Глава 15. Дом Манагарма

" А ведь как мало на свете людей, которые готовы любить нас такими, какие мы есть на самом деле. Любить не за какие-то достижения и заслуги. Не за красивое тело или толстый кошелек. Не за полезные связи или выгодные перспективы… Любить не как удобную вещь, статусный аксессуар или выдуманный образ. А просто – любить. Любить именно тебя, НАСТОЯЩЕГО. Неидеального и, порой, совершенно непонятного. Любить со всеми твоими сомнениями, недостатками и заморочками. Любить и принимать, не пытаясь при этом изменить и переделать… И если в вашей жизни есть такие люди, то, кем бы они ни были — ДОРОЖИТЕ ИМИ!“

Олег Рой

Лафей терпеливо ожидал пробуждения Локи. От его острых, внимательных глаз не укрылись и угрюмая тень тяжёлых раздумий, что весь предыдущий вечер омрачала лицо сына, и его невидящий, провалившийся взгляд. Он словно бы отгородился от всех, нарастив чешую, закрывшую его от излишнего внимания окружающих, что смотрели на него с надеждой и ожиданием чуда. Лафею очень хотелось поддержать сына, утешить, развеять его сомнения, но сочувствие своё он держал при себе, зная, что Локи его не оценит. И лишь когда юноша удалился в свои покои, Король дал распоряжение не беспокоить принца на следующий день, несмотря на то, что впереди их ждали ещё девятнадцать Домов Утгарда. Он хотел, чтобы сын хорошо отдохнул и набрался сил перед долгим путешествием.           Проснувшись, царевич некоторое время лежал, бездумно глядя в потолок, а затем отбросил тяжёлые шкуры и сел в кровати. Он чувствовал себя разбитым и не выспавшимся: во сне его преследовали голоса давно умерших, но не забытых и не молчащих королей и принцев Йотунхейма. Словно желая выкинуть из головы их скрипучее многоголосье, Локи встряхнул взъерошенными тёмными волосами и решительно спустил ноги на обжигающе холодный пол. Как ни странно, это принесло облегчение – в голове прояснилось почти мгновенно. Подойдя к узкому остроконечному окну, он непроизвольно поморщился – льющийся из него свет был яркий и болезненно резал глаза. Взошедшая Дневная Звезда сияла так ослепительно, что в её свете снег искрился миллиардами кристально голубых вспышек. Огромный аквамариновый купол небесного свода выгнулся исполинской перевёрнутой чашей, накрыв лежащий за окном мир от горизонта до горизонта. Куда ни кинь взгляд, везде простиралась чистая, незапятнанная снежная равнина. И лишь высокие пики Поющих гор полосатили её белизну долгими синими тенями.           Не спеша одевшись, Локи плеснул в лицо ледяной водой, чтобы окончательно прогнать остатки сна, и вышел из покоев. Его обдало волной пронизывающего, вязкого холода. Тут же, словно из-под земли, появился слуга – незримый, неслышимый, не смевший прежде нарушить покой принца и не дававший знать о своем присутствии. С учтивым поклоном он предложил проследовать за ним.           Лафей сидел в трапезной, за длинным столом, накрытым блюдами с бесхитростной, но сытной пищей, ожидая появления сына. Когда принц вошёл в сопровождении пожилого хримтурса, Король, незаметно выдохнул с облегчением и, отпустив слугу взмахом руки, сделал приглашающий жест, указав Локи на место рядом с собой.            Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом лишь общими, ничего не значащими фразами. Принц казался рассеянным и едва ли уделял должное внимание словам отца – эта неучтивость проскальзывала в его жестах, в том, как он бросил небрежное приветствие в его сторону, в том, как искоса поглядывал на него. Мысли Локи словно оставались заняты чем-то своим.           Заметив тёмные тени, залёгшие под глазами сына и выдававшие его давнишнюю бессонницу, Лафей резонно предположил, что причина такой рассеянности может крыться в элементарной усталости.           – Ты плохо спал? Тебя что-то беспокоит? Если у тебя есть какие-то тревоги и сомнения – поделись со мной, – в голосе Короля появились непривычные просящие нотки, поскольку он не особо надеялся на то, что сын обнажит перед ним часть себя в угоду одному лишь его любопытству. – Ты словно сосуд, Локи, всё держишь в себе. Но бездонных сосудов не бывает. У всего есть свой предел. И если я слишком давил на тебя в последнее время, если посмел просить о слишком многом, ты всегда можешь сказать мне об этом. Поверь, я абсолютно точно не хочу, чтобы ты следовал моим целям в порыве великодушной жалости. Ты вправе поступать сообразно своим собственным желаниям и велениям своего сердца. И я не стану упрекать тебя за это, даже если сам Один приставит меч к моему горлу.           