8. Призрак, который ждал своего часа

Забирай эту ложь, горе, нежить и небыль

Я — стеклянный сосуд со свечою внутри.

Мельница, Обряд

Габи не спалось. Она вертелась беспокойной стрелкой часов на кровати, вздыхая и глядя на потолок так призывно, что, имей он хоть каплю совести, давно бы сделал, как она хочет. Когда девушка развернулась в очередной раз, уложив голову на живот Фалько и свесив на пол ноги, парень не выдержал. — Габи, что? — еле слышно спросил он, ощущая тяжесть ее головы и щекотное касание волос. Не ответив, Габи решительно кивнула каким-то своим мыслям и вскочила на пол. — Я быстро. Длинная ночнушка мелькнула белесым в двери, и все стихло. Тихо вздохнув, Фалько последовал за ней. В доме стояла тишина, из комнаты Леви не доносилось ни звука, и только шорох одежды из комнаты Габи выдавал, что она одевается. Сонно поморгав на закрытую дверь, Фалько вернулся к себе и торопливо последовал ее примеру. В прихожей, маленькой и прохладной, девушка решительно взяла лопату и вышла на крыльцо, сделала шаг и замерла. — Габи, зачем? Я утром все расчищ… — Фалько со второй лопатой в руке открыл дверь и тоже замер. Снег, валивший весь день и первую половину ночи, наконец прекратился, высыпался весь из отощавших перин туч, и под выкатившейся полной луной расстилалось сплошное снежное поле с выглядывавшими местами хрупкими стебельками каминных труб. Город искрился, будто снегопад смел с неба еще парочку звезд, снег рассыпался под ногами сахарной пудрой, но Габи и Фалько все равно смотрели на него с ужасом. — Как Леви завтра проедет на работу? — прошептал Фалько, и Габи, согласно кивнув, спрыгнула с крыльца. Лопата Фалько с тихим шорохом начала отбрасывать снег от двери, когда парень заметил Габи у забора. — Ты куда? — шепот далеко разносился в морозном воздухе. — За креслом, — соблаговолила ответить девушка, выходя на улицу. Фалько рванул за ней, нагнав возле соседнего дома. — Подожди, давай откопаем его утром, когда Сандра проснется. Нельзя же так вламываться. Габи нахмурила брови, и по привычно упрямому выражению ее лица Фалько понял, что отговаривать бесполезно. Можно только попытаться сделать так, чтобы сама передумала. — Габи, ночь на дворе, Сандра спит, представляешь, услышит посторонних во дворе, испугается. — Нет. — Да почему нет? Я утром, как обычно, встану вместе с Леви и пойду… Лицо Габи вспыхнуло красным так ярко, что это было заметно даже ночью. — Да как ты не понимаешь? Ему же будет неловко! — Леви? — переспросил все еще не до конца проснувшийся Фалько. — Да! Будет неловко и перед ней, и перед нами, и… Как она могла прогнать его? Фалько знал, что воображение у Габи было буйное и порой причудливое. Вот и сейчас, придумала, что Леви будет неприятно лишнее напоминание о том, почему его кресло ночевало на соседском участке. Зимовье кресло собрало себе плотное и высокое, в такой сугроб проще было бы воткнуть еловые ветки и оставить до праздника, чем откапывать в две лопаты. Утром, пожалуй, Фалько пришлось бы звать Оньянкопона, а сейчас гневной энергии Габи хватало на двоих. — С чего ты вообще взяла, что это она его прогнала? Может, он сам ушел. — Не ушел! — рявкнула шепотом Габи. — Он никогда не сбегает! Да он… он от меня-то не уходил, когда я к нему припиралась в госпиталь! Даже когда Рыжика принесла. Фалько бы пошутил, что Леви тогда просто ходить не мог, но не стал. Он понимал, о чем говорит Габи. Леви и правда никогда первым не покидал людей, которые ему нравились. Девушка откидывала снег быстро и яростно, с застывшим лицом, и Фалько не рискнул лезть под горячую руку, отошел расчистить дорожку. В конце концов, кресло мало было откопать, его еще нужно вывезти отсюда. С лица Габи все еще не сходил смущенный румянец, а лопата так и мелькала в руках, будто откидываемым снегом собиралась засыпать неприятные воспоминания Леви. Фалько мог бы сказать ей, что если было пустое, случайное, то и вспоминать нечего. А если всерьез, то и так не забудет. Как сам Фалько никогда не забудет первый раз, когда Габи осталась у него на всю ночь. Он просто проснулся от очередного кошмара, а она спала рядом, тихо посапывая, растрепавшиеся волосы разметались по подушке. Больше в ту ночь Фалько не уснул, все рассматривал нахмуренные даже во сне брови, подрагивающие ресницы, и переставал дышать от ужаса, что сейчас Габи проснется, откроет глаза и сбежит к себе. Не стоило бояться. Ни в ту ночь, ни в последующие, когда она так же приходила, и он уже несмело приобнимал ее. С Габи не нужно было бояться ни яви, ни снов, потому что рядом с ней всегда снился полет, только полет над бескрайним океаном, полет, который в жизни больше ни разу не повторился. И просто за то, чтобы она засыпала рядом с ним, Фалько готов был на что угодно: вникать в самые сложные предметы, сдавать снова проклятые нормативы, жить вдали от семьи… Готов был сражаться за то, чтобы быть лучшим, потому что другой ей не надобен. Если бы Фалько не влюбился в Габи, еще когда оба были кандидатами в воины, он бы непременно сделал это после Гула. Может, когда увидел ее рядом с койкой Леви, что-то упрямо выговаривающей капитану. Когда она без устали работала днями напролет, копала, чинила, таскала воду, сажала, будто хотела забыться в изматывающем труде. Или когда принесла первого найденного среди руин кота и радовалась так громогласно, что бедное животное дергалось и прядало ушами в ее крепкой хватке. Когда сжимала в кулаки исцарапанные руки и презрительно отворачивалась от разведчиков из отряда Леви, которые частенько забывали про своего капитана, просто не приходили один день, второй, неделю, а потом, вспомнив, как ни в чем не бывало припирались гурьбой, что-то шумно многословно рассказывали, и Леви, до того неподвижно смотревший в окно, немного оживлялся, задавал вопросы и снова тускнел после их ухода, рявкал на Габи. Может, когда она глядела, как Леви готовится к отъезду в Ворн с парадизцами и Оньянкопоном. Когда лучащимися глазами смотрела на него, только что договорившегося с Леви о том, что они переедут к нему, расспрашивала, как же ему удалось уговорить капитана. И Фалько таинственно улыбался в ответ, отчего-то уверенный, что Леви не захотел бы, чтобы он рассказывал, что уговаривать не понадобилось. — Ты и Габи? Со мной? — Леви озадаченно сморгнул, больше ничем не выдавая удивления. — Только на время учебы! В академию раньше не брали девочек, и женского общежития нет, поэтому Габи… — Полная чистота и порядок в доме, — перебил его сбивчивую речь Аккерман. — Разведете свинарник — окажетесь на улице. Отброшенный снег угодил ровно на склоненную макушку Фалько, засыпался за шиворот, растаял и потек ледяной струйкой вдоль позвоночника. — Эй! — укоризненно окликнул он Габи, и девушка повернулась к нему маленьким злым зимним духом в облаке снежной пыли. — Ты чего так медленно? — не испытывая ни капли вины, прошипела она и снова вонзила лопату в сугроб. Кресло уже показалось наполовину, блестели освобожденные подлокотники, Габи раскраснелась, из-под смешной шапки с помпоном выбились пряди волос, которые она недовольно сдувала. Фалько вздохнул и продолжил расчищать дорожку, выходя из-под дружественного огня подруги. На исходе года все сны слетались на север. Отяжелевшие с последнего солнцеворота, напившиеся страхов и лжи, забытых обещаний и бессмысленных слов, они грузно разбегались, отталкивались от первого, робкого и неуверенного снежного облака, случайно забредшего на юг, и летели на север, чтобы успеть за лисьими хвостами, раскатанными во всю ширь неба, чтобы станцевать с метелями, беснующимися в ожидании рождения летней королевы, чтобы увидеть, хоть мельком, за дрожащей гранью тех, кто будет отражаться в них весь следующий год. Бесполезно искать, бесполезно звать, бесполезно дожидаться кромешно-темными ночами, глядя в потухшие угли очага — сны улетают в такую звонкую, ледяную, ломкую от мороза высь, полную истин и звезд, что дозваться до них можно только тем, кто уже не принадлежит всецело этому миру. Живым же оставалось неприкаянно бродить по дому, не чая дождаться утра, потому что утро в эти бессонные ночи кажется таким же несуществующим, как мир вокруг. Есть только ты, пламя свечи, стены, а за этими стенами — снег, и ты меж свечей и снега — всего лишь чье-то сбывшееся пророчество, сбывшееся и оттого больше не нужное. Ты — лишь сон дома, пригрезившийся ему одинокой зимней ночью, и дом счастливо поет оттого, что кто-то зажег очаг, напоил воздух своим дыханием и идет босыми ступнями по половицам, касается теплой ладонью стен. Сандра отняла ладонь и улыбнулась, вслушиваясь в песнь дома: теперь она ее слышала. Слышала и танцевала, босоногая, под эту низкую ласковую песнь, вспоминала, краснела, тихо улыбалась и замирала, тускнела, стоило взгляду упасть на каминную полку, и дом утробно ворчал, недовольный ее неподвижностью. — Это еще что, — уговаривает его Сандра. — Что тебе я, когда скоро само солнце замрет на дне, остановится, отдохнет, чтобы после снова начать движение. И это непобедимое, вечное солнце. Что уж говорить о ней, которую зеркало безжалостно отражает немолодой, некрасивой, длинноносой, худой. И Сандра вздыхает, смотрит украдкой на соседний дом и качает головой. Леви в ее доме тоже кажется так и не случившимся, невозможным, не сбывшимся, не с ней, не здесь, и дом подыгрывает, успокаивает, а, стоит прекратиться снегу — и убаюкивает. Дом наблюдает за ее сном из своих зеркал и отрезает дороги всем кошмарам, путает их следы, чтобы ни один не добрался до его слабой хозяйки. Только над живыми он не властен, и вздыхает над глупыми человеческими детьми, что потревожили его покой. Сандра едва забылась коротким нервным сном, когда с улицы послышались звуки, напоминающие дружную работу двух лопат, но, скажите на милость, кому взбредет в голову убирать снег глубокой ночью? Аккермановские дети замерли, заметив Сандру на крыльце: Габи с раздраженным, разочарованным лицом сразу отвернулась и снова принялась откапывать колеса, Фалько, будто извиняясь, тихо сказал: — Сандра, простите, мы скоро закончим. Порция недовольства Габи перепала и ему. — Утром я сам отвезу Леви, снега много. Сандра и сама уже посмотрела на белую простыню снега и тяжело сглотнула. «Как же ты вчера добрался сам до моего дома, Леви?» — Подождите, я сейчас тоже лопату возьму. И, не слушая возражений детей, нырнула обратно в тепло дома. Габи еще усерднее заработала лопатой, не желая ни минуты дольше работать бок о бок с соседкой. В три лопаты работа и правда пошла быстрее, а, подумав, Сандра все же отказалась от предложения Фалько. — Я думаю, мы справимся, снег рыхлый. Выйдем только немного раньше, а вам бы двоим выспаться. Габи недоверчиво покосилась на Сандру, но ничего не сказала. Если соседка собиралась помогать им из жалости, то пусть оставит ее при себе, они прекрасно обойдутся без подачек. Леви выходил из дома утром с осознанием совершенной накануне глупости, тем более сильным, что не получалось отвлечься на боль. Спина молчала, как и колено, не болела голова, а в теле было столько жизни, что, казалось, и кресло без надобности. Открыв утром глаза, Аккерман с удивлением понял, что после возвращения проспал всю ночь, не просыпаясь, и даже не помнил, что ему снилось. Должно быть, что-то хорошее, потому что было легко и странно, непривычно спокойно, аж тянуло улыбаться, и внутри слабо подрагивало предвкушение чего-то, чему он не знал названия. Зеркало в ванной с готовностью показало, что улыбаться ему категорически противопоказано. Леви пристально, как не делал давно, посмотрел на кривые шрамы, поврежденный глаз, отмечая след каждого неровного стежка, будто все еще чувствуя невидимые руки Ханджи над лицом. Тяжело сглотнул, отворачиваясь. Да, так и надо. Почаще надо смотреть на себя в зеркало, а то легко придумать себе то, чего нет и не будет. Сандра вот была и будет, такой же порывистой и улыбчивой, переминающейся на улице, утаптывающей снег, и пушистые варежки со звериными мордочками успокаивали Леви, говоря за свою хозяйку, что все у нее будет хорошо, если он не будет мешать. Просто обязано быть, потому что она заслужила это. И вовсе не обязательно так ему улыбаться и насмешливо смотреть на кресло, которое он вообще-то собрался выкапывать вместе с Фалько, для того и вышел раньше. Но Грайса против обыкновения не было, а кресло — вот оно, стояло на крыльце, блестело и даже было украшено какой-то зеленой праздничной дрянью. Сорвав гирлянду из остролиста — так удачно предоставившую шанс выдохнуть от вида улыбающейся Сандры — Леви с недовольным выражением лица выехал на дорогу и едва не выругался от толщины нападавшего снега. — Леви, — странным тоном начала над его головой Сандра, — а ты дом совсем не украшаешь к празднику? Я на чердаке такие гирлянды нашла… Даже не удивлен, разумеется, у нее должны быть эти самые гирлянды самых идиотских расцветок. — Нет. Женщина только задумчиво перебрала пальцами, и вывязанная лисья мордочка на варежке хитро сощурилась. Габи маятно спала до утра, ворочаясь в своей кровати и вздыхая, а стоило хлопнуть закрывшейся двери — распахнула глаза и прилипла к окну. Сандра, как и обещала, стояла у их забора, разглядывая дом, и, стоило показаться Леви, улыбнулась и встала за его спиной. Мужчина чуть склонил голову вперед, и Габи хмыкнула: Аккерман всегда делал так, когда не мог удержать какую-то мимическую реакцию, прятал лицо. Сандра спросила что-то, Леви быстро ответил, откинув к ней голову, и тронул привод коляски. Метр, второй — медленнее, чем обычно, но у них и правда получалось двигаться. Габи удовлетворенно вздохнула, чувствуя, как тают внутри обида и разочарование, и пошла к Фалько.

