Часть 1

      Сизый дым поднимался облачками над вечерним Буяном. Курить на выступе Большой башни уже входило в привычку, он мог с этим что-то сделать, но не собирался. Раньше помогали полеты. Взгромоздиться на старенький пылесос с красивой хромированной трубой и наворачивать круги над океаном, но чем больше кругов он наворачивал, тем меньше помогало ощущение полёта. Улыбаться на людях он научился еще в детстве. Так, чтобы все верили. Так, чтобы никто не лез в душу. Он заглядывал в чужие мысли, но не позволял лезть в свои. Этот вечер исключением не был. Он снова курил на выступе этой блядской башни в полном одиночестве, когда услышал эти шаги. Ее шаги. — Оу, Татьяна Леопольдовна, чем обязана моя скромная персона? Ваш ненаглядный Ванечка улетел в Тайгу?       Послышался тяжелый вздох за спиной. Оборачиваться не хотелось, видеть ее тоже желания не было. Точнее это что-то сродни алкоголизму. Необходимо, даже зная, что потом будет плохо.             Послышался голос. — Откуда ты узнал, что это я? — Ты что-то хотела?       На глупые вопросы отвечать он не желал. Узнать чего она хочет, и пусть идет обратно к Ване, и не теребит душу. Даже белый и пушистый отрастит иголки, когда того требуют обстоятельства. Он любил ее. Казалось, что всегда любил, но куда уж лопоухому другу прорываться сквозь этот гарем поклонников. Он про “Ягун помоги, Ягун реши, Ягун выслушай и бла, бла, бла”. — Хотела спросить, что с тобой происходит.       Безапелляционно. В духе Леопольдовны. Он обернулся. Таня стояла в одной футболке и ежилась от ветра. В гребаной желтой футболке. Ягун стащил с себя черную косуху и перекинул ей. Она благодарно кивнула и накинула свои тощие плечи. Ей она шла больше. Самому интересно, он это сделал, чтобы не мерзла или чтобы эту футболку не видеть. — А что со мной, Таньк? Со мной все в порядке, сижу вон видами любуюсь. Отдыхаю, так сказать, душой. Травлюсь потихоньку. Тебе если что-то надо выкладывай, а если поболтать пришла, то иди потреплись с Валенком. У меня сегодня на сердце Ре минор.       Таня ошарашенно разглядывала его. Молчала и разглядывала. Он подумал, что чувствует себя музейным экспонатом и пора брать плату за просмотр. Она все знала, все понимала, но предпочитала стоять и смотреть. Наконец она таки раскрыла рот. — Я не понимаю чего ты бесишься. Вы же с Ваней друзья.       Он рассмеялся. Друзья, блять. Ага, лучшие. — Леопольдовна, ты шутки шутить научилась? У нас с твоим Валялкиным никогда ничего общего-то не было, кроме тебя. Только ему вся херня всегда сходила с рук. Даже дуэль эта гребанная. Кто виноват у тебя остался? Ягун. Ай-яй-яй, дал Ванечке пылесос, какая зараза. Зато за помощью и поддержкой мы бежим куда? Ой, опять к Ягуну. Я заебался, Леопольдовна. Сколько можно мозги то мне делать?       Таня явно решила сменить тему. Она всегда любила бросаться в приключения, но бегать от ответов. — Как у тебя с Катей? — Вот об этом я и говорю, Таньк. Вот об этом. Мы давно с Лотковой расстались, спасибо, что проснулась.       Гроттер начинала закипать. Ей начал надоедать этот разговор, который то и дело утыкался в тупик и веял откровенным хамством. — Я все еще не понимаю чего ты хочешь.       Воздушный шарик его терпения надулся до своего максимального предела. Аллес, недокуренная сигарета отправилась в полет. Он соскочил с выступа и уверенным шагом подошел к ней. Таня уперлась в стену, отступая назад и перекрывая пути к стратегическому отступлению. Ягун слышал, как сбилось дыхание и в глазах заиграл страх. Малютка Гроттер его боится, интересно, пусть боится. Тяжелая рука уперлась в стену в сантиметре от ее головы. Но попыток вырваться она не предпринимала, казалось Танька сдалась. Ухо опалило горячее дыхание. — Тебя я хочу, Леопольдовна, тебя.       Она сглотнула, сжалась, но глаза подняла. — Я Ваню люблю. — А я что-то говорил о любви?       Танины глаза расширились. Котенок вырос, правда почему-то в тигра. Большого, грозного, сильного и, надо признать, чертовски сексуального тигра. Гроттер сама не понимала, почему не пытается вырваться, ей показалось, что она чувствует острые зубы капкана на своей ноге. По правде говоря, размеренные отношения с Валялкиным уже осточертели. Страсть не то чтобы выветрилась из их пары, она туда даже не заглядывала. Мозг кричал бежать, сердце подсказывало, что ей нравится этот напор, коленки предательски подкосились, когда хриплый шепот обжег ухо. — Я, Леопольдовна, давно не чист и невинен. Давно разуверился в большой и чистой, довольствуюсь маленькой и грязной. Что-то мне подсказывает, что твой святой Ванечка не трахнет тебя на крыше башни. Нимб слетит. А твоё желание я чувствую, даже не залезая в мысли.       Зубы легко сомкнулись на мочке ее уха. Тело капитулировало. Мозг все еще вопил, что нужно бежать. Желание скопилось внизу живота. Захотелось почувствовать эти руки везде где только можно дотянуться, залезть самой под свитер, царапать пресс. В отличие от Валялкина пресс у Ягуна был, многолетний спорт не проходит мимо, в этом она была уверена. Она не понимала, на неё так действует друг, резко ставший сексуальным мужчиной, или противно скучный секс под одеялом с Ваней. Даже свет в их спальне не включался, потому что неправильно. А ей хотелось страсти, эксперементов. Но Валялкин с детства был упрямым бараном, стоявшим на своём до последнего. В одном Ягун был прав, Ваня на крыше не трахнет. — Не смей думать, что я сдалась, Ягун. Сам же говорил, что Гроттерша не сдается.       Она выбралась из капкана, оставив смазанный поцелуй на щеке, и ушла. Ушла, покачивая соблазнительными бедрами, с его курткой на плечах, в гребанной желтой футболке. Почему-то он думал, что она вернется.       Думал до тех пор, пока в открытое окно комнаты не влетел наглый, пухлый купидон с запиской.

“Через час на крыше. Покажешь мне маленькую и грязную? Леопольдовна.”

      Теперь он не думал. Он точно знал, что она вернется. Пусть даже и не по зову сердца.

Игра началась, Святой Ванечка, сегодня черные делают свой ход.