***

Июль, 2010. Нет, то лето не становится для них, южан, каким-то особенно мучительным. Наоборот, кажется, будто, спустя 10 лет, Москва наконец-то приняла их к себе. Поманила той родной частичкой дома. Того самого солнца, обжигающего кожу крупными струями пота по лицу и телу. От которого плавится голова, сознание то и дело спешит ускользнуть из тела, оставив хозяина блуждать среди чарующих манящих галлюцинаций. Стоит лишь закрыть глаза и обмануть себя, представив, что вокруг не магистрали и высотки, а бескрайние горы и холмы. Что в ушах не шум машин и клаксоны нервных водителей, а волн, приливающих к берегу, бьющихся о скалы и оглушительный порой крик чаек. Нос дышит не надоевшим уже запахом гари от смога, а прохладным, приятно щекочущем нос, приятным морским бризом. А подошвы кроссовок царапают камни или пальцы колет песок с берега. Впрочем, в Москве, жара действительно чувствуется чуть тяжелее. Не создана русская столица для столь горячего тепла. Тут химикаты от заводов, выхлопные газы от машин тут же смешались с раскалённым воздухом, заволакивая городской воздух едким туманом. Тут солнцу негде жить — сплошные здания. У них дома, на юге Украины, солнце гуляет по равнинам, полям и возвышенностям, смешиваясь только с гладью Днепра или Черного моря. А вода пользуется им — с чувством полного достоинства, красуется, блистая и переливаясь серебром в солнечных лучах. У них дома это обычная температура, а не тревожные смски от МЧС и Росгидромета, новостные сводки и вздохи в прогнозах погоды. Нашествие. Но открывая глаза, им приходится по-прежнему видеть Москву. Хорошо, что это лето, а они музыканты. Это значит, что в выходные есть выступления на открытом воздухе где-то за городом. Воздух в Москве горяч, да и весь год чувствуется каким-то острым, переломным. Ундервудцы выступают на Нашествии в воскресенье днём. Однако, Володя, Максим и Корней приезжают накануне. Чтобы воспользоваться возможностью и сбежать от городской духоты. И увидеть то, что окончательно поставит веху между эпохами, десятилетиями. Окончательно закроет весь беззаботный период детства и юности примерно для трёх поколений любителей русского рока. Братья Самойловы были неразлучны всю жизнь. Почти сорок лет. Теперь они решили идти в новое десятилетие раздельно. Выпущен альбом, откатан тур, в феврале было короткое воссоединение на Чартовой дюжине за лучший концерт 2009 года. Единственная, уже посмертная, награда от Нашего радио, как язвительно пошутил Глеб. И вот теперь, июльским вечером, когда ночь заставит бушующее солнце на чуть-чуть угомониться, воздух чуть чуть остынет, в тёмном небе зажгутся звёзды, приглашая тысячи людей на прощальный сказочный бал. В последний раз увидеть своих рок-кумиров, тёмных магов вместе. Вообще-то официальное прощание было в Олимпийском. И вот, за несколько месяцев до самого фестиваля, внезапно в афише появилось заветное название. Казавшееся сначала опечаткой несчастного дизайнера-рокера, не отошедшего ещё от такого травмы. Потом стали говорить, что может братья отдохнули друг от друга, и у них появилось новое вдохновение? Они передумали? Может, Матрикс станет просто сайд-проектом, а группа снова будет жить в полную силу? Нет, Глеб же вроде как чётко объяснил свою позицию. Скоро должен выйти альбом. Ох, бедные агатоманы, сколько призрачных надежд предстоит хранить и тешить в своих измученных фанатских сердцах? Позже где-то стало известно, что Вадим попросил Глеба об ещё одном разе. Теперь действительно последнем. В последний раз услышать любимые, разрывающие сердце своей невозможной красотой и искренностью, песни Агаты! Говорят, что Самойловы заключили соглашение никогда, нигде, ни на каких концертах не исполнять их за маленьким исключением в несколько композиций. Тысячи людей попрощаются не только с любимой группой и их творчеством. Но и со многими воспоминаниями, уже неразрывно связанными в памяти