***

Леви ни на секунду не удивился, что Сандра так и не отбросила идею с украшениями, но перенесла ее воплощение с его дома на еще более часто посещаемое место. И там нашла целую армию единомышленников. За несколько дней шумные табуны сотрудников нанесли и развесили по коридорам и кабинетам такое количество невнятных шариков, веток, гирлянд, что Леви сбежал в архив отдохнуть от мельтешащих напоминаний о празднике. Питер, посмеиваясь, указал на расставленные на столе фигурки и спросил: — Опять в этом году один будешь Новый год встречать, Леви? Аккерман равнодушно пожал плечами. Он не понимал того значения, которое ворнцы придавали этому празднику. Да и праздник ли это вообще? Всего лишь еще одна календарная дата, смена листка, не меняющая ничего ни в расписании, ни в жизни. Не понимал расстроенных, виноватых лиц Габи и Фалько, каждый год уезжавших на неделю отметить праздник домой, суетливо и настойчиво вручающих ему какие-то подарки, расставляющие по дому всякий хлам, который он с наслаждением убирал в шкаф, стоило им уехать. Не понимал Оньянкопона, зазывавшего его каждый год на праздник в горы, куда ездил кататься на лыжах. Не понимал идиотские пожелания счастья и здоровья в новом году, будто у него за ночь должна отрасти новая здоровая нога и восстановиться, как у титана, позвоночник. Питер только вздохнул. Наверно, это было даже хорошо, что Леви не чувствовал себя от этого несчастным, и не стоило жалеть за это, но не получалось. В коридоре прозвучал смех Сандры, веселый голос молодого сотрудника из финансов, и Аккерман чуть заметно насторожился. Питер знал, что это тоже было не его дело, и здесь уже не собирался вмешиваться. Ему не нравилось, сильно не нравилось то, что Сандре курьеры едва не каждое утро что-то приносят: букеты, конфеты, фрукты. Об этом рассказывала Майя, это видели другие сотрудники, да что там — Сандра и ему раздавала подаренный шоколад, очень дорогой и вкусный, как Майе отдавала букеты, а в бухгалтерию передала бутылку вина. Почему именно на работу? Почему в таких количествах? Зачем вообще так настойчиво подчеркивать факт ухаживания? Сам Питер недавно едва набрался смелости пригласить Майю на городской каток, и девушка, к его удивлению, согласилась. Но отправлять приглашение с курьером и розами, с помпой, прямо ей в кабинет он бы в жизни не стал. А вот настойчивый поклонник Сандры не терял надежду, и в окне показался очередной посыльный из цветочного магазина с букетом. Аккерман, тоже заметивший его, нахмурился и, попросив с собой статистику прошлого полугодия, вышел. Дорогие коллеги, воспользовавшись его кратким отсутствием, разгулялись вовсю: окна и дверь обвили ветви остролиста, вперившие в Аккермана наглые красные глаза, в дверцу шкафа — идиоты, хоть бы подумали, как открывать его будут — воткнули один кустик омелы, а второй к возмущению Леви присобачили прямо над его столом, и румянец на лице Майи выдавал, кто был зачинщиком. Леви смерил подчиненных взглядом, и все резко вспомнили, что пришло обеденное время, заторопились, засобирались, только Сандра осталась на месте, слишком погруженная в созерцание нового букета. На этот раз он был зимний, с искусственно заснеженными еловыми веточками, алыми яблоками, белыми и красными цветами, маленькими шишками, но лицо женщины не выражало никакой радости от подарка. И Леви прислонился к своему столу, отмахнувшись от закачавшейся омелы, спросил: — Что на этот раз? На подарках не остановились: в прошлом букете было маленькое приглашение в ресторан, в этом — Сандра запустила руку в сердцевину — билеты в кинотеатр, на этот раз на двоих. — Хочет встречи, — равнодушно ответила Сандра, убирая билеты в ящик стола. Букет привычно перекочевал к Майе, а Сандра, поднявшись, подошла к Аккерману, под самую омелу, улыбнулась, глядя в хмурое лицо — он почему-то воспринимал эти уговоры, замаскированные под ухаживания, серьезнее, чем она. Они оба не вспоминали ту ночь, по крайней мере, вслух, ни ее слова, ни содранные ногти, ни спальню, и все же понимали, что как-то это изменило обоих. Глядя вверх в посветлевшие глаза Сандры, Леви вспомнил вопрос Питера и впервые немного понял архивариуса: ему тоже было жаль, что Сандра проведет праздник одна в пустом доме. Аккерман надеялся, что ее сманит к себе кто-то из многочисленных, неведомо как появляющихся у нее знакомых. Бабушка на почте, принимающая ее письма в Ютор, мужчина из финансового отдела, всегда быстрее обрабатывающий ее заявки, чем заявки Леви, Кристина с Линдой, продавщица, регулярно втягивающую приходящую за молоком Сандру в бессмысленные разговоры, соседи с другой стороны Черного дома с маленькой дочкой. Сандра качнулась к нему, и Аккерман замер, недоверчиво глядя на нее. Светлые волосы чуть мазнули его по скуле, и женщина отошла, сжимая в руке раздражающую Леви омелу. — Я говорила Майе, что ты не оценишь. Мужчина отмер и вернулся за свой стол, не глядя, как Сандра, напевая что-то под нос, увивает зеленым, неожиданно длинным стеблем омелы свою настольную лампу.

