, а эксперимент. Он начал проверять меня не силой, а вниманием, задавал вопросы, чей ответ должен был вывести меня из равновесия. Он подбирал фразы, как ловец подходит к животному, чтобы понять, с какой дистанции то среагирует.       Я сжала руку в кулак, стараясь удержать дыхание равномерным. Мозг рассуждал трезво, нельзя дать ему знать. Но тело предательски дало себя раскрыть — плечи дрогнули, глаза ненадолго опустились к внутренней стороне плаща. Малейшее движение, и оно могло всё раскрыть. Локи заметил это раньше, чем я успела понять сама.       Он наклонился чуть ближе, и в этом движении было столько уверенности, будто младший наследник трона уже прочитал ответ, но хотел добиться последнего — искреннего признания. Его взгляд скользнул по моим рукам, по линии кармана, по тусклому отливающемуся подкладочному шву. Я почувствовала, как кровь скользнула к горлу.       — Пожалуйста, — произнёс он мягко, — Леди, покажите мне ваши ладони.       Это было не требование гвардейца, не приказ в коридорах дворца, это было приглашение, от которого невозможно было отказаться без демонстрации страха. Я знала, если протяну руку, он увидит всё: следы от холодного металла, крошечные отпечатки, которые выдавали бы недавнюю работу с артефактом. Если не подчиниться, он применит тонкие средства, чтобы узнать сам. Вариантов не оставалось.       Я выдохнула и вынула ладони из-под плаща. Они дрожали, тем самым предавая меня. Между костяшками пальцев мерцнуло что-то, едва заметный отблеск синего, как перед вспышкой молнии. Время будто замерло, мир стал уменьшенным до этого маленького, предательски дёргающегося отблеска.       Локи — это мастер тихой победы, но он не спешил. Его лицо перестроилось, удовлетворение тихой радости, которую испытывали охотники, когда добыча сама входила в сеть. Через некоторое время он проговорил:       — Ваша книжка… — небесный человек вложил книгу, как будто бережно пересчитывал монету. Ухмылка стала шире. — Вы проиграли, — произнёс он тихо. — Но как великолепно вы играли…       Затем он отступил, развернулся и, не оглядываясь, добавил ровно так, будто это был конец истории:       — Мы ещё увидимся, Леди, похитительница Тессеракта.       И ушёл. В библиотеке остались только книжные тома и ощущение, что я только что проиграла?!       Я рухнула на колени, задыхаясь не слезами — воздухом. Как такое возможно?! Бесчисленные часы труда, оттачивания маски бесстрастия и уверенности… Как? Почему я дрогнула? Куда подевалась вся моя выдержка? Это ведь простое стечение обстоятельств, да?.. Голову сдавило тисками отчаянного непонимания. Я знала, что Локи — гениальный кукловод чужих чувств, что в его власти подчинять сознание, и предвидела его интерес к тому, как существо, подобное мне, смогло похитить артефакт. Я готовилась к этому, но… Как он это сделал? Я выполнила все его требования, показала руки… Чёрт побери! Твою мать, я проиграла!

