Глеб // [то, что Володя не мог знать]

«Вадик, в детстве я делил мир на чёрное и белое. Думал, что это я родился чувствительным, эмоциональным. А ты сдержанным, уверенным в каждом своём действии. Так было легче. Ведь ты мой брат, моё близкое существо. Пока я думал, что ты никогда не плачешь, мне не надо было за тебя переживать. Ты был моей опорой, надеждой. Осознание обратного прожгло, пронзило, крепко ранило острым осколком в сердце. Угас последний лучик наивной детской веры в то, что мире есть что-то незыблемое светлое, прекрасное. Ты уводил меня из дома, когда родители ссорились. Отвлекал, заставляя повторять пианино, пока в доме висела напряжённая атмосфера. Ты старался быть рядом даже из Свердловска, когда вечная тишина дома свалилась и давила на меня своим страшным грузом одиночества. В то что ты волшебник, который может всё и не знает проблем. Я верил в это настолько долго, насколько это было возможно. В этом, в тебе были мои остатки спасения. Вадик, мне больно делать это с тобой. Больно, что я больше не могу давать тебя себя. Даже, несмотря на то, что меня всё ещё отчаянно тянет к тебе. Больно, что это гложет, раздирает тебя. Для меня расставание с Агатой — это пусть с болью и огромным сожалением, но освобождение. Для тебя это вынужденное расставание со всем твоим смыслом жизни. Хоть ты и никогда не скажешь этого вслух, будешь также кивать, что всё правильно, что группа исчерпала себя. Но это не избавит меня от голоса совести, знания правды. Я не могу соврать себе, не получается. Даже пытаясь вспомнить всё плохое, обвинить тебя по сотому кругу. Ведь ты до сих пор не хочешь услышать то, чего я хочу. Что я 30 лет был под твоей тенью, и только потом начал набирать смелость и показывать собственное "я". Поэтому, мы сейчас стоим здесь, в этой точке, этом моменте наших жизней. Очень сильно хочется, но не могу. Не могу придумать то, чего нет. Как я могу соврать своему разуму и сердцу, которые знают и чувствуют тебя наизусть? Я же вижу каждую трещинку, которую иные никогда не заметят. Вадик, я тебя слишком люблю, и не могу изменить реальности, в которой ты мне брат, и в которой ты мне чертовски важен. Я не могу игнорировать факт того, что я делаю с тобой, что я причина. Как и то, что я не могу сделать другой выбор. Вся моя способность заканчивается на согласии этого концерта. Всё моё умение отблагодарить тебя за эти совместные 40 лет. Моё сердце слишком чувствующее, чтобы осознавать потом, как жёстко прозвучал бы для тебя отказ. Словно бы я сказал «нет» умирающему в капле воды. Я не могу вынести, что ты тоже можешь страдать. И не можешь принять боль ещё больше меня, а бежишь, как раненый зверь, скрываясь под маской. Значит, тебе ахренеть, как больно. Лучше бы честно пил, как я (а не читал об этом нотации). Я помню, как впервые, однажды, во время нашей ссоры я увидел тебя таким. Живым, настоящим что-ли. Ты плакал, орал, матерился, швырял всё, что попадалось под руку. Тогда мне, как ни странно, стало не страшно или обидно. А точно также больно. За тебя, за то, что ты можешь всё это чувствовать. За то, что я не могу избавить тебя от боли. Кто из нас кого на самом деле больше должен жалеть? Я не мог вынести правды, что ты можешь страдать. Я думал, что оно будет мне приятно, потешит мою гордость. Нихрена. Долбанные братские чувства брали вверх. А ещё стало спокойно в какой-то степени. Ты пытался принять себя. Вот так, Вадик, как маленький ребенок, шаг за шагом… Я помню, как подполз тогда к тебе на коленях, прижался руками к твоим ногам. Получил жёстко куда-то под рёбра так как ты слишком разогнался, чтобы так быстро тормозить (ерунда, не больнее моей гноящейся раны в душе, а тем более твоей). А когда ты осознал, то остановился и проматерился уже за это. «Глеб, блять, придурок, я же так и переломать тебе кости могу случайно, ёбнутый, что творишь». Здесь, внизу я почувствовал, как эти слова скатились вниз вибрацией по твоему телу. «Отпусти. Отпусти, дурак, я тоже сяду». Твой голос охрип, притих, осип. Ты знаешь, что я люблю, когда ты говоришь тихо, не уходя ни в одну высокую ноту. Твой голос звучит так ласково, нежно, трепетно что-ли… Помнишь, как, даже в подростковом возрасте, я всё равно просил тебя рассказывать мне сказки? Твой голос в те моменты был моим уголком уюта, и ты знал это. И делал, чтобы мне стало хорошо. А потом, в Агате, я просил тебя записывать мои песни именно с таким, осторожным придыханием. Да, вот и сейчас, твоя резкая смена тона заставила меня отвлечься. Я отпустил руки, проследил, как ты опускаешься рядом, также на колени. А затем этими руками обнял тебя за шею. Ты прижался лбом к моему лбу. Что-то шептал. А потом крепко прижал меня к себе. Целовались и плакали. Обнимались и глухо всхлипывали друг другу в шеи. Два измученных существа. Эх, и мы оба знали, что завтра ты снова закроешься, а я напьюсь. И никакой ты не тиран. Я люблю тебя и очень хочу, чтобы ты был счастливым. Но я не могу принести тебе счастья. Я просто ничего не могу больше сделать хорошего для тебя. И ненавижу себя за это. Но не прошу прощения, ведь ты простишь и так, простишь всё, переступая через себя. Не надо, хватит твоих жертв для меня. И знаю, что просить это бесполезно...»