***

Билетам недолго суждено было валяться в ящике стола. Они шли через центр города, неумолимо многоцветный и в придачу украшенный к празднику, когда Сандра тихо сказала: — Леви, я сейчас скажу глупость, но обещай не смеяться. Аккерман покосился на нее, желая знать, когда это он над ней смеялся. Сандра смотрела растерянно и смущенно. — Кажется, за мной следят. И торопливо отвернулась, чтобы не видеть презрительной жалости мужчины. Леви хмыкнул. Нашла новость. — Не кажется. Так топорно, неумело, подчеркнуто следить может либо полный дебил, либо тот, кто хочет, чтобы слежку заметили. Сандра посмотрела на него с признательностью, выдыхая, и Леви добавил: — Давай обсудим это не здесь. Обхватив пальцами в серебре колец стакан молока, Сандра сосредоточенно вспоминала детали. Когда она впервые заметила, что за ней следят? Когда возвращалась с почты и удивленно заметила идущего в том же направлении мужчину, которого видела и по дороге на почту. Непримечательный, самый обычный мужчина, и Сандра мельком подумала, что он вполне мог по каким-то своим делам ходить в этом районе и возвращаться, как и она, к себе домой. То же самое мог делать и другой случайный прохожий, тоже любящий поздним вечером зайти в магазин. И тот, который стоял вчера на противоположной стороне улицы напротив ее дома. Но когда эти случайные прохожие начали преследовать их обоих, Сандра испугалась. Не за себя. Леви внимательно слушал, не показывая, что считает ее слова бредом, хмурился, кивал, и Сандра чувствовала одновременно облегчение и тревогу. Нет, она не сходила с ума, это не очередное наваждение другой Стороны, на которую она больше не заглядывала. Это намного хуже — что-то темное и злое, человеческое. — Почему они так вот? — растерянно спросила Сандра. — Сразу к подобным методам. Подкинули бы что-то, скомпрометировали. «Опыт имеется, это и правда намного более быстрый путь». — Уже, — равнодушно ответил Леви. — Фил такое сам отбил. За ним тоже следили, буквально сразу после предложения, но быстро поняли, что его таким не пронять, и перестали. Тогда Аккерман досадливо морщился от дилетантизма и глупости преследователей, но сейчас, когда то же самое рассказала Сандра, ему стало не до смеха. — Сандра. Женщина напротив вскинула голову, в темно-зеленых глазах — ни тени страха, и это беспокоит, злит. Как тогда, когда узнала о незнакомце в доме и отшучивалась, и Леви думал — по глупости. Сейчас знает, и от того еще хуже — смелость ее проистекала от какой-то бессмысленной, ничем не оправданной веры в добро, в здравый смысл, в то право, которое она отстаивает ценой всего, что у нее есть. Леви помнит, так хорошо помнит, что во снах приходит, хрупкость ее тела, помнит тонкие кисти и щиколотки, узкие бедра и плечи, мягкие руки. В ней нет ни капли той силы, которая позволит отбиться от обычных отморозков, если наверху решат, что она достаточно мешает. — Не ходи никуда одна, хорошо? Надо сказать Филу и попросить хоть кого-то сопровождать Сандру, если она куда-то захочет пойти, кроме дома и работы. Да и дома… Одна, в старой развалюхе, дверь с полпинка выбить можно. Рядом с ним тоже ничего хорошего, Леви не испытывал иллюзий насчет своих способностей после Гула. Проклятие. Сейчас начнет возмущаться, сопротивляться, возражать… — Хорошо. И снова улыбается, будто хочет успокоить его. Будто этого будет достаточно. — Мне сейчас никуда и не нужно. Только, Леви… Отпустила стакан и крутит, крутит длинными пальцами перстень с печаткой-веточкой тиса. Леви знает, это не к добру. — Я встречусь с ним. Может, в прошлый раз я выразилась недостаточно ясно. — Кристина отдала уже отказное решение, это, по-твоему, неясно? Видит, что злится, и робко протягивает руку, касается напряженных пальцев. Будто думает, что отдернет, оттолкнет. Леви сжимает тонкую бледную ладонь и говорит, глядя в глаза: — Сандра, не играй с ними. Ты сказала свое слово. — Ты пойдешь со мной? Рука разжимается. Упрямая, какая же упрямая и беспечная, не приспособленная к жизни. И, откажись он, ведь пойдет одна, по темному городу. — Пойду. Когда? Глаза снова теплеют, и перстень блестит в луче солнца, пробивающемся через снеговые тучи. — Сегодня.

***

Сандре сегодня не нужно было никакого кино, тем более с любовной историей про какого-то военного (тяжелую судьбу которого был призван выразить суровый взгляд с афиши) и ангельского вида девушки в золотых кудряшках с такими большими глазами, что на них не хватило краски одного тона. Стараниями господина мэра ее собственная жизнь стала походить на детектив, и не сказать, чтобы это сильно ей нравилось. Леви Аккерман сидел рядом все с тем же скептичным видом, что и в их прошлое посещение кинотеатра. Но на этот раз еще и подавал язвительные комментарии на особенно слезовыжимательных моментах. — Каску он принципиально не надевает, чтобы прическу не испортить? Сандра согласилась: — Как видишь, вражеская артиллерия тоже высоко оценила его укладку, если за всю войну даже осколком не задело. Леви никак не желал проникаться сюжетом. Особенно когда артиллерия иссякла, и бравый главный герой сошелся в рукопашной. Сандра не была уверена, сколько он видел за закатыванием глаз, но и сама посмеивалась над высоким пафосом фильма. А вот любовь всей жизни главного героя ей было по-настоящему жаль, и на очередной комментарий о глазах актрисы Сандра повернулась к Леви и мягко спросила: — Но ведь красивые. Аккерман посмотрел в трогательно распахнутые глаза за стеклами очков и признал: — Красивые. — Леви, смысл киноспектаклей не в том, что показать жизнь, какая она есть, а такой, какой она может быть. Аккерман не ответил, продолжая смотреть в близкие чистые глаза женщины, такие яркие среди темноты зала, и с облегчением выдохнул, когда объявили антракт перед второй частью. Сандра сразу подобралась, вспоминая, зачем они здесь. И Леви тоже, хмурясь и каменея, вспомнил и поднялся, чтобы дать упрямой женщине возможность встретиться с тем, кто пригласил ее сюда. Данте не заставил себя ждать, опустившись на свободное кресло рядом с Сандрой в полупустом зале. Пристальный взгляд внимательно исследовал лицо, цветочное платье женщины, и только тогда раздалось наигранно удивленное: — Какая приятная встреча, миз Кирби! Сандра отвернулась от темного экрана. Портфельчик и профессиональная улыбка все еще были при ее знакомом, только во взгляде дрожала суетливость. — Мистер Яжич, рада встрече. — Как вам понравился фильм? — Весьма заурядный сюжет, но очень милая актриса, — легко ответила Сандра и перешла к делу. Сигареты, как и терпение, у Леви были не бесконечны. — Данте, я польщена вашим вниманием к себе, но все это лишнее. Мой ответ прежний. Вы ведь получили решение. Данте вздохнул, опустил глаза, скрывая острое недовольство. Господин мэр любил новогодние подарки и очень не любил разочаровываться в своих подчиненных. И желаемый подарок на этот праздник он уже озвучил своему помощнику. — И сюда вы пришли… — Чтобы удостовериться, что мы друг друга поняли. Вы так красиво ухаживаете… Цветы, шоколад, развлечения. Не боитесь, что очаруюсь? Сандра взглянула в острое личико помощника, и Данте тяжело сглотнул. В лице женщины было что-то неправильное. Вроде бы и скучное, некрасивое, оно лучилось такой силой, неизъяснимой, пугающей притягательностью, что Данте сжался. Боится. Боится и не понимает, как ее выдерживает так близко — почти целыми днями, как ему доложили — мистер Аккерман. — Мистер Яжич, а как вы находите фильм? Я не люблю мертвые цветы, как и шоколад, но вот фильм весьма занятен. Сандра отвернулась, и Данте незаметно перевел дух. — Полагаю, он понравился и мистеру Аккерману? — Отнюдь. Пока что мистер Аккерман находит его мало реалистичным. Данте чуть сдвинулся и наклонился к ней, как влюбленный, прошептал на ухо: — Мы ведь оба знаем, что мистер Аккерман не самый дальновидный человек. Как и не самый подходящий на свою должность. С вашим опытом и знанием, вашими способностями, Сандра, вы стали бы идеальным начальником департамента, а в будущем и всего управления. Сандра чуть склонила голову, отодвигаясь от Данте и будто выливая из уха приторную лесть. Краем глаза она уже заметила приближающегося от входа Леви, и дышать стало легче. — Как я недавно сказала мистеру Аккерману, нас часто разочаровывает мир такой, какой он есть. Но что у него не отнять, так это того, что Леви и Филипп в нем на подходящих местах. Данте тоже заметил Леви в проходе и недовольно поджал тонкие губы. — Хуже всего слышит тот, кто не хочет слышать, — обронил он, поднимаясь. — И видит плохо тот, кто не хочет видеть? Данте доводилось прежде видеть мистера Аккермана, и он прекрасно знал, какое неприятное впечатление производит протеже Филиппа Борка. Но вблизи, лицо к лицу, в темноте, этот низенький искалеченный мужчина по-настоящему пугал: своим отвратительным слепым глазом, шрамами, какой-то исходящей от него ненавистью и силой. «Они оба — чудовища», — неожиданно осознал Яжич. — «Что эта Кирби со светящимися зелеными глазами и неприятными духами, что этот элдиец». У самого выхода из зала он оглянулся. Склонив голову к Аккерману, Кирби что-то рассказывала ему, и с высоты верхнего ряда Данте отчетливо видел их сцепленные руки. Уже выйдя из кинотеатра на темную улицу, Сандра долго молчала, Леви думал, размышляла над словами этого куска дерьма, но Кирби снова его удивила. — Фильм, конечно, не имеет ничего общего с реальностью. Конечно, в реальном мире главный герой бы умер с десяток раз. — Но, знаешь, Леви… Иногда случаются совсем поразительные вещи. Когда я защищала диссертацию, с большим трудом, мне говорили, что та система, которую я описала, никому не будет нужна, что только если мир будет стерт начисто, тогда только появится смысл в моем реестре. И, представляешь, этот день все-таки наступил. Она рассказывала просто, не останавливаясь ни на секунду, и Леви тоже несколько минут обдумывал услышанное. — Тот автореферат, что нашла Майя… Сандра вздохнула, и в этом вздохе Леви уже услышал ответ. — У меня остался один экземпляр рукописи, я забрала его в Ютор. Только бы не спросил, зачем. Сандра и сама этого не знала. Ненужная писанина ненужного человека в месте, где эта рукопись сгодилась бы разве что на растопку. Но у Лизы и Антона всегда были в запасе старые газеты. — Дашь почитать? Сандра грустно улыбнулась и слегка, невзначай, коснулась черных волос на затылке мужчины. Леви только чуть склонил голову, будто уклонялся от прикосновения. Даст, куда она денется. Особенно сейчас, когда слышит в далеком рокоте темных небес надвигающуюся снежную бурю, и все жилы тоскливо тянет в предвестии сбивающих с ног порывов снега, голосов, которые не отпустят до утра. Сандра помнила, каково это. Помнит с того раза, когда, окоченевшая, сидела в маленькой комнатке маленького домика. Когда бледная-бледная туманная нить тянется от набравшего скорость веретена к пухлым ловким пальцам Лизы, и Сандра сидела за ее спиной, закутавшись в мышасто-серую шаль, и неотрывно смотрела на волчок веретена, прореху в ткани мира, кошачий зрачок вечности, медленно сужающийся, истаивающий, чтобы стать теплой пушистой тканью, обогревающей слабых людишек, незначительных, неразумных, единственных, кто сумел оградить себя от безжалостного хода времени крохотными жалкими оберегами. Свечи и огни, омела и остролист — глупая пародия на другую Сторону. Снежки и горки, обряды, призванные спрятать от ужаса бесконечной темноты, укрыть смехом, напитать вином и корицей, закрыть снежным големом, завесить масками, ввести в круг, чтобы бежалось легко и жарко, только снег из-под ног, посолонь, дальше и дальше, к весне. Сандра помнит и потому ускоряет шаг, чтобы успеть убраться с улицы.