***

      Комната утопала в царственном полумраке, где золото и металл мерцали призрачным светом, словно в колдовском сне. Тяжёлые ткани стен, прошитые багряными отблесками факелов, напоминали древние руны. В углу, словно страж, стояла дубовая тумба, увенчанная серебряной посудой, а рядом в причудливом беспорядке покоился сундук, полный лент и диковинных перьев. В самом сердце комнаты, за низким столиком, восседала она, знатная дева Асгарда, высокая и статная, подобно колонне дворца, но с изяществом, способным пленить взгляд. Её волосы, цвета воронова крыла, были заплетены в косы, сложные, как паутина. Алые губы, холодные, как дыхание зимнего ветра, и глаза, умевшие любить себя с той же безжалостной остротой, с какой они судили других.       Перед ней высилось зеркало в оправе из чернёного серебра, словно окно в иное измерение. Лёгким движением, словно лаская, она коснулась отполированной поверхности, и отражение ответило ей с выверенной грацией. Изящный изгиб шеи, плавные линии плеч, драпировки платья, собранные золотой булавкой в форме зловещего ворона. Она склонилась ближе, вглядываясь в своё отражение, словно стремясь убедиться, что её облик по-прежнему выполняет свою роль, роль оружия, обмана, пленительного обещания. В зеркальной глади смешались реальность и тщательно выстроенный образ, который она берегла как зеницу ока.       Дверь неслышно приоткрылась, и в комнату, робко ступая, вошла служанка. В руках она держала сложенное полотенце, а на ногах красовались тонкие башмачки, едва слышно шуршавшие по каменному полу. Лицо её было бледным, а глаза покорно опущены, словно она несла весть, тяжёлую и нежеланную.       — Госпожа… — прошептала она едва слышно. — Его величество Один жаждет вас видеть.       Слова прозвучали, как одинокий похоронный колокол, точные, холодные, и мгновенно растворились в звенящей тишине. Знатная дама не шелохнулась. Она позволила себе медленное, почти театральное движение, повернувшись к зеркалу, чтобы сначала увидеть собственную реакцию. В отражении её губы дрогнули в улыбке, в которой не было ни тени радости, лишь предвкушение надвигающихся последствий.       — Я скоро буду, — ответила она спокойно, и голос её был подобен шёлку, натянутому на стальную струну.       На лице служанки промелькнула тень облегчения, как проблеск солнца сквозь мрачные тучи. Она поспешно кивнула и, оставив за собой лёгкий аромат мыла и едва уловимый флёр надежды, бесшумно исчезла за дверью.       Словно по мановению волшебной палочки, всякая мягкость отступила, обнажив лишь отточенную леденящую красоту. Она вновь взглянула в зеркало, и улыбка, предназначенная уже не для служанки, а для самой себя, стала острее, подобно лезвию клинка.       Мысль пронзила её сознание. Один явится с ожиданиями, с коронами и ветхими клятвами. Ему нужна роль, спектакль, покорность. Но она знала, за какие нити дёргать, чтобы разыграть сцену по собственному сценарию. Под зеркалом тихо лязгнула булавка. Она небрежно поправила прядь волос, словно прижимая к сердцу невидимую иглу коварных планов. В её глазах полыхнул не огонь нежности, а ледяной блеск расчётливости.       В этой улыбке не осталось места ни для сострадания, ни для жалости. Её красота была одновременно и щитом, и клинком, пленяя тех, кто смотрел, и безжалостно раня тех, кто осмеливался верить. Она давно привыкла играть роль злодейки, не потому, что отвергнута судьбой, а потому, что постигла простую истину: власть сладка, как никогда, когда она улыбается последней.       Факелы затрепетали, и в зеркале отразилось не только её лицо, но и тёмное обещание грядущего. Сцена была готова. Владыка богов, король Асгарда, ещё не вошёл, но для неё уже звучали незримые аплодисменты в голове, в костях, в холодном наслаждении от предстоящей игры.       Асгардка поднялась и направилась к Одину, и каждый, кто видел её в коридоре, замирал в удивлении, провожая шёпотом. Эти перешёптывания не раздражали девушку, а, напротив, тешили самолюбие.       «Смотрите! Смотрите! Это она! Та самая! Её не видели целый месяц!» — гудело вокруг неё несмолкаемое эхо.       Асгардка не удостаивала их взглядом, грациозно скользя сквозь толпу, как ледяной ветер сквозь листву. Каждый её шаг, каждый жест излучали уверенность, словно она не просто шла по дворцу, а парила над ним, презирая людскую суету.       Её появление было словно вспышка молнии в ясном небе. После долгого затворничества она будто переродилась, став ещё более неприступной и притягательной. В каждом взгляде читалось: её сердце — неприступная крепость, а душа — лабиринт, в котором легко заблудиться даже самым искушённым. Коридоры казались ей сценой, а перешёптывающиеся придворные — лишь декорациями, подготавливающими её триумфальный выход.       У покоев Одина её встретили стражи в позолоченных доспехах, неподвижные, словно высеченные из мрамора. Их шлемы отбрасывали на пол чёрные клинья тени. Они раздвинулись, и она, не дрогнув, вступила в зал. Влажный запах воска и железа, тихое потрескивание фитилей — всё это сжимало грудь, но асгардка шагала вперёд, как будто шла по заранее вычерченному маршруту.       На троне, вырубленном в грубом камне, сидел Один — Всеотец. Один глаз его был холоден и остёр, словно бурав: он пронзал помещение, отбирая у войск смелость и проникая в самые спрятанные мысли. За спиной трона в серебристой тени стояла Фригга. Она была тихой, но её присутствие смягчало железную суровость зала. Рядом, немного ниже трона, стоял Тор. Молодая, кипящая сила. Его кулак сжимался, губы сжаты. Локи, опираясь на колонну, гримасничал полуулыбкой, как будто уже знал развязку предстоящего спектакля.       Слева и справа — тени друзей и воинов: Леди Сиф стойко контролировала каждую мышцу лица, готовая в любой миг броситься вперёд; Фандрал держал осанку рыцаря и легко скрестил руки, его глаза искрились театральным любопытством; Вольштагг — широкий, словно каменная глыба, тяжело дышал и казался готовым раздавить любого, кто осмелится зазевать; Хогун стоял, как скала ветра, мрачный, сосредоточенный, без лишних слов. Весь зал натянулся, как тетива. Ждут выстрела.       Она преклонила колено в учтивом поклоне, но в её взгляде не было ни смирения, ни сожаления. Там присутствовал холод расчёта, как у хищницы, которая изучает шаги жертвы, прежде чем броситься. В рукаве что-то тяжело лежало, не просто амулет, а обещание. Она знала, что Один требовал повиновения, но её козырь был другой.       Всеотец прорычал, его голос ударил по камню:       — Я дал тебе шанс стать частью Асгарда, его мечом и щитом. И что я вижу? Ты пренебрегаешь моими приказами!       Девушка, похожая на жрицу, подняла голову медленно, так, чтобы каждый в зале мог уловить её уверенность. Голос был ровен и звучал не покорно, а с вызовом:       — Ваши слова справедливы, Всеотец. Я не скрывалась ради мелочного упрямства. Я отошла, чтобы стать не тем, кем вы меня считали, а тем, кого вы могли бы желать рядом с Тором в час испытания.       Фригга не сводила с неё глаз, в их глубине танцевала тревога матери и королевы. Локи непонятно почему хмыкнул, Тор напрягся, ощутив предательство, как личный укол. Фандрал слегка поднял бровь, Вольштагг скрипнул зубами, а Хогун и Сиф остались наготове, но молчали.       — Почему ты пряталась? — отрезал Тор. — Почему не пришла ко мне? Почему оставила нас в неведении?       Девушка сделала шаг ближе, и голос её стал теплее, словно весенняя погода.       — Я долго думала и поняла, что недостойна служить Богу грома, — начала она, и слова её упали в зале мягко, будто покрытые пухом. Мышцы лица расслабились в заранее подготовленной полуулыбке. Она опустила взгляд, затем по чуть‑чуть подняла его к Одину. Глаза наполнились мнимой покорностью, ресницы бросали тень, а в уголках губ пробился тот самый тонкий трепет, что должен был выглядеть, как робкая мольба. Рука её сжала край плаща, будто удерживая дыхание, плечи чуть наклонились, спина приняла смиренную линию. В голосе проскользнула лёгкая дрожь. Это было достаточно, чтобы тронуть слушателя, но не столько, чтобы выдать нервозность. Она знала, Один видит её насквозь, и всё же игра стоила того, что будет в будущем. — Мои приземлённые манеры, мои укоренившиеся привычки — всё это было пропитано низостью, несовместимой с его божественным сиянием. Да, я должна преобразиться, изорвать старую себя, словно грязную одежду, дабы не запятнать честь его высочества своим недостойным присутствием. И посему перед вами я смиренно прошу разрешения принести клятву юному принцу, дабы доказать искренность моих намерений.       