с песнями Агаты. Девяностые были сложным временем. Но скольким людям от повседневных забот и проблем помогал отвлекаться новый альбом этих загадочных уральских рокеров? Или заветный билет на концерт, означавший, что на два-три часа они перенесутся в другой волшебный мир, созданный асбестовской троицей? Память постепенно притупляет стирает плохое. Особенно если от серой обыденности отвлекала музыка, которая и осталась в памяти саундтреками к воспоминаниям. Конечно, мрачные волшебные песни Агаты не могли не покорить тогда и Володю. Для него это тоже годы юности — Симферопольский мед, навсегда теплое и сокровенное место внутри него и Максима, куда хочется нырнуть в плохие моменты. Хоть и на своем полуострове они не были избалованы большими концертами, кроме местных команд. Но музыка всё равно служила их защитным коконом. Впоследствии, они не захотят вспоминать плохое. Возможно потому что бежали от реальности настолько, что о чём-то действительно забыли. Максима всегда меньше Володи впечатляла эта группа. Но убежать из города хотелось тоже, раз уж ради работы надо здесь торчать, лучше классно провести с друзьями время (хотя и Володя обещает, что будет грустно, да что же там такое происходит?!). Да, и рассказы Володи о всей важности и драматичности этого концерта убедили Максима. Ну, надо хоть узнать наконец, что там за вселенская трагедия, о которой он, то и дело он слышит весь прошедший год. И что это так волнует даже Володю. Они могут попроситься за кулисы, но не делают этого представляя какая суматоха будет твориться за кулисами во время концерта самой Агаты. Сколько людей пройдет мимо них, сколько лишнего шума испортит атмосферу. Нет, лучше не выпендриваться, а затеряться в поле среди зрителей, тем более, что Агата — группа стадионов. Кто-нибудь, конечно, узнает их, пускай. Но подавляющей части людей сейчас точно вообще не до них. Зрители проигнорируют скорее всего даже если здесь будет толкаться Пол Маккартни, Мик Джаггер или Джеймс Хетфилд. Подождите, вас мы ещё может быть увидим где-нибудь, как-нибудь, когда-нибудь. Наверное. Билеты в Лондон, Париж или Берлин продаются. А вот братьев Самойловых уже точно можно увидеть вместе в последний раз. На их концерт билета в продаже больше не будет. У Глеба исполнилась мечта — теперь он свободен. Теперь он может делать в творчестве и на сцене всё, что хочет, не ища компромисса с софронтменом. Который ещё и его старший брат, привыкший жёстко диктовать свою волю. Не надо больше терпеть этого «тирана». Когда-то давно Володя случайно заблудился в кулисах одного фестиваля, и случайно услышал их перепалку. Вадим язвительно припомнил Глебу это обзывательство. Видимо это был ответ и отсылка на какую-ту реплику младшего во время предыдущей ссоры. Тогда что-то неприятное прошлось внутри Володи, прошибло даже какое-то разочарование. Не то чтобы он наивно верил, что внутри Агаты всё волшебно и идеально. Но с такой реальностью за соседней стенкой ему было не очень комфортно сталкиваться. Да и у самого Володи прошёл холодок в теле от мыслей, что он также мог за всю их общую историю нагрубить Максиму, они также могут ссориться. Хотя и Володя знает, что он всё-таки воспитанный, что никогда не опускался до того, чтобы задеть в самое сердце. И что подобную жесть он не вспомнит потому что её не случалось. Но это ложное чувство вины за то чего не было, но могло быть… Выход тогда ундервудцу захотелось найти как можно скорее. Теперь у Глеба есть только те рамки, которые нравятся ему. Но сейчас это как будто снова временно перестает работать. Володя (да и, конечно, не только он) замечает грусть в глазах Глеба, когда тот смотрит на старшего брата, которого он увидел перед Нашествием впервые с февраля. Володе кажется, что в Глебе колеблется «ещё не поздно». Что он думает: «А может наплевать на все прошедшие два года с висящим в воздухе невидимым черным грузом под