Эпилог

Вспоминай, в чем же именно дело, пока лето стоит у предела,

Освещенное светом его до прострелов в глазах.

Там, где не было тела, мы такое спросили, что жизнь получили в ответ.

Или вызвались сами стеречь этот день и подснежники пыли в перелесках витрин.

Только вопрос забыли.*

С середины весны было затруднительно сказать, утро ли будит птиц или птицы утро. Тень определенно считал, что без болтливых пучков перьев на деревьях его ночная вольница длилась бы дольше, и недовольно мявкал на птиц, весело огрызающихся в ответ. С каждым новым свистом перьевые шарики все сдувались, сдувались и наконец отрывались от веток, взмывали в прозрачное сереющее небо. Охотником и мышкарем Тень был бестолковым, а потому, обиженно поклацав зубами вслед упорхнувшему завтраку, снова возвращался в Черный дом, бесшумно взбегал по лестнице и вспрыгивал в ноги Сандре. Тень быстро усвоил правила игры: разбудишь второго человека — мявкнуть не успеешь, как будешь выставлен за дверь. И вечером, вздумаешь войти в спальню — тоже стоять тебе за дверью и, страдая, слушать, как за ней разговаривают, смеются, шепчут, стонут, чем-то шуршат. Наверняка едят втихомолку. И Тень страдал. Бродил по дому, зеленеющему двору, по спящей улице, обходил свои владения и удовлетворенно возвращался в дом. Сандра проснулась от увесистого прыжка Тени на живот и, распахнув глаза, с укором взглянула на кота. Тот смотрел в ответ с не меньшим укором, и Сандра сразу вспомнила, какой сегодня день. Осторожно повернув голову, посмотрела на спящего рядом Леви долгим запоминающим взглядом. Аккерман спал так неслышно, что первое время она пугалась по ночам тишины и, только положив руку на мерно вздымающуюся грудь мужчины, выдыхала. Громкость рассвета неизбежно нарастала, и вместе с разгорающимися летними красками за окном цвета покидали лицо Сандры. Тень недовольно завозился в ногах, потянулся и прошелся до живота, наминая закаменевшее тело лапами. Сандра вслушивалась в его мурчание, в шепот пробуждающегося мира, отмечая, что хороший день зреет, ясный и теплый, но не жаркий, и дождь, если и пойдет, то ближе к вечеру, когда уже уедут. Слушала, как медленно, с торжественной неспешностью распрямляется от росы трава, и проснувшиеся пчелы недовольно стряхивают влагу с крыльев, с гудением ныряют в приоткрытые, будто вздыхающие цветы, и кажется, что весь мир гудит от питающих его сил, вся земля, теплая, благодатная, приветствует новый день. Нарождающийся солнечный свет горит на лепестках, разбрызгивается многоцветьем, множится зеркалами, бежит, торопясь, не помнящий вчера и не ждущий завтра, счастливый в своем неведении. Только сейчас, только бы успеть, только бы разбудить мир, и будь что будет, и пусть делает что хочет со своей свободой. Сандра точно знала, что хочет сделать со своей свободой, с силой, зреющей и гуляющей по телу от кончиков пальцев до отросших по плечи волос. Сила тоже чувствует бегущие в сочных стеблях соки, смотрится в свои зеркальные отражения, парит на пушистых спинках шмелей, спотыкается совсем близко с Сандрой, укоризненно журчит, удивляясь, почему не сделает ничего с тем неровным, неправильным, покореженным, что так рядом. И Сандра соглашается, отпуская ее. Снова закрывает глаза и тихо-тихо, очень медленно тянется к спящему Леви. Тень поднимает голову, прядает ушами, щурится, глядя, как тонкие пальцы хозяйки скользят над лицом мужчины, спускаются ниже и замирают, прижавшись к груди. Издалека от вокзала донесся в утренней ясности протяжный паровозный гудок. Пальцы Сандры дрогнули, дыхание слегка сбилось, и Леви открыл глаза. Вспыхнув, Сандра немедленно отдернула руку, повернулась набок, закрывая глаза. Тень скатился на простыню и с недовольным видом спрыгнул с кровати. Леви за спиной вздохнул и тоже повернулся, положил руку ей на живот. — Я просил этого не делать. Не все просьбы можно выполнить. Она бы и все полученное ему отдавала, не потому, что он просит, а потому, что чувствует, почти знает — однажды она сможет починить его тело. Если подучится. Если сможет скрыть от него, как тянет на ту Сторону от всякого использования силы. Если он перестанет вглядываться пристально в ее лицо всякий раз, как она не удерживается, и снова повторять, что не хочет. Если — когда — он решит вернуться домой, и можно будет не сдерживаться, выплеснуться до конца. Можно будет, закрыв за ним дверь, перестать сопротивляться зову Холмов. А пока Сандра покаянно вздохнула. Леви ведь не ругает Оньянкопона, когда тому взбредает в голову чинить все, до чего дотянутся руки. А дотягиваются они у него до всякого механизма, и тот не ворчит в ответ, а доверчиво ему раскрывается, даже ее басистые старые часы. Они и сейчас тихо и ровно вздрагивали стрелками, гордясь своей точностью. И Черный дом, задумчивый и скрипучий, постоянный в своих маленьких привычках и привязанностях, немного стеснялся этакой современной точности, стеснялся того лоска и чистоты, которые навели в нем. Так и не привык с зимы, когда замирал под деятельными руками Оньянкопона, его ненавязчивой зоркостью, нежился, когда его латали, чинили, мыли. То, как Оньянкопон слышал душу всякой техники, казалось Сандре настоящим чудом, особенно когда она узнала, что