***

Туннель, длинный и извилистый, пах, как все подземные туннели, через которые доводилось пробегать, проходить, пролезать и проползать в своей жизни Леви. Влажный гнилостный запах, узкие, то и дело задевающие плечи стены и неожиданно высокий потолок, с которого на голову сыпятся пораженные видом гостей обитатели. Мокрица, шустро перебирая лапками, скатилась по рукаву, и Леви раздраженно цыкнул, отвел рукой лезущие в лицо белесые корни. — Долго еще? Спутница терпеливо вздыхает за спиной. Он и сам знает, что нет, еще пара поворотов — и придут. Здесь уже ощущается запах травы и свободы, уже привольнее раскидываются корни, а подземная живность, полуслепая и испуганная, уступает место той, которая родилась под солнцем, деятельной и наглой. Свет прибывает медленно, намного медленнее свежего воздуха, и под ногами наконец проклевывается трава, а спутница все нетерпеливее ускоряет шаг, и Леви следует ее примеру. Вот за этим поворотом должен быть выход, и на плечо тяжело опускается рука. Легкая, но вполне осязаемая рука легла на плечо, и Леви открыл глаза. В темноте матово и нежно светилось лицо склонившейся над ним Сандры. — Леви… Извини, что разбудила. Ты так крепко уснул. Я подумала, что тебе лучше не… не спать на диване. Спина монотонно заныла, угрожающе замерев, едва Аккерман сел, бегло оглядываясь. Так и есть, заснул прямо за диссертацией Сандры, в гостиной на диване, и даже нога, которую нервно дергало, не помешала. За окном выл ветер, и мутная белая пелена в окне говорила о том, что на улице сейчас творится сущее мракобесие. — Правильно сделала, — признал Леви. — Сейчас уйду. Не стой она здесь столбом, он бы поднялся медленно, растягивая затекшие мышцы, оперся бы на подлокотник и выдернул тело из ухватившей его душной хваткой обивки. Но Сандра по-прежнему смотрела с раздражающей тревогой и печалью, и Аккерман, стиснув зубы, поднялся, как ни в чем не бывало, нарвавшись-таки на раскатившуюся от грудины до шейных позвонков огненную волну, спершую дыхание. Сандра смотрела на мужчину, белизна лица которого ушла в серость, и понимала, что не отпустит его — такого — на скользкую заметенную улицу, где не видно уже на расстоянии вытянутой руки. В такую метель нельзя выходить на улицу, нельзя отпускать, потому что можно больше никогда не дождаться. Не дозваться. — Не нужно. Оставайся, я все равно не сплю. Если не побрезгуешь. Добавляет лукаво, с улыбкой, как бы напоминая, что однажды не побрезговал, а у самой глаза тоскливые и усталые, и рука несмело тянет за собой. Не отпустит. Пусть отпирается, как хочет, но не отпустит. Не в это время, не в считанные дни до перелома. На исходе года слишком длинные, почти бесконечные ночи, и тьма обретает свои голоса, слишком манкие для тех, кто не может, не хочет оставаться на земле. Снег жалит лицо, залепляет глаза, оставляя вслушиваться судорожно в дорогу, угадывать стук копыт, сдобренный колокольчиком, глухой дверной молоток, заходите-заходите, простите, да что вы, ни зги не видно, сейчас греться будем — многозначительно, со смехом, шарканьем, стеклянным звоном, дзинннь, снова острый ветер, и снова колокольчик, смех, лихой крик, гудит рог, несутся всадники, самозабвенно рычат псы, и горе тому, кто встретится у них на пути. Пустая, безлюдная улица, не найдется дурака, кто выйдет в этот час, не найдется того, кто пожелает узнать — с ними ли? Забрали ли? Ибо криками и смехом, гвалтом и лаем отводят они внимание от другого. Других. В этом году их много, так много, целые миллионы, что забрать их вышло столько проводников, сколько не собиралось на этой Стороне никогда. Но Сандре не интересны ни Король-Охотник в своей короне из рогов, ни Король-Остролист на вершине своей силы, которой сегодня придется поделиться с молодым королем, и потому он ярится, кричит, ликует, зовет верных соратников, и гремят его доспехи на весь небосвод, ни иные, скользящие во тьме рядом с ним, окликающие ее, зовущие в небо. Сандра вслушивается в стон ветра и ждет, ждет ту, что пронесется по тихим улицам, взметнув поземку, сметая с крыш снег, что морозными ломкими путями уведет за собой их. Ту, что прядет судьбу, и женская — женская всегда выходит неровная, узловатая, болезненная, и пряха охает и жалеет свое творение, такое неровное, несовершенное и прекрасное в своих изъянах. Ту, что гладит ледяной рукой ветра растрепанные, обкорнанные волосы, вздыхает, и среди тысяч голосов, детского плача и смеха ведомых ею наконец слышится тот самый. «Мама». Шорохом снега, запутавшегося в волосах, шепотом ветра, коснувшегося мокрых ресниц, неприкаянной тенью, в эту последнюю свою ночь на земле оставляющей следы на снегу. — Стой! Горячая шершавая рука, пахнущая хлебом, лисья рыжина волос, и вот уже не найти, не увидеть следов, как ни вырывайся, ни кричи, не зови — все напрасно. И все же… и четыре года спустя метель милосердно приносит Сандре голос. Если внимательно вслушаться, а лучше выйти, да, прямо туда, под скрещенные плети ветра, если не бояться безжалостной белизны, то можно увидеть… Из спальни доносится тихий скрип, и Сандра смаргивает, отворачивается от окна. В спальне душно и тихо, слышно, как снег ломится в окна, завешенные снаружи виноградом, едва не выносит рамы. Леви слышит ее среди частых болезненных вдохов, отдающихся в грудине уколами. Метель крутит спину и голову, каждым завихрением вытягивая из него позвоночник прямо через шею. Аккерман не помнит, когда ему было так муторно и плохо, что на лбу выступил противный холодный пот. Леви старается дышать потише — вот бы можно было вовсе не дышать — и смотрит в потолок, думая, что он идиот и надо было уйти. Сразу уйти домой, прочитал бы эту гребаную диссертацию на работе утром, все равно половину не понял. И тем более не стоило засыпать на диване. Это было самое нелепое в жизни после Гула: он, спавший раньше стоя и сидя, на земле, на полу, на дереве, на неровном брезенте палатки, изнежился настолько, что и диван превратился в пыточное орудие. Невидимый палач фальшиво наигрывал на арфе нервов, протянутых в позвоночнике, как тот вечно непросыхающий уличный музыкант из Подземного города — на щербатых кружках и бутылках, разложенных перед ним в одном ему ведомом порядке. На лестнице послышались шаги Сандры, и Леви прикрыл глаза в отчаянной попытке скрыться от ее внимательного взгляда. И чего ей-то не спится? Женщина присела на самый краешек кровати, поправила на нем одеяло и тонкими прохладными пальцами провела по мокрому лбу. Леви дернул головой в сторону, уклоняясь, и спина мстительно вспыхнула. — Чего не уснешь никак? Голос еще слушается, но тоже понемногу сдается боли, садится и хрипит. — Болит, да? Леви молчит, равнодушно глядя в потолок. Больно даже просто дышать. Он дышал бы, как загнанный пес, но каждое поднятие грудной клетки причиняет очередную боль. В молчании Сандра рукавом домашнего платья промакивает лоб — мягкая, теплая ткань, и тихо перебирает волосы, садится чуть ближе, и движение матраса тоже причиняет боль, но Леви молчит и хмурится в надежде, что она уйдет. — Когда Роберту было четыре, он сломал ногу, — тихо говорит Сандра, и Леви замирает. Он не желает сейчас слушать ее истории, от которых еще больнее, чем от любых ранений. — Да мало того, что сломал, еще и не признавался до вечера, — в отличие от того рассказа под сиренью, сейчас голос Сандры легкий и мягкий, успокаивающий. — Хромал-хромал, пока няня не заметила. Врач еще долго ему выговаривал. И мне, конечно. Ее пальцы по-прежнему перебирают волосы, и голову Леви медленно покидает вихрящийся тяжелый туман. — Роберт же, чтобы никого не расстраивать, делал вид, что ему не больно, улыбался сквозь слезы и врачу, и мне. Только ночью уставал улыбаться и лежал вот так же тихо-тихо, надеялся, что никто не заметит. Сандра замолкает и улыбается, добавляет едва слышно: — Он был храбрым. В голове окончательно прояснилось, и Аккерман проворчал: — Мне не четыре года. Сандра не обиделась, только тихонько рассмеялась. — Хочешь перечислить прочие твои достоинства? Какие уж у него достоинства. Всех талантов — крошить титанов, которых больше нет. Прохладная рука отстраняется от его волос, забирая с собой остатки головной боли, и глубокий нежный голос начинает что-то тихо напевать. Мимолетное раздражение — только колыбельной ему не хватало! — отступает перед удивлением. Певучие незнакомые слова раскатываются прохладной волной по телу, под которой гаснет боль, постепенно, медленно, уголек за угольком, искра за искрой, и становится почти хорошо. Воздух, свежий и летний, наполняет наконец легкие, и под глазами расцветает зеленым высокое дерево с острыми, похожими на колючки листьями. Расцветает и отбрасывает на него, лежащего на иззелена голубой траве, широкую прохладную тень. Когда Леви проснулся, за окном все еще шел снег, но уже не так яростно, будто устал злиться, подуспокоился под звуками колыбельной Сандры. Сама она все еще была в комнате, очевидно, сморенная сном вслед за ним, лежала, скорчившись, на самом краешке кровати — и как не упала. Так неудобно уснуть еще надо было умудриться. Спина по-прежнему не болела, и Леви осторожно, стараясь не разбудить женщину, пододвинулся к ней, положил руку на талию, уберегая от падения. Сандра вздрогнула, мигом просыпаясь, задышала испуганно и часто, прошептала: — Не надо, пожалуйста. Леви моментально убрал руку, глядя на нее с удивлением. Что с ней делал тот мужчина с фотографии, что она вся сжалась под его рукой, испугалась совершенно невинного движения? Вернувшись на «свою» половину кровати, Аккерман снова уставился в потолок, понимая, что надо уходить, и размышляя, как это сделать, не потревожив Сандру. Лучше всего было дождаться, когда она снова уснет. — Леви… — снова раздался шепот женщины, уже более осознанный. — Что? — нахмурился Аккерман. Не ответив, Сандра осторожно развернулась к нему лицом, в темноте заблестели широко распахнутые глаза, подобралась ближе и, еще сильнее свернувшись клубком, уткнулась носом ему в бок, задышала тихо, почти незаметно. Недоуменно покосившись на женщину, Леви подняв неудобно поджатую руку, положил ей на плечо, и на этот раз Сандра не возразила. Только поднырнула еще глубже под накрывшую ее руку и вздохнула, лицо разгладилось. Слишком удивленный, чтобы ворчать, Леви накрыл и ее одеялом и закрыл глаза, чувствуя теплое дыхание на ребрах. Впервые за все ночи, проведенные в бабушкином доме, Сандре