грифом «прощание». Взамен на то, чтобы остаться с Вадимом навсегда. Скажем, что мы передумали, погорячились. Нет слово «погорячились» лишнее. И так будут полоскать на форумах, и так обзовут снова истеричкой, ещё и это масло в огонь. А потом всё равно простят, после первого же концерта. И Диме с Костей нет особой разницы, что играть и под каким названием. И так у них уже ещё мощная запись в трудовую книжку «Агата Кристи». Про Вадика и говорить не стоит, это же ведь по сути ему пришлось под всеми этими сложными декорациями отпускать меня. Может, ещё не поздно? Я не могу видеть твою боль, ведь ты всё-таки мой брат, моё близкое существо. Вадик, мне больно делать с тобой. Больно, что я больше не могу давать тебя себя. Что это убивает тебя. И избавить тебя от боли я не могу. Я люблю тебя, и очень хочу, чтобы ты был счастливым. Но я не могу дать тебе счастья. Я ничего не могу. Не могу. Но ещё не поздно. Не поздно. Пока я и ты, Вадик, живы, пока мы есть друг у друга, не будет поздно…». В Москве химические отходы примешиваются в реакцию к горячему воздуху, а здесь, под Тверью, темнота ночи, рёв гитар, нервы и слёзы. Володя смотрит на Глеба, думая о том, как возможно тому хочется сбежать, упасть и расплакаться за сценой из-за того, что он не выдерживает. Что он до сих пор не сделал свой выбор окончательно, что возможно ошибся. Что не стоило соглашаться на этот концерт. Лишь бередить старые раны, когда новый другой этап жизни начался лишь несколько месяцев назад. Или его лицо кажется таким грустным просто в свете прожекторов? Володя и Максим не братья, хотя и родились в один год, с одним серым цветом глаз и размером обуви. Они как будто немного чувствуют вину, что забрали чужое. Что им сейчас вдвоём абсолютно хорошо, спокойно вместе. Они будто такие мелкие, по сравнению с Агатой, чтобы иметь такую привилегию. Как будто Самойловым была бы важнее та самая жизнь их группы. Или наоборот? Может, Володе с Максимом наоборот стоило родиться в одной семье? А Вадиму с Глебом было бы легче разойтись не будь они близкими родственниками? Не хочу другой судьбы Где есть не я, где есть не ты Благодарю сейчас и здесь За всё, что нет и всё, что есть Володя чувствует, как их руки с Максимом встречаются пальцами, сплетаются ладонями и сжимаются крепко сами собой. Сердцебиение. Последнее яркое дыхание Агаты Кристи. Братья Самойловы всё ещё умеют делать вместе хорошую музыку. Но больше не хотят. Володе хочется обнять, сжать Максима всего, уткнуться ему в шею, попросить прощения за все моменты, когда он давал волю своим плохим эмоциям, за все их мелкие стычки из-за которых они могли и не стоять сейчас здесь вместе. Володе хочется рассказать прямо сейчас, как он любит Максима всего, этого невероятно наполняющего и вдохновляющего его человека. Самого самобытного, неординарного и музыкального из всех окружавших его друзей. Его личное крымское солнце. Как он уже не может и не хочет представить того пути, где он не уехал бы учиться в Крым. И если бы Максим не был таким преданным родным краям, и уехал бы к брату в Германию... Они бросили свои якоря в одном общем Симферополе, выбрали друг друга, чтобы впредь всегда делить своё творчество на двоих. И никогда об этом больше не жалели. Володя думает о том, что не вынес бы быть сейчас, как и в прошедшие два года, на месте кого-то из братьев. Прощаться с огромным куском жизни. С группой и музыкой, в которую было вложено полжизни, которые этой жизни и дали смысл. И самым близким человеком. Он бы не вынес прощаться навсегда. Никакой не было бы сольной карьеры - он просто бы заперся дома с бутылкой коньяка. Сполз по стенке на пол, да так наверное бы и не встал. А легче, наверное, бы застрелился. А, может, и не заперся бы, и не сполз. Может, и жил как-нибудь. Но это не было бы уже тоже самое, как с Ундервудом. И как с Максимом. Володя не знает, как по-другому было бы и не хочет знать. Он