из всех них он остался самым одиноким. Гул не оставил ему ни родины, ни родных, ни друзей. Только его самого. Сандра не знала, каким был Оньянкопон раньше, в старом мире, но Леви говорил, что после Гула друг был единственным, кто казался прежним. Какая бы вера его ни держала, она была очень могущественна, если позволяла вынести такое. Вынести все и сохранить желание чинить мир. — Я это не всегда контролирую, — прошептала Сандра в ответ, прижимаясь спиной к теплу мужчины. — Знаю я, когда ты это не контролируешь, — усмешка всколыхнула волосы. Рука Леви скользнула на изгиб талии, спустилась к бедру, но, стоило Сандре податься к нему, вернулась на живот. — Сейчас ты делала это нарочно. «Знает он», — смущенно подумала Сандра, переплетая с ним пальцы и разворачиваясь лицом к лицу. Леви смотрит серьезно, внимательно, и у нее слегка перемыкает дыхание, когда говорит в свое оправдание: — Дорога долгая. Вам шесть часов ехать. «А может и дольше. Может, с тем же замкнутым и печальным лицом, с которым читал ты письмо Армина, сядешь на теплоход и поедешь к ним, домой». — Сандра, — он и сейчас собраннее, мрачнее, чем в прежние их утра, — я не вернусь на Пар… Губы его под рукой теплые, и посветлевший шрам почти исчез. Сандра оглаживает его напоследок и отнимает руку. Лишить Леви возможности исполнить свой долг — хуже, чем лишить возможности ходить. — Не обещай, пока не увидишься с друзьями. Не связывай душу. Морщится, но молчит, только прижимает к себе, прячет ее растрепанную голову на плече и гладит спину. Тень посмотрел на хозяев наглыми желтыми глазищами и протяжно, противно мявкнул, напоминая, что раз все уже проснулись, неплохо бы покормить его. В этот день Сандра была особенно, как-то фантастически неуклюжа на кухне. Все в ее руках обращалось самой опасной гранью: ножи падали, вилки кололись, любимая чашка разбилась, и Кирби долго сосредоточенно собирала ее осколки. Леви, вышедший на звон, немедленно оттеснил ее от плиты, и женщина села за стол рядом с притащенным Габи на время отъезда пятнистым разросшимся цветком. Сидела тихо, рассеянно улыбаясь и глядя на распустившиеся цветы. Подзабытый с зимы звук заставил Аккермана вскинуть голову и сесть перед Сандрой, взять ее за руки. Точно, ноготь указательного стал короче. Бледная, с тревожно зеленеющими глазами, она все равно силилась улыбаться, и от этой улыбки Леви делалось еще больнее. Что она напридумывала себе? Она, в чьих следах прорастают цветы, разговаривающая в своих снах на незнакомом певучем языке, наконец-то дождавшаяся лета и перешептывающаяся с вишенником, когда никто не видит, она, которой так тесно в его отделе, и Фил не раз заговаривал о собравшемся на пенсию судье. Зачем он вообще ей нужен, хоть раз спрашивала себя? — Обещай, что когда я вернусь, они будут целы. Глупая попытка, конечно. Молчит и виновато улыбается, а значит, что, если и будут целы, то вовсе не потому, что их не сдирали. Смаргивает и кивает на корзинку с яблоками на столе. Крупные, наливные, даже на вид — неместные, они пламенеют на всю кухню. — Бабушка тебя необъяснимо любит. Сандра предпочитает говорить о фруктах, и Леви принимает правила игры. — За «необъяснимо» — спасибо. — Ты вытер ее портрет! И даже повесил в гостиной рядом с фотографией семьи Сандры. — Потому что на нынешнем будто ты. Сандра долго не могла понять, как он спутал изображенных на портрете женщин, а потом заулыбалась так виновато, что Леви сам все понял. Тем более, раз уж старушка оказалась той еще шутницей, пусть висит на стене. — И порываешься с начала лета обрезать ее любимый виноград. Он и сейчас заглядывал в окна, напуская такую тень, что за ним едва было видно воюющую с вишенником Габи. — Ты ему даешь слишком много воли. Не об этом проклятом винограде говорить нужно, а как сказать требуемое Леви и не представляет. Снова возмутится, встопорщится, как птица. — Сандра, Парадиз — не то место… Упрямо мотает головой. — Там твой дом. Я понимаю, что ты хочешь вернуться. «Уже давно не там». Вернуться в места, где погибли все они? Фарлан, Изабель, Эрвин, Мик, его ребята… Они, заслужившие узнать, что там, за стенами, гораздо больше него. Заслужившие посмотреть выжившие города, сунуть нос в каждое изобретение на этих землях, проехать поездом до Ворна или того же Ютора. Проехать, а не облететь их пеплом, как Ханджи. Слова выходят так тяжело, будто у него не только пальцев не хватает, но и половины языка. — Я не поехал с ними, потому что не хочу видеть эти места такими. Замирает на мгновение и стискивает руки сильнее, смотрит в глаза, и, проклятие, ему не показалось неделю назад — в правом и правда привычная чернота уступила серому с едва намеченным более светлым квадратом окна. — Без стен? — осторожно спросила Сандра, поднимаясь и подходя к нему. — Нет. Без людей. Без Разведкорпуса. Без всего того, что делало эти места моим домом. Теперь это просто земля. А земля — ничто без людей. Сандра обнимает, неудобно склонившись, и Леви рад, что не нужно смотреть ей в лицо. Знает, что улыбается, и что улыбка сейчас теплая и грустная. Знает не только он, раз немедленно спины коснулся пролезший в открытое окно виноградный усик, а в ноги полез Тень. «Приеду — точно обрежу».