было тепло. Прижавшись к Леви, она улыбнулась во сне, длинные ресницы отбрасывали дрожащие тени на согревшуюся кожу щек. И Черный дом, его знакомые с детства старые стены, чувствуя настроение хозяйки, удовлетворенно вздохнули, разрешая этому мужчине остаться здесь на ночь. Впервые с приезда в Ворн Сандру разбудило солнце. Открыв глаза, она недоуменно заморгала на лежащего рядом Леви, на окно, за которым разгорался ясный бесснежный день, и подорвалась с постели: осторожно отползла от мужчины, поставила ноги на пол… Стук дверного молотка мгновенно подкинул ее на ноги. Сбежав по лестнице, Сандра выглянула в окно и распахнула дверь. Стоявшая на крыльце Габи мгновенно просияла, встретив заспанное лицо хозяйки, и плотнее прижала к себе какой-то тканый сверток. Стоящий за ее спиной с чемоданом в руке Фалько вежливо улыбнулся. — Сандра, извините, мы просто сейчас уезжаем, поезд через полчаса, хотели попрощаться с Леви. Габи улыбнулась еще шире, а за спиной Сандры прозвучало: — Ну, прощайтесь. — Э-э-э, Леви, — начал Фалько, — желаем вам хорошо провести праздник, м-м-м отдохнуть… Парень еще раз смерил взглядом растрепанные волосы Сандры, расслабленный вид Аккермана и сбился. Габи с готовностью подхватила: — Леви, мы всего на недельку, дом вчера вечером убрали, украсили, бардак после сбора вещей не оставили, подарки на столе, а это — тебе, Сандра! Сверток ткнулся в грудь Сандры, как-то странно пискнул, и она торопливо перехватила его руками. — Всего вам хорошего, скоро вернемся! И Габи так припустила со двора, утягивая за собой Фалько, что Сандра растерянно смотрела на ребят до самой середины улицы, пока сверток в ее руках не зашебуршился, и женщина отступила в дом, разворачивая ткань, оказавшуюся старым полотенцем. Посреди мокрого пятна завозился мокрый всклокоченный комочек с острыми когтями и слезящимися голубыми глазками, запищал, глядя на Сандру. Подошедший Леви коротко выругался и вытащил из-под котенка подмокший лист бумаги. «Сандра, прости, но он слишком мал, чтобы брать его с собой, а Леви не разрешает приносить домой животных. Кошка умерла вчера в метель, прочие котята замерзли, а этот — вот, самый сильный в помете оказался. Присмотри за ним, пожалуйста, если не захочешь оставить, я потом найду ему хозяйку. Еще раз с праздниками. P.S.: Леви будет ругаться, но он знает, что делать». Знающий что делать Леви смотрел на описавшегося котенка в ее руках злющими глазами, и Сандра растерянно молчала. У нее никогда не было животных: Черному дому не требовалась сторожевая собака, а на той Стороне, где она проводила большую часть времени, она не видела ни собак, ни кошек. В приюте, конечно, ни о каких питомцах речь не шла, а Джулиан не терпел животных в доме и на просьбы Роба подарить ему собаку всегда отвечал отказом. Котенок запищал еще пронзительнее, и Сандра наконец спросила: — Он, наверно, чего-то хочет? — Жрать он хочет. Молоко у тебя есть? — процедил Аккерман. Сандра кивнула. Что в ее доме не переводилось, так это молоко. А вот блюдечко найти было сложнее. — Что ты делаешь? — сощурился Леви, так и подпирающий стену кухни, пока она металась от шкафчика к буфету и обратно. — Ищу миску. Ему же надо куда-то налить молоко. — Бестолочь, какая ему миска? Пипетка есть? Сандра так и замерла с котенком на руках. — Откуда ты знаешь? — подозрительно обернулась она к мужчине. Слова Габи в записке перестали казаться шуткой. — Ты не первая, кому Габи норовит всучить что-то мелкое и блохастое. Прозвучало презрительно, но смотрел на животное Леви обреченно. Не вникая в сложные отношения коллеги с животными, Сандра полезла за пипеткой, налила молоко в чашку и уставилась на котенка. Из одной руки он упорно выворачивался, взять его двумя — а чем прикажете набирать пипетку? — и пищал, пищал не смолкая. — Дай его сюда, — вздохнул Леви, подходя. Сандра подозрительно посмотрела на Аккермана, прижимая к себе котенка. — Думаешь, мы на Парадизе ели котят на завтрак? Кирби замотала головой, робко протягивая котенка вместе с пеленкой Леви. Тот брезгливо перехватил ее за сухую часть. — Нет… просто… Сандра не знала, как сказать. Просто Джулиан не терпел животных дома. Но ведь Леви и не Джулиан, она это уже поняла. Доверчиво смотрела, как выбрасывает старое полинявшее полотенце, достает чистое кухонное, промакивает котенка и устраивает на коленях. Левая рука уверенно набрала в пипетку молоко, и котенок запищал еще отчаяннее, задергался всем тельцем. — Ну? — повернулся к ней Аккерман. — Держать его будешь? Смотри внимательно… Сандра немедленно подлетела к нему, села на пол, придерживая теплое пушистое тельце. — Помню, помню, — улыбнулась, — дважды показывать не будешь. Так все-таки откуда? Леви долго, сосредоточенно молчал, понемногу вливая в причмокивающего котенка молоко. — У меня был друг, который любил животных. Пусть и была эта любовь совершенно бестолковой. Где она подобрала это слепое крысоподобное существо, Изабель так и не сказала ни Леви, ни Фарлану. Коты в Подземном городе были редкостью, и редкостью вкусной, а оттого встретить вот так новорожденного котенка было, конечно, удачей. Которой Изабель решила распорядиться по-своему. И на предложение Леви поджарить его на ужин насупилась. — Все равно помрет, — поддержал Леви Фарлан, но Изабель замотала головой. — Нет, я узнала, что делать. Хотел бы Леви узнать имя того выблядка, который рассказал ей — кто вообще таким в Подгороде занимается? — как выкормить новорожденного котенка. — Братик, ну у тебя же есть часы! Все верно, у него единственного из их шайки были часы, и даже купленные. — А еще есть нож и сковородка. — Ну, брати-и-ик! — заканючила Изабель. — Просто скажи мне, когда пройдет два часа, я больше ни о чем не прошу! Всего лишь сказать ей, когда пора переводить впустую драгоценное молоко, на которое она спустила все свои сбережения, и хлеб, серый, похожий вкусом на клей, но все же хлеб. Изабель все два часа не спускала пищащий ужин с рук, будто боялась, что, стоит отвлечься, и Леви или Фарлан воплотят в жизнь свои гастрономические фантазии. И все время спрашивала: — Уже прошло два часа? — А сейчас? — Уже пора? Только Изабель могла прочитать в очередном презрительном выдохе в ответ на ее вопрос положительный ответ. Кормить этот кусок мяса Изабель устроилась на полу, уложив котенка на спину на колено, бережно промокнула кусочек хлеба, боясь потерять хоть одну белесую каплю, поднесла к раззявленному рту. Она чувствовала недовольство Леви, начищающего нож в кресле, всем телом, но упрямо склонила голову, уговаривая существо поесть. Котенок ныл и ныл, тоненько, на ультразвуке, хрипел, фыркал, разбрызгивая драгоценное молоко, тоненько прочихивался, когда жидкость заливалась в нос. Изабель искоса поглядывала на Леви, уже понимая, что его терпение на исходе, но, что еще хуже, что ее старания так ни к чему и не привели — котенок только захлебывался, но пить не желал. Начищенный клинок опустился на стол, вроде бы негромко, но тихий стук прозвучал в тишине комнатки, как выстрел. — Давай твоего блохастого. Изабель поджала трясущиеся губы, еще сильнее сгибаясь над котенком. — Братик, не надо! Я справлюсь, я сейчас… Леви одним коротким движением отодвинул ее за воротник от колена, котенок завозился, задергался на спине, как перевернутый жук. — Братик, не-ет! — пискнула Изабель и сразу замолчала, расширив глаза. Брезгливо подхватив котенка под спинку и подойдя к столу, Леви одной рукой перевернул его на живот, другой расстелил на столе платок и прижал к нему завошкавшегося котенка, беспомощно перебирающего расползающимися лапками по ткани. Под нос котенка ткнулся пропитанный молоком мякиш, и малыш испуганно отшатнулся от него в первое мгновение, будто не вполне понимал, что с этим делать. Леви прищурился на него, словно решал, сделать из него гуляш или шашлык, пальцы побелели от желания тряхнуть этот грязный блохастый комок. И, как почувствовав, что от него хотят, котенок повел носиком, молча, сосредоточенно, ткнулся им в набухшую каплю молока и, удовлетворенно вздохнув, вобрал ее в маленький ротик. Изабель подобралась ближе, глядя, как молча и жадно котенок сосал молоко. Леви упрямо смотрел в другую сторону, будто стеснялся посмотреть на обоих. Сыто икнув, котенок наконец отвалился от влажного серого мякиша, и Леви тут же отпустил его загривок, встряхнул ладонь и в пару шагов пересек расстояние от столика до двери. Изабель, всхлипнув, крикнула ему вслед: — Братик, а через два часа скажешь? Только хлопнула дверь да котенок, разморенный и довольный, выпустил коричневую каплю на чистейший платок Леви. Сказал и через два часа, и через четыре, и через шесть, даже не открывая рот, а просто пристально глядя на Изабель, и та спохватывалась и бежала кормить недоноска. Впрочем, через месяц котенок уже окреп и, пусть худой, доходящий, научился понемногу охотиться на крыс, принося свои трофеи намного чаще Леви, чем Изабель. Так что мясо у них все же появилось, что примирило Леви с унизительным воспоминанием. — Что с ним стало? — завороженно спросила Сандра, пытаясь представить молодого Леви, точно так же кормящего котенка где-то в глубоком подземелье. — Пропал. Сожрали, наверно. Точно сожрали, больше некуда ему было деваться от поисков Изабель, чьи глаза были красными еще неделю. А немного погодя пропали из Подземного города и они. Аккерман отложил пипетку, глядя на темно-серый сытый воняющий мочой и мокрой шерстью комок. И все же отчего-то рядом с ним воспоминание об оторванной голове Изабель с белеющим крошевом позвонка казалось намного слабее, чем воспоминание о ее хвостиках, торчащих из-за кресла, где она примостилась покормить своего доходягу, и о требовательном: «Братик, уже прошло два часа?» «Кажется, прошла целая жизнь, твоя так точно, Изабель, когда очередная наглая девчонка выпустила на мою койку блохастую рыжую тварь, немедленно вспрыгнувшую мне на едва собранную ногу, и в глаза заявила: «Леви, это Рыжик. Принесла, чтобы вам не было скучно тут». Прошла целая жизнь, а я так и не понял эту бабскую непреодолимую тягу ко всему беспомощному и пищащему». Леви подозрительно посмотрел на не отрывающиеся от его лица блестящие глаза Сандры, но он вроде бы не пищал. — Леви, — загадочно начала Сандра, не спеша забирать своего недобитка. — Забирай уже, пока он еще раз поссать не решил. Вместо этого Сандра приподнялась на коленях, притянула к себе голову Леви и поцеловала.