Один смотрел на неё дольше всех, все ожидали его ответа, на плечо царя легла рука прекрасной и мудрой супруги — Фригги. Из-за чего взгляд правителя смягчился, и он кивнул, давая разрешения. Тор — Бог грома, посмотрел на девушку, которая покорна, словно преданное небо солнце и луне, опустилась на колени. Она не спешила, проявляла грацию, которую растила всё это время в четырёх стенах.       Каменные плиты холодили колени, она словно совершала древний ритуал. Тёмное платье разлеталось волнами вокруг неё, тяжёлый шёлк и бархат ложились на пол, поднимаясь, как море, что браздит у ног. Каждая складка, как бездна на ткани, серебристые нитки вышивки мерцали, будто пена, и ловили свет проскальзующегося солнца, разрезая мрак на полосы. Подол расстилался по ступеням трона, обвивал камень, делал из простой женщины настоящую принцессу.       — Я ныне известная, как Защитница, клянусь служить его высочеству Тору верой и правдой. Быть ему опорой и, если потребуется, щитом. Я не дам никому усомниться в нём и сама не дам себе повода для сомнений. Примите мою верность и дайте мне возможность исправить то, что я начала. Позвольте мне видеть, как под вашим началом расцветают золотые реки, как процветает Асгард.       Её голос ровен и прекрасен, и Бог грома Тор смотрел на неё иначе, чем прежде, не просто как на угрозу, но почти как на божество. Его взгляд задержался на складках платья, на золоте и шёлке, затем поднялся к её лицу, в нём читалась смесь обожания и удивления, уважение, граничащее с благоговением. Он будто видел перед собой не человека в шелках, а образ, что провозглашённым обещанием наполнял зал светом. Дыхание его замедлилось, плечи расправились, и в этом молчании ощущалось признание силы, которую она приносила к его ногам.

***

      Как и ожидалось проведённый мною месяц взаперти за книгами сделал из меня настоящую аристократку, не замухрышку из двора, а леди, которая сумела обворожить и ослабить подозрительное внимание. С тех пор, как я ушла из библиотеки, прошло много времени. Долго размышляла над своим поведением и поняла, что была не готова, поставила себе цель, за которой не смогла угнаться. В тот день разочарование превысило все границы, из-за чего я приняла решение, что мне нужно поработать над собой, иначе было нельзя. Чтобы мне никто не мешал, я заперла дверь своей комнаты изнутри, питалась тем, что приносили и оставляли под дверью. Многие хотели войти ко мне, но я никому не позволяла, а после и вовсе написала письмо самому Одину, что мне нужен месяц, и он может вызвать меня к себе.       Бессонные ночи, иногда голодные и одинокие дни помогли мне повысить шансы победы, которую так хочу. Я знала, что Один не станет меня наказывать за столь дерзкое поведение, иначе все его грязные тайны будут известны всему миру. Я была рада, когда увидела в отражении уверенное лицо и перепуганное выражение той служанки. Её трясущийся вид говорил мне о том, что я не зря читала учебники до дыр. Моё сердце билось спокойно, слыша перешёптывания, которые я так ждала. А моя пламенная речь сделала свою работу. Пусть друзья Тора мне и не доверяли, но остальных я заставила усомниться в том, что не так уж и плоха. Это было мне на руку. В моей голове сложился план, по которому я завоюю доверие златовласого принца, тем самым смогу приблизиться к цели.       