***

Вишенник за всей своей шелковой гладкостью сопротивлялся хватке Габи так, будто его корни доставали до центра земли. Почва, еще влажная от росы, открывала бесконечное корневище с готовыми выстрелить зелеными почками, убегающее за забор на соседний участок. Габи сцепила зубы и безуспешно дернула еще раз, вздохнула и села на землю. Измочаленная поросль перед ней тоже вздохнула — с облегчением — и выпрямилась, издевательски демонстрируя, что за время отсутствия людей успеет вернуться в строй и обзаведется соседками. — Ну, нет, — пробормотала Габи, снова поднимаясь и разминая зеленые руки. — Тебя мне только не хватало. «Дрр», — заскрипел скручиваемый хлыст с остатками листьев. Ничуть не удивленный их признанием Леви, устало выговаривающий: «Фалько, у меня проблемы с ногой, а не головой. Когда до вас дойдет, что я не ваш престарелый дедушка, и нет, я не страдаю слухом, все еще вижу и даже могу понять, один человек спит за стеной или два». «Ряу», — вишня как живая вырывалась из рук, марая руки зеленым соком. Леви раздраженно хмурится, отряхивая кресло от снега: «Уйдете куда, Габи? Даже не знаю, что лучше: когда вы держите меня за идиота или за подлеца». «Тью», — будто удивляясь упорству Габи, свистел побег. Мама, последние полгода упорно спрашивающая с недовольным видом: «Фалько-то девушку не нашел? Крутится вокруг тебя, крутится. Будто не знает, что ты-то у меня девочка умная, ты на таких, как он, и не взглянешь». Душный запах пудры, мама шепчет вроде бы на ухо, но так, чтобы Фалько непременно услышал: «Я тут недавно познакомилась с чудесной женщиной, она марлийка, и не из простых, ее муж был в совете директоров банка. Так вот сын у нее растет…» «Хрусть» — мелькнул красноватый хвост, и Габи по инерции сделала шаг назад, сжимая в руке побег. Выдохнула, сморгнула, глядя на Черный дом, где в окне Леви что-то говорил Сандре, сжимая обе ее руки в своих. Впереди, за забором, насмешливо закачался нетронутый вишенник. За спиной открылась дверь, и Фалько удивленно вскрикнул: — Габи! Ну чего ты начала прополку, выходить скоро. Вернемся — я все сделаю. В новом костюме, рубашке, отглаженный и серьезный. Тоже готовящийся к вечерней встрече не только с прошлым, но и с будущим. — Нет, Фалько, — Габи отвечает тихо, будто борьба с вишней отняла все силы. — Это я должна сделать сама. Встревоженные глаза Фалько смотрели на нее с чудесной мягкостью, легкая синева под ними напоминала, что он, как и Габи, плохо спал этой ночью. И прошлой, и до этого, все ночи с тех пор, как они получили долгожданное письмо от Райнера. Такое до обидного короткое, суховатое, будто отвык писать хорошие письма. Приехал. У родителей. Будут рады. Пик и Энни тоже с ним. Армин, Конни, Жан и Микаса передают привет и отдельное письмо капитану, но пока не могут приехать. Расскажет все при встрече. — Бросай, ладно тебе, — подходит и осматривает взъерошенную землю, чуть выравнивает ее ногой. Леви сам обещал поговорить с их родителями, и от этого Фалько испытывал постыдное облегчение. Капитан уже делал это четыре года назад, пусть Габи с Фалько так и не узнали содержание того разговора, но их отпустили. Если повезет, и теперь, когда учеба окончена, Леви сможет донести до матери Габи, почему ее дочь останется в Ворне. Но Габи не уходит, все смотрит на Черный дом, обнимающихся Леви с Сандрой, и лицо ее, отчаянно упрямое, напоминает Фалько о той девчонке, что