***

Котенка, после мытья оказавшегося темно-серым, Сандра назвала Тенью. И будто одной тени ей было мало, Леви упорно таскался за ней повсюду в этот выходной: в магазин, на почту отправить поздравительные открытки, по дому, отмывая его и затем украшая гирляндами и расставляя свечи. Сандра спешила, готовясь к любимому празднику бабушки, дню, когда солнце рождается в холоде и непроглядной тьме, запуская новый цикл. И на мужчину, вечером сказавшего, что пойдет к себе, смотрела с печалью и непониманием, но, ни сказав не слова, поблагодарила и закрыла за ним дверь. Леви же смотрел на зажженные свечи, на уютный теплый дом Сандры, ее саму, сияющую и праздничную, и понимал, что привыкает к ней так, как не следует. Ей так точно. Привыкает к ее теплу, и ее бестолково устроенному, но удивительно дружелюбному дому, и ее поцелуям, на которые она была в этот день так щедра, что щемило сердце. Все это едва не отвлекло от главного, но разум все же вернулся к нему вечером, и Леви осознал: слежки не было. Сработало ли то, что Сандра вчера поговорила с помощником мэра, или что-то другое, но за ними никто не следил, Аккерман был в этом уверен. А потому избавил Сандру от своего назойливого присутствия, толкнул калитку — наконец-то она ее смазала — и вернулся к себе. Зря, конечно. Спокойный глубокий сон, заставший его в Черном доме, в его собственном не приходил. И неспокойный тоже. Будто чего-то не хватало, какого-то движения, звука, дыхания вокруг. Не хватало ее присутствия. «Избаловался же ты за один день», — вздохнул Леви, поднимаясь и подходя к окну, глядя на Черный дом. Сейчас, когда он знал, какой дом Сандры внутри теплый, гостеприимный и уютный, он не казался уродливым и внешне: неровная линия крыши, просевшее крыльцо — все изъяны стали привычными и больше не вызывали отторжения. И только серый силуэт в окне второго этажа, который точно не был Сандрой, укоризненно покачал головой и растаял. Безотчетная тревога усилилась, когда фонарь мигнул и погас, и возле дома, и на всей улице. В Черном доме не было ни движения. Впрочем, по ночному времени и прочим жителям Вишневой улицы было весьма безразлично, горят ли фонари у их домов. Но вряд ли прочие жители Вишневой улицы тоже слышали шаги у задней калитки. Леви коротко усмехнулся: они и правда думают, что темнота поможет им? Они не знают, что такое настоящая темнота. Пришедших было трое («Всего трое»), двое с расхлябанной походкой обычных уличных отморозков, а вот третий был намного интереснее, и Аккерман вслушивался в его шаги внимательно. Один из гостей споткнулся, судя по звуку, о столик в гостиной, сдавленно выругался, и Леви закатил глаза. Снизу донеслось тихое: — Шевелись. Закончим с этим обрубком и заглянем к его чокнутой подружке. А то Рику с Четом все веселье достанется. Внутри разгоралась злость, кровь разогналась в ожидании скорой драки, но Аккерман не отрываясь смотрел на соседний дом. Внутри по-прежнему было спокойно, а значит, фора у него пока есть. Гости поднялись по лестнице и замерли на пороге комнаты. Заметив стоящего к ним спиной Аккермана, один тихо присвистнул, но двое Аккерману были безразличны, вот с третьим, молчаливым, было жаль, что не взял нож. Впрочем… Первого Леви просто перехватил в замахе, так и не развернувшись лицом, только уклонился, поднырнул, и, посчитав, во сколько обойдется замена стекла, воткнул головой в стену. Трофейный нож в два удара обездвижил второго, решившего, что нашел у Аккермана слепую зону. Слепую, а не глухую же. Нападавший коротко зло взвыл, хватаясь за пробитое плечо, хлещущее кровью, и расплывающееся пятно на ребрах. Леви поморщился, глядя, как пачкается отмытый ребятами пол, и нечего страдать, от такого не умрет, Аккерману ли не знать. Третий был профессионально осторожен и не спешил лезть на рожон, просчитывал противника. Военная выправка, экономные движения. Предыдущих исполнителей, Леви догадывался, выбирали за внешность, но этот… этого он выбрал бы и сам. И проблема была не столько в том, чтобы справиться с ним, а в том, чтобы не убить противника, потому что после такого вернуться на службу ему не позволят. И сделать это быстро, пока не добрались до Сандры. Противник не торопился, Леви больная нога не позволила бы приблизиться достаточно быстро, и потому оставалось кружить вокруг друг друга, присматриваться, выгадывать слабые места. Военный потянулся к кобуре, и Леви недвусмысленно продемонстрировал готовый нож, намекая, что рукоятка будет торчать у противника из глаза раньше, чем тот достанет пистолет. Рука понятливо отдернулась, и, сделав еще один обманчивый шаг в сторону, противник бросился на Аккермана. Леви знал, на что бы сделал ставку в стычке один на один с противником вроде себя: он бы вымотал его бесконечными ударами-отходами, заставил потерять сосредоточенность и тогда без труда нанес решающий удар. И никогда, ни на мгновение не терял контроль сам. С последним, конечно, у военного не вышло: довольный тем, как уклоняется от его ударов Аккерман, противник увлекся сближением и пропустил страшный удар в корпус и следом — в челюсть. Хрупнуло, чавкнуло, но это не заставило его отступить, наоборот, почуяв кровь, гость потерял осторожность, и лежать ему на полу, не прозвучи в этот момент в Черном доме выстрел. В том, что звук донесся именно из Черного дома, Леви ни на миг не усомнился. Из проклятой развалины, которую кто-то решил сделать могилой для светлого, трогательного, слишком принципиального существа. Сделать из-за такой малости, из-за денег и земли, которой так много для остатков человечества. Сделать сейчас, всего через четыре года после Гула, когда еще не успели отпеть и отпустить, простить и забыть. Знакомая ледяная волна прошла по телу, замораживая и боль, и чувства, но придавая миру вокруг четкость, абсолютную уверенность в том, кто его враг даже сейчас, в это мирное время. Тот, кто пришел непрошеным в дом Леви Аккермана, не успел воспользоваться промедлением противника от прозвучавшего выстрела, чтобы достать свой пистолет. Клинок взрезал сухожилия на запястье, резанул под коленом, оружие выпало из мигом разжавшейся ладони, и, уже повалившись на пол, нападавший увидел исчезающего в дверях Аккермана, так и не поняв, что и когда тот успел сделать.