Признаться, работа под началом Тора была до смешного проста, хотя и могла бы превратиться в сущий кошмар, не будь у меня той самой неукротимой наглости. Его высочество, наследный принц, осыпал меня указаниями в первый же день. Я слушала внимательно, кивала с понимающим видом, но ни словом не обмолвилась о том, что собираюсь их выполнять. Зачем утруждать себя, когда мир полон ресурсов, готовых прийти на помощь?       Всю рутину я сваливала на плечи юрких слуг, и они, словно заведённые, бросались исполнять каждое моё слово. Кто осмелится перечить тени, скользящей по коридорам власти? Было отчего шарахаться. Во-первых, я похитила Тессеракт прям из-под носа Одина, поступок, мягко говоря, дерзкий. Во-вторых, я — самопровозглашённая Защитница Тора, а он, как известно, довольно вспыльчив, и связываться с кем-то, кто его может защитить, опасно вдвойне. В-третьих, я просто делала вид, что со мной связываться себе дороже. И получалось неплохо, надо сказать.       Работа закипела с удвоенной силой. Залы дворца гудели, словно пчелиный улей, наполненный переполошёнными насекомыми. Тор, видевший, что я день и ночь тружусь над выполнением его поручений, сиял довольством и осыпал меня похвалами, хотя в нём всё ещё присутствовало недоверие ко мне, так как его верные друзья не излучали ко мне доброты и ему назюскивали это.       — Г-госпожа! Доспехи его высочества Тора выведены до ослепительного блеска! — пролепетала юная асгардка, голос её дрожал, словно осенний лист на ветру. Её курносый носик нервно вздрагивал, а мелкие кудряшки смешно подрагивали в такт её волнению.       Я окинула служанку ленивым взглядом.       — Прекрасно, Рана, — произнесла я, стараясь придать голосу максимум снисходительности. — Передай оружейнику мою благодарность. И не забудь лично преподнести его высочеству доспехи. Скажи, что они сияют ярче, чем его глаза.       Рана зарделась и, пробормотав что-то невнятное, поспешила прочь, едва не споткнувшись о длинный подол платья.       Я дёргала за нужные ниточки, где дворец — это моя книга, а асгардцы — мои персонажи, которые плясали под мою дудку. Каждый день приносил новые возможности для демонстрации моей «незаменимости». Нужно было организовать приём для иноземных послов? Без проблем! Юные служанки под моим чутким руководством создавали самые изысканные угощения. Требовалось разобраться с кипами пыльных свитков? Пожалуйста! Библиотекари, дрожа от страха, перерывали архивы в поисках нужной информации.       И Тор был доволен. Он видел лишь блестящую обёртку, не подозревая о том, что внутри лишь ловкость рук и никакого мошенничества. Я же наслаждалась властью, танцуя на грани разоблачения. Ведь рано или поздно правда должна была всплыть наружу. И тогда… настанет время импровизации.       Что касается его высочества Локи… Я старалась не пересекаться с ним, избегала любого зрительного контакта, словно после постыдного поражения, которое как раз и было. Я проиграла ему в библиотеке, растерявшись, словно наивная девчонка перед самоуверенным старшеклассником. И это после всего лишь короткого диалога! А ведь я должна играть роль идеальной злодейки, хладнокровной, невозмутимой, непредсказуемой, чьи решения подобны порывам ветра — угадать невозможно. Но вместо этого я даже до жалкой пародии на злодейку не дотягиваю. Да что там, даже дворовая шавка выглядит авторитетнее, чем я.       Я чувствовала, как он наблюдает за мной. И это вызывало во мне бурю противоречивых чувств, досаду, страх и… странное, необъяснимое волнение, и желание проявить себя?       В глубине души я понимала, что рано или поздно наши пути пересекутся вновь. И тогда мне придётся взглянуть в глаза своему страху и доказать, что я не та наивная девчонка, которая робеет перед его острым умом и колдовскими чарами. Я должна была создать другую личность, непробиваемую маску, за которой можно спрятать истинные чувства.       Я превращала себя в ледяную королеву, неприступную и недосягаемую, хотя раньше мне было не понять, зачем люди так делают.       Игра, которую я затеяла, началась тогда, когда пересекла границы миров. Это игра, где ставка моя репутация и, возможно, моё сердце, где я никак не хотела, чтобы оно что-то чувствовало.