вышла одна с безумным планом на передовую у крепости Слава. — Фалько, с ней все будет хорошо? Фалько помнил, каким они увидели Черный дом, когда вернулись в Ворн после Нового года. Но еще хуже увиденного были истории, гулявшие по полицейскому управлению. Рассказывали разное, рассказывали странное, и если в правдивости историй о Леви, в одиночку скрутившему троих, ни Габи, ни Фалько не сомневались, только жарко прокатывался по телу стыд за то, что не были рядом, то в прочее… Слушать рассказы нападавших приходили всем управлением. Живые растения, пропавшие товарищи, кровавые обряды, выстрел — следователь даже не стал звать психиатра, настолько очевидной была попытка сымитировать сумасшествие. Мистер Аккерман подтвердил, что его соседке угрожали, выбили окна и дверь дома, она выстрелила в воздух, и нападавшие отступили. В доме напротив Сандра выпутывала волосы из хватки виноградной лозы, а, выпутавшись, торопливо наливала Леви чай. Разливала мимо чашки и стола, вытирала, убегала в глубь дома, подхватив мокрого кота, возвращалась на кухню и оказывалась притянутой к Леви. Фалько с Габи переглянулись со взрослым серьезным видом и пошли в дом за сумками. Тихий по раннему времени город смотрел на четверых людей полусонными нелюбопытными глазами окон. Досматривающим последние сны горожанам было все равно, что мимо них по улице проходят люди, спасшие их самих, их семьи и дома. Что они и сейчас идут слишком прямо, что инвалидное кресло оставляет в летней пыли два змеиных следа, что небрежно спеленавшее их вместе прошлое сейчас затянулось так, что тяжело дышать, а память идет рядом с ними пятым путником. На середине улицы Леви оглянулся, и Фалько понятливо сделал вид, что завязывает шнурки. Аккерман не разрешил Сандре проводить их до вокзала и теперь чувствовал спиной ее пристальный взгляд. Она стояла у калитки в оранжевом платье, глядя им вслед. Медленно испаряющаяся роса дымкой окутывала палисадники благополучных домиков Вишневой улицы, и в солнечном этом парении сияли волосы, вся ее фигура, и только тень под прижатыми к груди руками чуть колышется, расползается тоскливой темнотой, а, устав сидеть на руках, пружинисто спрыгивает на землю, тоже смотрит вслед Леви. За спиной Сандры дом — черная горелая крыша кротовиной выступает из бурной пены зеленого винограда — терпеливо вздыхает. В отличие от своей хозяйки он знал: человек вернется. Вернется тихо, ночным поездом, почти под утро, уставший и запыленный, вернется именно к нему, а не его соседу. Посмотрит на вытянувшиеся еще выше за его отсутствие вишни, споткнется о кинувшегося к нему кота и, сдержав ругательство, погладит его по серой спинке. Посмотрит на ступени крыльца с такой усталой ненавистью, что виноград взволнуется и потянется к нему, но все это будет совершенно излишне. Хозяйка уже слышит его, уже бежит, затаив дыхание, с лестницы второго этажа, и, едва открыв дверь, рассмеется, блеснет зелеными глазами. Кинется к человеку, обнимет и, разумеется, едва оба не упадут в траву. Удержатся. Но сядут прямо на крыльце, будто нигде-то в нем, Черном доме, нет больше места. — Вернулся, — прошепчет хозяйка, вглядываясь в лицо мужчины. — Я же говорил тебе. В голосе человека — удивление, усталость и то неназванное, сложное и человеческое, за что Дом готов его хранить. Что-то, отчего хозяйка улыбнется и, не дожидаясь светлеющего окоема, поведет человека внутрь.