***

Калитка скрипнула так истошно, что Сандра мгновенно открыла глаза, вскочила с постели. Скрип ввинтился в уши, невыносимый настолько, что заныли все зубы, крыльцо бухнуло гнилой доской, но замок отперся с едва заметным чириканием, как своему. Пол в коридоре, недовольный вторжением, затрещал под ногами вошедших, и Сандра отмерла, кивнула своему отражению в зеркале так отстраненно, будто это не к ней ночью вламывался незнакомец. Незнакомцы. Зеркало, подумав, тревожно кивнуло в ответ. Кто бы ни вошел в ее дом, он точно не был другом, а как обращаться с врагом, Сандру учил, пусть и против ее воли, Антон, служивший в армии до работы в пожарной бригаде Ютора. Тихо проскользнув к шкафу, достала с дальней полки шкафа пистолет, патроны и замерла, в растерянности глядя на них. Как же это было? Антон обстоятельно выкатывал на полянку чурбачки: первый, второй, третий. Зябкое северное лето гладило облупленную древесину ветром с болота, самозабвенно пели лягушки, торопясь воспользоваться хмурым теплом. Сандра смотрела на черное обманчиво безобидное устройство в руках с недоумением и беспокойством. На чурбачки в двадцати шагах впереди встали связанные из соломы мишени, и Антон отошел к ней полюбоваться на импровизированное стрельбище. — Антон, — отмахиваясь от комаров, говорила Сандра, — я все равно не смогу выстрелить в человека. — Даже слышать не хочу, — меланхолично отвечал тот. — Одна по домам таскаешься, мало ли что. Сходила бы хоть раз со мной на охоту, дробовик держать в руках научилась. И Сандра морщилась, заряжая пистолет. Все она сейчас помнила: лягушек этих дурных влюбленных, березовые чурбачки — да что там эта северная береза, смех один, серая, гнутая, робкая. Не могла только вспомнить, как заряжать пистолет, и патроны высыпались из неуверенных рук, покатились по полу, а внизу наступила тишина. Сандра наклонилась, подбирая патроны дрожащими руками, вставляя в патронник, и тут раздался писк. — Тень, — прошептала она одними губами, и руки механически щелкнули затвором, вспомнив нехитрые действия. С первого этажа донесся звук удара, звук разбившегося стекла и следом — отчаянный взвизг, а Сандра уже летела по лестнице, и только на первом этаже, бросив взгляд в окно, увидела, как пропадает стоящий в окне второго этажа Леви, падает, как подкошенный. Тень оказался более живучим, чем человек, но и его надолго не хватило. Отвернувшись от окна с шевелящимся виноградом, Сандра смотрела, как смеются два человека, склонившиеся над корчащимся от боли животным, и чувствовала, как ее покидает все то, что согревало в Юторе и после. «Север — такое место, деточка, где без тепла и желания жить никак», — приговаривала Лиза, вздыхая. Все верно, Лиза, дорогая. Мир людей — такое место, где без тепла никак. Людей, слабых, жестоких, изолгавшихся, готовых на любую подлость ради денег. Так стоит ли быть человеком? — О, глянь, и правда ничего такая, — отвлекся от затихшей жертвы один из пришедших, и на губах Сандры расцвела жестокая улыбка, не имеющая ничего общего с улыбкой человека. Выстрел прогремел на весь дом, но люди поздно поняли, что главная опасность была не в пистолете. Дом низко, вибрирующе загудел, окна брызнули осколками, и рамы прошили, теснясь, бесчисленные зеленые виноградные лозы, сбивая людей с ног, опутывая тела. Кишмя кишащая, извивающаяся, натемно оплетшая дом зеленая масса. Отсеченный от зимы за порогом, дом полнился живым соком, землей, стремящейся насытиться почвой. Дом помнил, как его пытались сжечь две сотни лет назад, и был согласен с хозяйкой, что незваных гостей нужно встречать достойно. — Что за..? — пораженно воскликнул один из наемников, зажимая порезанную осколками ногу и отползая от извивающегося, как змея, спешащего к его ноге винограда. Вскочив, оба торопливо отбежали на середину комнаты, но дальше идти было некуда — весь дом снаружи был в коконе живого шевелящегося винограда, ни дверей, ни окон. А женщина в белом, рассеянно уронив на пол пистолет, даже не посмотрела на них, только пошла в сторону кухни к какому-то люку в полу. Виноградная лоза с почтением приподняла перед женщиной медную крышку с извивающимися, переплетающимися на ней вишнями, и та, не оглядываясь, спустилась вниз. Не видя другого выхода, наемники поспешили за ней, и дверь тяжело, гулко опустилась следом за ними, как задвинутое надгробие.

***

Аккерман стоял перед тем местом, где раньше у Черного дома была дверь, и смотрел на сплошное шевелящееся зеленое месиво. Виноградный усик любопытно потянулся к нему, тронул за плечо, и Леви шлепнул его ладонью. Усик обиженно свернулся в улитку и, раскрутившись, полез повторно знакомиться. Поняв, что другого варианта нет, Леви достал нож, еще красный от крови, и лоза довольно зашипела, оплела клинок, впитывая кровь, а, приняв дань, открыла для Леви просвет в выбитом окне и даже вежливо поддержала за локоть. Хрупнуло под ногами стекло, виноград медленно покидал дом, отползая на свой пост. Сейчас Черный дом мало отличался от того, что три года портил аппетит Аккермана, заглядывая в кухонное окно. Но только на вид. Пусть повсюду были разбросаны вещи, пол усеяло стеклянное крошево, окна были выбиты, а по комнатам гулял сквозняк, но при всем этом он был жив, и жизнь его была деятельной и любопытной, переплетающейся коваными ветвями на дверях, внимательно глядящей сохранившимися зеркалами, цепляющимися за Леви лозами. И от этого горчило на языке, потому что и дом, и виноград осиротели без той, кого ждали четыре года — своей хозяйки. И жались они к Леви в одной трогательной немой просьбе: «Найди ее, человек». Найди, потому что иначе само существование дома теряет смысл. Найди, если и твоя жизнь станет бессмысленна. Леви торопливо обходит дом, как когда-то делал это вместе с Сандрой, и в каждом зеркале мерещится ее отражение. Находит рассыпанные в спальне патроны, а на первом этаже — пистолет и сработанную гильзу. Когда виноград отхлынул из комнаты, на полу, недалеко от сделанной днем лежанки, распростерся пушистой тряпочкой Тень. Леви посмотрел на него пристально, внимательно, запоминая еще одну смерть по его вине. И пошел дальше, продолжая поиск Сандры. «Допищался ты, Тень. Прости, не до тебя сейчас». Возле двери в подвал на полу начиналась дорожка из капель крови. За дверью было тихо, но Леви помнил ее толщину и не обольщался. Внизу Сандру могли свежевать заживо, и он бы ничего не услышал. Могли бить, могли насиловать, могли пытать любым из способов, известных Леви и — если такие еще остались — неизвестных. Здесь еще оставались лозы, тянулись, обнимая медную дверь, но на попытку Леви открыть ее расползлись по сторонам, ожидая. Наблюдали за человеком, бившимся за право спуститься вниз, лениво и бесстрастно, будто знали, что открыть подвал сейчас невозможно.

***

Бабушка сидела на камне на краю вишневой рощи, а Сандра лежала на траве рядом, глядя в бессолнечное небо, и вертела в пальцах стебелек наперстянки. Бледно-розовые, словно тронутые кровью в серединке и подмороженные по краям, колокольчики отдавались тонким звоном, напоминая Сандре о том, кого она не знала, как будет хоронить. Может, и вовсе не нужно? Остаться здесь, как хотелось совсем недавно, когда вела тех, кто недостоин зваться человеком, к Вишневой деве. Дева была довольна: такая сытная жертва, да еще в длинную ночь. Такой хватит надолго. А если Тень Тиса отдаст еще и то, что так болит у нее на сердце… Зачем тебе эта память, девочка? Жить нужно легко, так, будто жизнь началась только сегодня. Жить нужно счастливо, а все печали только отравляют наше существование. — Брысь, — совсем по-человечески шикает на Вишневую деву бабушка, и та покорно умолкает. И сама знает, что ее вишни не подействуют на Сандру, а все пытается сманить. Бабушка, конечно, здесь совсем не бабушка, молодая, светловолосая, но Сандра слышит ее знакомую силу и сдерживается, чтобы не заплакать, как в детстве. Пора, пора задавать взрослые вопросы, пора спрашивать, как это, оставаться одной, пережить всех, кого ты любишь, и знать, что жизнь твоя не закончится еще долго. Каково это, похоронить всех, кому ты пел и кто наливал тебе молоко, и все равно возвращаться век за веком наверх, к человеческим слабостям и глупостям. К человеческому теплу. Но Сандра не может, не хочет спрашивать об этом сейчас, потому что сама все поняла еще три года назад, в первый зимний солнцеворот после Гула. — Ну, иди уже, — бабушка гладит по щеке, и Сандра жмурится от давно забытой ласки. — А то сам за тобой сюда сунется. Я никуда не денусь. Здесь ты восхода не дождешься. И это правда. А какая Длинная ночь без рассвета. Прощаться с той стороной просто, так просто, что хочется рассмеяться, и Сандра смеется. Просто, потому что знаешь: когда бы ты ни вернулся сюда, ничего не изменится, точно так же будут встречать травы, и сидхи, и вишни так же будут пламенеть рубинами. И те, кто помнит твое имя, тоже всегда здесь пребудут, не постаревшие ни на миг. Это нельзя даже назвать прощанием, потому что прощание — это человеческое, напрочь человеческое. Это страх, почти ледяной ужас, и благодарность, и надежда, что — как знать? — тебя дождутся, и скорбь — несомненно — потому что однажды ожидающего тебя не станет. Человеку хочется махнуть рукой вслед, или просто поднять и держать ее беззащитной дрожащей ладонью вперед, вверх, раскаленной печатью и вехой в воздухе, пока не скроешься из виду. Пока вид не станет неважен и воздух холодом не повеет в спину. Бабушке Сандра тоже машет напоследок, просто потому, что она тоже за столько веков, прожитых наверху, стала во многом человеком. Потому что в прошлый раз мудро не появилась, чтобы позволить своей хрупкой внучке сделать свой выбор, как сделала она когда-то, вернувшись к человеку. А у Вишневой девы Сандра берет-таки ее знаменитые ягоды, напитавшиеся сегодня жертвенной кровью. «И правильно, девочка», — удовлетворенно шепчет она. — «Целительные они у меня, душу лечат». Не душу, конечно, никто здесь не властен над душой. Но тело… хотя бы тело. Тонкий стебелек наперстянки летит вниз, чтобы прорасти, зацвесть и никогда не умирать.