***

      В комнате, где вершились судьбы, решались задачи и ковались победы Громовержца, царила атмосфера братства. Тяжёлые доспехи выстроились на стойках, словно безмолвные стражи, а оружие, готовое к бою, мерцало в полумраке. Тор, старший сын Одина, возвышался у жарко пылающего камина. Его друзья непринуждённо расположились вокруг, заполняя пространство смехом и оживлёнными голосами. Лишь Локи, укрывшись в тени дальнего угла, хранил молчание. Руки, скрещённые на груди, и едва заметная усмешка на губах делали его фигуру зловещей загадкой. Никто не мог разгадать причину его странной улыбки, отчего присутствующим становилось не по себе, за исключением тех, кто давно привык к его выходкам. Тихий скрип распахнувшейся двери заставил всех обернуться. В комнату, словно домой, вошла Защитница. Лёгкая походка, расправленные плечи, твёрдый взгляд, она направлялась прямиком к обладателю Мьёльнира.       — Его высочество принц Тор, — девушка склонилась в почтительном поклоне, демонстративно игнорируя остальных. — Вы прекрасны, словно первый луч восходящего солнца. Разрешите вашей покорной слуге обратиться к вам?       Вольштагг с набитым ртом едва не поперхнулся, а лицо Огуна омрачилось удивлением. Они были ошеломлены речами защитницы. Столь долгое время они не видели её. Она не попадалась им в коридорах замка, не появлялась на общих ужинах. Казалось, она вовсе исчезла. Хоггун и Вольштагг переглянулись с Сиф и Фандралом, которые в последние дни неустанно находились рядом с Тором, решая государственные вопросы, пока сами они были заняты выполнением важных заданий. Воительница и воитель никак не проявили удивления этой сцене.       — Я просил тебя придерживаться формальностей, — устало произнёс Тор, глядя на защитницу свысока.       — Поскольку я прибыла издалека, я несведуща в здешнем этикете. Недавно я посетила библиотеку и изучила трактат о надлежащем обращении к особам вашего ранга.       Тор вздохнул, но не стал спорить. Спорить с ней было равносильно попытке удержать поток воды руками. Упрямство в ней сочеталось с какой-то невинной непосредственностью, что обезоруживало принца.       — Хорошо, говори. Но не задерживай меня надолго, у нас много дел.       Девушка слегка улыбнулась, её взгляд скользнул по лицам присутствующих, задержался на миг на Локи, чья ухмылка стала ещё шире, и вновь вернулся к Тору.       — Речь пойдёт о безопасности Асгарда, мой принц. Мои источники сообщают о странной активности вблизи границ, в тех землях, где ранее не наблюдалось ничего подобного.       Вольштагг, забыв о еде, вытер рот рукавом.       — Что за активность? Тролли? Ётуны?       Защитница покачала головой.       — Нечто иное. Это вызывает у меня беспокойство. Я считаю необходимым отправить разведывательный отряд, чтобы оценить угрозу.       Тор нахмурился.       — Ты говоришь об угрозе, о которой никто, кроме тебя, не знает? Без конкретных деталей, без доказательств?       — Доказательства появятся, когда отряд вернётся с информацией. Сейчас же у нас есть только мои опасения и интуиция. А она редко меня подводит, мой принц, но если вы мне до сих пор не доверяете, можете отправить меня одну туда, так мы сократим число жертв до минимума.       Тор нахмурился ещё сильнее, ему не нравилась идея того, чтобы отправить девушку одну, в лапы неизвестного врага.       — Одна дева против угрозы, о которой она сама ещё не знает? Это безрассудство, Защитница.       — Главное ваша безопасность, — проговорила она, блеснув своими глазами.       Комната замерла. Вольштагг отложил еду, его густые брови сошлись в странном узле. Хогун поднялся с места, его голос был сдержан, но твёрд.       — Ты говоришь красиво, — проговорил он, — но без доказательств и свидетелей слова — лишь ветер. Мы не можем отправлять людей по наитию одной женщины, даже если та умеет красиво говорить.       Сиф встала, опершись рукой о рукоять меча.       — А если это твоя ловушка? — сухо заметила она. — Мы видели слишком много ложных сигналов. Если там угроза — мы пошлём разведку из тех, кому можно доверять.       Фандрал повернул голову к Защитнице с мягкой усмешкой, но в голосе чувствовалась насторожённость.       — Мы стоим за Асгардом, девица.       Локи скользнул взглядом от девушки к Тору, и его ухмылка стала ещё острее.       — Как драматично, — тихо произнёс он. — Никогда не доверяй асгардцу, который появляется из ниоткуда с поэзией. Это всегда выгодно кому‑то.       Он проверяет меня.       Защитница приподняла подбородок, глаза её сверкнули ненадолго стальным холодком.       — Я говорю, отправьте меня одну. Там нужна скорость и скрытность. Большой отряд привлечёт внимание, и тогда всё станет явью, о которой вы пожалеете лишь позже. Я пройду незаметно и вернусь с вестью.       Волчья тишина рассеялась, когда Тор встал. Он смотрел на неё ровно, без привычной насмешки, но и без гневной вспышки. В комнате зазвучал тот самый тон, тихий, но не требующий возражений.       — Ты говоришь, что вернёшься с вестью, — сказал он. — Но я — наследник Асгарда. Я не позволю, чтобы ради чьих‑то догадок рисковали жизнями моих людей… и твоей.       Защитница снова склонилась, мягкое лицо раскрылось в улыбке, но она не отступала.       — Прошу лишь одного, пусть я пойду одна. Меня никто не будет искать, даже если моя жизнь будет на гране смерти, это не принесёт потерь Асгарду.       Тор подошёл ближе, шаг его представлялся тяжёлым и уверенным. Он взялся за рукоять Мьёльнира, но не поднял молот, достаточно было того, что он стоял рядом с ним. Его голос отзывался спокойствием, но в нём прозвучала непоколебимая воля:       — Нет. Ты не пойдёшь одна. Я пойду с тобой.       Хогун и Вольштагг обменялись быстрыми взглядами, Сиф сдержанно кивнула, а Фандрал растянул на лице улыбку, признавая решение принца. Локи на минуту замолчал, глаза его заблестели от любопытства.       Защитница сделала глубокий поклон, как того требовал этикет, но в нём не было покорности, лишь уважение и удовлетворение.       — Спасибо, ваше высочество. Вы благородны и благоразумны. Я подготовлюсь немедленно.       Она ещё раз окинула взглядом комнату, словно запоминая каждого, затем с лёгкой грацией развернулась и, не задерживаясь, прошла к выходу.       Дверь захлопнулась за ней, и в зале повисла новая тишина, не та, что предшествует слову, а та, что предвещает поступок. Тор опущено взглянул на Мьёльнир и затем перевёл взгляд на своих спутников, в его глазах читалась готовность к делу.       — Соберёмся, — коротко сказал он. — Ночь коротка, а границы велики.       — Она до сих пор кажется подозрительной, — проговорила Сиф, подойдя к другу. — Если это ловушка?       — Пока она не дала поводов в себе усомниться, делает все мои поручения безо всяких проблем…       — Это не повод расслабляться… — воительница с упрёком посмотрела на него. — Мы должны быть начеку.