Локи замер, не отрывая взгляда от стоящей перед ним тарелки. По излишне острой линии плеч и плотно сжатым губам было видно, насколько он напряжён. Лицо его приняло привычное надменное выражение, за которым он, как обычно, скрывал свою неуверенность и смятение. Несмотря на мягкий отеческий тон Короля, царевич вновь почувствовал себя провинившимся сыном, как и в той, прежней жизни, когда Один отчитывал его за то, что не оправдал его ожиданий. Лафей же расценил его молчание по-своему.           – Возможно, наш мир пугает тебя…           Король не договорил, заметив, как сжав зубы от накатившего раздражения, Локи нарочито медленно выпрямился на стуле, выправляя осанку. На его остром и гордом лице застыло выражение того особого высокомерия, которое носят все дети великих правителей.           – Пугает? – спросил он и судорожно сглотнул. Узкие губы скривились, выдавая охватившую его горечь. – Ещё недавно мой мир был таким простым и понятным. А сегодня в нём зияют бездны расселин. И я не понимаю, как жить дальше. Все здесь смотрят на меня с надеждой, так, будто в моих руках будущее этого полуразрушенного мира, умирающего на задворках Иггдрасиля. Но как я могу изменить то, что мне неподвластно? – Локи издал негромкий, полулихорадочный смешок, с отвращением понимая, как жалко звучат его слова. – Я всегда хотел, чтобы мною гордились. А теперь – да, я боюсь… Боюсь, что не справлюсь, что войду в историю, как самый недолговечный правитель, при котором Йотунхейм окончательно сгинет, и моё имя станет символом позора и поражения.           Лафей смотрел на сына, в рубиновых глазах которого так ярко пылала боль, словно у него были сломаны рёбра и сердце под ними раскрошено в осколки. Локи уже не старался изображать холодную надменность, он просто пытался удержать маску, чтоб отец не увидел под ней его настоящего. Но Лафей видел. Видел куда больше, чем сын мог себе представить. Потому что всё было в глазах – мучительное сомнение, опустошённость и почти детский страх.           Король встал и шагнул к принцу, который тут же резко поднялся ему навстречу, оттолкнув стул, который с грохотом упал. Лафей положил тяжелую, ледяную ладонь на плечо сына.           – Ты не должен бояться, сын. Ведь истинный правитель – это не тот, кто приумножает богатства своего мира, не тот, чьи подвиги с гордостью восхваляют потомки, не тот, чье имя скандирует ликующая толпа. Не найдётся и крупицы смысла в этой льстивой славе, блестящей, точно новёхонькая монетка, и мимолетной, как дуновение ветра. Истинный правитель – это тот, кто до последнего вздоха верен своему народу, кто помнит все свои промахи и готов нести за них ответственность, готов исправить их даже по прошествии многих лет. Возможно, мои слова мало что значат для тебя, но что бы с тобой ни случилось в будущем, какие бы ошибки ты ни совершил, сколько бы ни сказал необдуманных слов, не дал поспешных обещаний, я всегда буду гордиться тобой, ибо ты – моё единственное дитя, мой наследник.  Для меня ты – истинный свет Йотунхейма.           Потрясённый словами отца, Локи молчал, стоя перед ним едва ли не смиренно, и Лафей не узнавал в нём того поразительного юношу, ведомого жаждой мщения, полного презрения и ненависти, что появился в его дворце несколько дней тому назад. Мгновение он помолчал, а затем добавил уже совсем другим тоном:           – Пора собираться. Сегодня нас ждут в Доме Манагарма и далее – в Домах Стужи и Звёздного света, в Доме Горных защитников, Ледяного Меча и ещё дюжине других домов. Нам предстоит преодолеть ещё немало элей, прежде чем мы достигнем последней остановки пред завершением нашего пути – Колыбели Упокоившихся Титанов.                 *  *  *           После полудня Высокий Двор Утгарда покинул Дом Поющих Гор под восторженный гром голосов нескольких сотен хримтурсов, собравшихся на центральной площади, чтобы проводить своего Правителя и наследного Принца. По сигналу, отданному Лафеем, они поскакали прочь по белоснежному покрову, раскинувшемуся под чистыми небесами, к древним камням Дома Манагарма.           