***

Дом почувствовал приближение Сандры раньше Леви. Потеплели стены и пол, зашевелились лозы, торопясь отворить дверь возвращающейся хозяйке. Вернулась. Не забыла. Не предала. С годами Черный дом стал сентиментальным и начал мыслить человеческими категориями. Леви смотрел, как она поднимается, и обшаривал взглядом: не ранена ли, нет ли синяков, ссадин, кровоподтеков? Сандра была цела, смотрела ему в лицо и улыбалась своей обычной человеческой улыбкой. И Леви улыбнулся в ответ, потому что Сандра была веским поводом для счастья. Особенно когда обнимает, шумно дышит у самой шеи, будто нюхает Леви, будто сама не пахнет невесть чем — летом своим вечным, травой, цветами, вишней. Вишня у нее тоже обнаруживается в кармане, целая горсть, одна подавилась, расплылась кровавым пятном. — Это что? — опешил Леви, глядя, как Сандра сокрушенно вынимает ягоды из кармана. — Гостинец, — досадливо ответила та. — Тебе принесла. Наверно, в этот момент Леви и начал понимать. Когда она снова обняла его и прошептала: «Я вернулась, Леви. Я вернулась к тебе». Пока женщина ушла на кухню со своими совершенно несезонными ягодами, Леви вернулся в гостиную, туда, где лежал, укрытый виноградной лозой, почти незаметный среди распустившихся листьев, серый котенок. Аккерман наклоняется, и ветки трогают за руки, печально шелестят. — Дай мне его, пожалуйста, — просит за его спиной Сандра, и Леви замирает. — Нечего тебе на него смотреть. Сам похоронит, попросит соседей помочь, тут и копать всего ничего придется. Почти безжизненный комок был еще теплым, дрожащим в агонии, ломаным-переломанным, косточки так и ходят под пальцами. Сандра сама подошла — ну, откуда в тебе столько упрямства, женщина? — наклонилась и забрала слишком легкую ношу из его рук. Задумчиво, будто живого, прижала к груди и медленно, не глядя по сторонам, пошла к двери, не замечая холода, вышла на крыльцо и села на ступени. Леви, нахмурившись, снял с вешалки ее куртку, накинул на тонкие плечи и опустился рядом, вытянул левую ногу, уже ноющую обещанием скорой расплаты за сегодняшние подвиги. Повисла тяжелая, мертвая тишина, нагнетаемая темными фонарями и едва тлеющими огоньками свечей в окружающих домах. Сандра, так и не вдев руки в рукава куртки, сидела, сгорбившись, почти уткнувшись головой в безжизненное тельце, и Леви было еще хуже от того, что она молчала, и не упрекала, не плакала, не жаловалась. Только дышала, перебирая пальцами шерстку, дышала сосредоточенно и спокойно. Леви неловко коснулся ее плеча, сжал, уговаривая: — Ну все, хватит. Отдай его мне и иди в дом. Холодно. Сандра кивнула, соглашаясь, что да, холодно, но не холоднее тех мест, где она жила раньше. Светлые волосы, занавесившие лицо, качнулись, и под ними стала видна слабо дернувшаяся серая лапка. Леви пристально, боясь моргнуть, уставился на сереющее между светлых волос тельце, и оно отчетливо сдвинулось, задрожало, тихо жалобно мявкнуло. Сандра распрямилась. На ясном, посветлевшем лице подрагивала улыбка, глаза с гордостью смотрели на завозившегося в ладонях Тень. — Вот теперь — держи. И ведь держит, держит в холодных руках горячее, пушистое, совершенно целое тельце. Смотрит искоса на женщину, а та только зажмурилась и улыбается снова, подставив лицо ледяному ветру, будто предчувствует скорый рассвет. На севере знают: любая вьюга рано или поздно заканчивается, и на смену ей приходит прозрачный, ледяной, невыносимо прекрасный рассвет — прекраснее не найти на обеих Сторонах — вобравший в себя все бледные, робкие, упрямые и напрасные краски, что можно найти на этих бесплодных землях. Брусничный алый, морошковая желтизна, ягелевый сизо-лиловый, дрожащие маревом над самым окоемом в снежной пустыне. Лиза, не спускавшая с жилицы глаз всю ночь, задремала только под утро, убаюканная кажущимся спокойствием Сандры. Вернувшийся с пожарной вахты Антон тихо-тихо прошел мимо кресла, и от осторожного движения рядом Лиза вскинулась, распахнула глаза. — Тихо, тихо, лисенок, — удивленно пробормотал Антон в бороду. — Ты меня ждала, что ли? Пошла бы в спальню. Не ответив, Лиза метнулась мимо него в коридор, к комнате Сандры, коротко вскрикнула, застав ее пустой, и, на ходу запахиваясь в шаль, выбежала на улицу. Мороз привычно хлестнул по лицу, по обнаженным кистям рук, но Лиза все равно счастливо выдохнула. Сандра сидела на завалинке, укутавшись в шубу, и смотрела на новорожденное солнце, не мигая, распахнув красные от слез глаза. Лицо, мокрое, заиндевевшее, повернулось к Лизе, и посиневшие губы впервые с Гула улыбнулись беззащитной робкой улыбкой. Лиза неожиданно всхлипнула от облегчения, подалась к Сандре и обняла ее, вжимая в шерстяную шаль. — Детонька моя… Ну все, все… Ледяные слезы впитывались в ткань, оставляя мокрые пятна и неуместный запах влажной козьей шерсти, дрожал бледный рассвет, выбежавший следом за женой Антон удивленно спросил что-то, и обе женщины закивали, засмеялись, заторопились в дом. Глядя в кухонное окно, как неторопливое северное солнце оторвалось от горизонта, Сандра вздохнула и спросила суетящихся возле колонки хозяев: «Вы говорили, ваша соседка хотела присмотреть дом? Я помогу». Леви осторожно протянул руку к светлым волосам, и Сандра ласково прижалась к ней головой. Аккерман только досадливо цыкнул, признавая, что попытка сделать это тайком не удалась. — Подожди, дай паука сниму. И женщина, только что совершившая невозможное, перестала дышать, тоненько взвизгнула и уткнулась лбом в плечо Леви, задышала прерывисто и тихо. — Снял? — Угу. Сандра успокоенно вздохнула, погладила Тень. И Леви не стал говорить ей, что прямиком с его руки паук убежал в Черный дом.

***

Куртку ей все же пришлось надеть, а Тень — отнести в лежанку, пусть и в промороженный дом. В ожидании полиции Леви с Сандрой сидели на крыльце с пробившейся непонятно как через половицы травой, и Леви, уже решивший ничему не удивляться, отмахивался от лезущих в лицо усиков винограда. — Когда они угомонятся? Сандра укоризненно обернулась, и пристыженный виноград затих, чтобы подлезть с дальней от Сандры стороны и уложить плеть Леви на ногу. Аккерман только закатил глаза, а Сандра, ойкнув, снова побежала в дом и вернулась с вишнями, протянула ему полную горсть. Леви не хотел знать, что подумала ворнская полиция, глядя на них, сидящих на зеленом крыльце старого дома с выбитыми стеклами и снесенной дверью, жующих дорогущую зимой вишню и лениво сплевывающих косточки на землю. Зато и допрашивать их в эту ночь не захотели. Когда полиция уехала, Леви осмотрелся в доме, подхватил на руки вякнувшую Тень и, отведя упорно лезущие на плечи усики винограда, признал, что ночевать в таком зверинце невозможно. В его доме, пусть и самом обыкновенном, Леви прикрыл дверь в свою спальню — утром отмоет пятна крови, успеется — и ушел вместе с Сандрой в гостевую. Женщина, уставшая и полусонная, отвернулась было к стенке, но, стоило лечь рядом, развернулась и прижалась к его плечу, прикрыла глаза. Троих нашли в его доме, но те, что вошли в Черный дом, так и пропали бесследно, оставив на память россыпь капель крови. Сандра не стала дожидаться вопросов, заговорила сама тихим сонным голосом: — Ты уже знаешь, что я родилась в этом доме и лет до девяти жила здесь безвыездно. Тогда это казалось естественным, обыкновенным, что у дома есть две двери. Было весело, конечно. Другие дети меня избегали, но какая разница, если достаточно всего лишь спуститься вниз, и — даже если наверху холодно и дождь — внизу всегда лето, вечное, ждущее. От этого невозможно отказаться, невозможно забыть. Даже на севере я иногда видела холмы среди снегов и чахлых деревьев. Ничего похожего, и все же… какой-то след. Отпечаток. Отзвук. Эхо. Время там идет по-другому, можно было провести внизу недели и месяцы, а в доме стрелки не сдвинутся ни на секунду. А можно и наоборот, но не со мной. Со мной холмы не смогли бы провернуть такую шутку. Мама, конечно, все поняла, едва увидела меня. И кричала, как же она кричала на бабушку… Я понимала, что это как-то связано с подвалом, в который мама заходить боялась, но никак не могла понять, почему. Разве он навредил мне? Нечеловечески неправильное и прекрасное лицо повернулось за ответом к Леви, и он не смог ответить. — Бабушка была такой... бабушка очень старая и мудрая. Детям все взрослые кажутся старыми, но она действительно была стара. И она… она отпустила меня. Отпустила, чтобы я научилась быть человеком. — Значит, все же не совсем? Сандра улыбнулась, и улыбка сразу сделала ее лицо человеческим, мягким, несовершенным. Длинный нос, густые брови, изгиб полных губ. — Если бы ты видел других, ты бы не задал этот вопрос. Едва ли найдется бессмертный, способный спалить кухню, или спасовать перед пауком, или… Она замолчала, погаснув. — Или что? — Или скорбеть. Напоследок, уже прощаясь со мной у поезда, она сказала мне странную вещь. Я не поняла ее тогда, конечно, только спустя много лет. «Если ты жалеешь о том, что кто-то умер, значит, ты жалеешь и о том, что он жил. Жалеешь, что он был человеком». Она посмотрела на него снова, осознав, что он почти никогда не говорил о своих призраках. Только про девочку, которая выкормила котенка. — Чушь. Я не жалею. — Тогда расскажи о них. Я тебе рассказала о Робе. — Только про пирог и одежду, перелом еще. — А разве этого мало? — удивилась она. — Могу рассказать о его оценках, и как не любил вставать по утрам, и какие у него были родинки на левом запястье, но… Отчего-то самые живучие воспоминания такие нелепые. Оранжевый и вишня. Тебе кажется это смешным? Не кажется, она знает. Леви молчал долго, но это не было тяжелое молчание. — Ты бы понравилась ей. Возможно, вы бы даже подружились. — Даже с моей одеждой? — недоверчиво уточнила Сандра. — Особенно с твоей одеждой, — хмыкнул он. — Поверь, она бы дала тебе фору со странностями. — Хмм, звучит как вызов… — Она любила споры. Была азартной, и шумной, и… Это было неожиданно и волнующе приятно — говорить о них. Будто с каждым словом он утверждал их существование в этом мире, знакомил с ними еще одного человека, и теперь они становились частью еще одной жизни, прорастали в ней. Сандра слушала, не перебивая, иногда смеялась, иногда завороженно следила за редкими скупыми жестами. Теперь она точно знала: когда солнце через несколько часов выберется из подпола мира, они выйдут вместе с ним.