просто хочет, чтобы Максим всегда был рядом. Его глаза начинают слезиться то ли от погоды, даже ночью, обжигающей глаза. То ли от происходящего. Все зрители становятся единым эмоциональным целым. Кто-то стоит с застывшим взглядом, кто-то не сдерживаясь плачет. Парочки обнимаются, целуются. Некоторые медленно кружатся в танце. Вспоминают, думают о том самом — добром, славном, вечном. О том, как важно ценить и беречь друг друга изо всех сил, когда оно того стоит. Володя смотрит на Максима и замечает, что тот тоже утирает слезу. Максим знает группу лишь в общих чертах. Ему нравились песни, которые советовал Володя. Но переслушивать желания не возникло. Может быть, с его вкусом что-то не так, но увы, как есть. И от Володи же он поверхностно знает про отношения братьев. Володя что-то где-то вычитывает, смотрит какие-то отрывки из интервью, даже иногда зависает на фанатских форумах и ходил в "Олимпийский". Максиму всё равно на то, что происходит там у этих Самойловых, ему они не нравятся только тем, что расстраивают Володю. У Максима прошлый год был наоборот счастливым и светлым — родилась его вторая дочь. Весь год между двумя городами, работой и заботой о новорождённой. И только сейчас, здесь он, на чуть-чуть остановившись от своего (довольно приятного для него) темпа жизни, видит этих несчастных, чувствует и понимает всю силу драмы происходящего. Слышит «Сердцебиение» впервые. Они говорят друг другу такие сильные слова, но уже за кулисами разойдутся в разные стороны. И годами вероятно будут обмениваться лишь формальными поздравлениями по праздникам. Самойловых обожают миллионы людей, но спасти их от самих себя никто не смог. Максим аккуратно ещё ближе жмется к Володе, к этому родному пареньку на полголовы выше и три месяца с копейками младше уже. Понимает как ему сейчас физически, каждой клеточкой тела чувствовать, что тот рядом. Володя — одно из главного, лучшего, что случалось с ним в жизни. Максим просто никогда не смог бы отпустить его. Это как вынуть половину его сердца, как бы пафосно это не звучало. Максим был самоучкой, и именно Володя поверил в него, и в то, что у них получится всё. Максим может и будет говорить об этом в открытую, от кого скрывать очевидное? И что было бы, будь друг менее разумным? Если бы в его характере не было сказать вовремя «стоп» на все моменты, когда Максима несёт. Вовремя отрезвиться и рассуждать здраво. Максиму тоже иногда стыдно за то, что он бывает неуместным, за то, что его бывает слишком много. За то, что их характеры иногда критически не состыковываются. Невыносимо, что они могли стать «одними из». Что их горячая южная кровь взяла бы верх над мозговыми клетками разума, и закончила бы вообще всё. Первые два курсы учёбы были унылыми, и Максим тогда ни за чтобы не смог представить, как скоро перевернется его жизнь. Сколько в ней будет ярких красок и эмоций. Что скучный мед с серыми буднями и очередью «сон-зубрежка-еда-сон» станет для него особенным островком юности, свободы, бунтарства, дружбы, любви и музыки. И всё, благодаря лишь встрече с одним человеком обычным мартовским днём. Что, если бы он никогда не был бы знаком с Володей? Конечно, он бы также продолжал жить, учиться. Возможно, даже не узнал бы, что ему требуется что-то ещё, что он может жить другую жизнь. И наслаждался бы данной ему. Но теперь, когда он знает, будущее без Володи, там, с самого конца второго курса, кажется ему гораздо тусклее. В общем-то они оба не имели права на лишние эмоции. Позади была любовь всей родной симферопольской общаги. Позади был умерший друг и музыкант группы, который верил в её будущее. Позади были километры на поезде из Украины в Россию. Позади была вера в них Нестерова и Снегирей. Которые пусть и не записали группу точно так, как парням того хотелось бы. Но помогли и научили летать в мире профессиональной музыки. Позади много всего. Ундервуд раскрасил их жизни, дал