Жители этого клана славились тем, что в древности сумели приручить и подчинить своей воле одних из самых страшных и загадочных существ Утгарда – ледяных драконов-манагармов, обитавших в этих землях задолго до того, как здесь появились первые поселенцы. Эти сущности, наряду с огненными драконами, зародились во Вселенной, когда ледяные воды Хверьгельмира столкнулись с раскалёнными камнями Муспельхейма. Манагармы изначально были частью холодного, снежного мира, его безраздельными хозяевами. Древние, могучие, наделённые редким сочетанием инстинктов и разума, дополненных магическими способностями, ледяные драконы многие годы правили небом Утгарда. Когда первые хримтурсы стали осваивать эти земли, драконы поначалу не спешили обнаруживать себя, наблюдая за копошащимися на земле двуногими с заоблачных высот. Но настал час, когда они встретились, и эта встреча не принесла ничего хорошего ни той, ни другой стороне. Великаны, с завистью смотревшие на крылатых властителей неба, всячески пытались их покорить, мечтая видеть своими бессловесными рабами. Однако эта затея с самого начала была обречена на провал: приручить взрослого манагарма оказалось делом практически неосуществимым. И тогда хримтурсы начали охоту на непокорных повелителей небес.           По странной прихоти природы количество драконов-самцов значительно превышало количество самок, которые к тому же были меньше и слабее. Убить взрослого дракона оказалось очень сложно, и хримтурсы решили использовать довольно подлый, но действенный способ. Пока дракон бороздил небеса, добывая пропитание, вооружённые воины пробирались в его логово, где, как правило, оставалась самка. Она всегда ждала самца, защищая дом и детенышей, даже не рождённых. И там же погибала, оставляя в память о себе только блеск мёртвой шкуры и озеро крови. С первой убитой самки началась вековая война между манагармами и хримтурсами. Драконы ответили встречной агрессией. Они проносились над поселениями йотунов, замораживая всё живое, до чего могло дотянуться их ледяное дыхание. Чтобы выжить, великанам пришлось перенести свои жилища вглубь скал. Взаимное противостояние привело к тому, что драконы почти исчезли с заснеженного лика Утгарда.           И вот однажды кому-то из смельчаков в голову пришла самоубийственная идея: прихватить с собой из логова драконье яйцо, чтобы попытаться самостоятельно вырастить детёныша. И через некоторое время в горном поселении хримтурсов на свет появился маленький дракончик. И тут великанов ждал сюрприз. К своему невероятному изумлению, они обнаружили, что детёнышу манагарма свойственно удивительное явление, которое впоследствии было названо ими «запечатлением».* Как только у новорождённого открылись глаза, то с первым юношей, который попал в поле его зрения, дракон установил крепкую ментальную связь, которая выражалась во взаимопроникновении их сознаний. И с этого момента дракон и его избранник стали неразлучны. Подросший дракон покорно слушался команд воспитавшего его великана. Он не только позволял ему использовать себя, как ездовое животное, но и повсюду бегал за ним хвостиком. Сам. По своей воле. Хвостиком.           Последующие попытки вырастить драконов из похищенных яиц дали еще более фантастический результат. Оказалось, что запечатление у детёнышей может начинаться ещё до рождения, когда зародыш ещё находится в яйце и ежедневно слышит один и тот же голос того, кто находится с ним рядом. С тех пор хримтурсы начали разводить ледяных драконов, используя их невероятную силу запечатления. Выросшие в неволе манагармы легко привязывались к своим хозяевам, и связь эта была нерушимой до конца их жизни. Драконы служили великанам, защищая жилища от незваных гостей, помогая в строительстве, охоте, с готовностью подставляя могучие шеи под сёдла.           Дикие драконы презирали своих одомашненных собратьев, считая их обычным рабочим скотом. И, в конце концов, ушли с равнин, поселившись на вершинах покрытых снегом гор, вне границ привычного для ледяных великанов мира.