смысл и творческую свободу… А сейчас, ещё, например, рядом был Корней, который однажды раз и навсегда нашёл невероятный коннект с парнями. И которого они в редкие моменты видят настолько серьёзным и нервно курящим. Они не имели права подаваться на минутные смены настроения. До сих пор не имеют. Одним из первых их решений, когда они вылетели из снегириного гнезда, было делать всё поровну. Ведь они оба могли сказать друг про друга, что "не имело было бы смысла всё это, не будь его рядом". Их дуэт должен быть союзом двух отдельных равноуважающих друг друга деятелей пера и струны. Даже стали звать друг друга по имени-отчеству. Представляли, как будут седыми стариками вальяжно садиться пить чай, всё ещё добавляя туда немного коньяка, и говорить о высоком. Как страшно, когда хочешь дотянуться, зная, что это взаимно. И не можешь из-за преград, выстроенных самостоятельно перед самим собой. Когда двоих по сути тянет друг другу, но между ними закрытая дверь и эти «но»,"но»,"но»… У Самойловых тоже была своя история, свои причины, своё «не имеем права». Они честно пытались ради себя, Саши Козлова, мамы, фанатов, мечты… Саше оставалось лишь устало с небес махнуть на этих дураков рукой. Маме тяжело вздыхать. Как бы ей хотелось, наверняка, застать момент, когда они втроём без всяких слов крепко обнимутся на пороге. А потом вместе на кухне будут есть её свежий супчик, она бы простила, если бы они стали баловаться едой и испачкали скатерть — лишь бы после этого улыбнулись снова друг другу. фанатам плакать в Олимпийском, и здесь под Тверью. Мечте не оставалось ничего (и по иронии песня с этим словом даже не попала в последний альбом). У них сложилось в итоге вот так… Они не отводят взгляд друг от друга несколько секунд. Затем Володя улыбается, Максим подмигивает ему, Володя шире расплывается в улыбке, они оба смеются. Володя обнимает Максима обеими руками за плечи, прижимая к себе, целуя в волосы и скрепляя свои ладони где-то между шеей и грудной клеткой Максима. Тот ложится Володе на плечо, чуть-чуть корректируя хватку своей рукой, да так и оставляет её там, на руках Володи. А другую кладёт ему на плечо. Максима начинает смаривать. Руки Володи горячие, как и вся его кожа. В его таких теплых и родных объятиях Максим и вырубиться совсем может легко. Эти Самойловы могли свои музыкальные похороны играть не накануне сета Ундервуда? Слёзы слезами, но им тоже как бы завтра выступать, нужны силы. Уже и потихоньку начинает светать. А эти братья всё поют. Так долго, заразы. Вспоминают самые старые композиции. Словно хотят оттянуть момент финального аккорда на подольше. Да, жесть. Знают, что потом гордость, принципы, застенчивость вступят в свои права, будут активно мешать написать даже простое: «Привет, как дела? Я дико соскучился». Может, всё-таки и в их жизни взойдёт солнце? В их отношениях ведь всё-таки основополагающее — любовь. Они оба ведь тянутся друг к другу. Просто проявление этой любви друг к другу видят по-разному. Отсюда и проблемы... В декабре исполнится 15 лет, как их корабль «Ундервуд» с двумя капитанами отправился в плавание. С Чёрного моря студенческой самодеятельности он доплыл уже до сцены Нашествия. Обнявшись, Володя и Максим смотрят на то, как заканчивается навсегда чужая история. Как сбывается очередное «дуэт — это слишком скользкая дорога, она ведёт лишь в один конец». Как два человека на мгновение встречаются взглядами, полными одновременно сожаления, капель нежности и большой усталости, а потом снова обрывают этот контакт. Со сцены Володя снова переводит взгляд на Максима. Волосы того приятно щекочут шею Володи. Ласково улыбается, смотря на то, как-то сонно моргает глазами, всё ещё пытаясь держаться. Володя сам согласен, что уже слишком поздно, у них нет возможности так тусить. Но братья Самойловы…! Ундервудцы всё равно, по-детски, отчаянно верят, что и по-другому действительно бывает.