Ради чего?

Леви никогда не считал себя примером для подражания. Наоборот, бесконечные восторженные возгласы в его сторону вкупе с изучающими взглядами неопытных новобранцев, когда он возвращался с вылазок, сильно раздражали его. И огорчали. Ведь им восхищались дети, которые сами не успели выбраться за пределы стен и увидеть, какова реальность этой жизни. На той стороне мира. Когда ужасы смерти видятся только на страницах книг и слышатся в рассказах друзей, приятелей, дальних знакомых — это одно, но когда встречаешься с этой пропастью боли в реальности, восприятие меняется. Мужчина довольно быстро разучился улыбаться. Не сказать, что он прежде часто делал это. Однако прежде он порой мог найти причину для улыбки. Редко, но это случалось. Когда обрёл Изабель. Когда обрёл Фарлана. Поддержка этих людей и их позитив, их честность, их открытость Леви и миру давали силы вставать на ноги, когда не было желания и мотивации. Вообще просыпаться каждый чёртов день, который приносил только общую борьбу с голодом и грубость подземного города, который никто не называл домом. Ради них он хотел вырваться из круга боли подземного ада. Думая, что это может помочь им всем. Когда друзья оказались разорваны на его собственных глазах, у него не осталось сил на улыбку. Капитан совсем забыл, что это такое. Казалось, мужчина только-только научился находить радость в этой чёртовой жизни, но она тут же отобрала у него этот дар, взамен отдав ужасные воспоминания. С которыми не поможет примириться ни время, ни люди. Мысли об этом раздражают. Он зажмурился, тяжело выдохнул и открыл глаза, посмотрев на очередной отчёт о погибших на последней вылазке. Он должен всё перепроверить. И подготовить себя к очередным слезам матерей, которые, конечно, будут винить его. И всё руководство в том, что их дети лишились жизни. Во имя их собственной. На благо человечества. Ради великой цели. Если бы у Леви самого были дети и ему сказали нечто подобное, он разорвал бы того, кто осмелился ляпнуть этот бред, собственными руками. Он уничтожил бы и того человека, которым является сам, — ведь именно он сопровождает этих детей на верную смерть. На войну, в которой десятки лет нет победителя. Слушая Эрвина, который делился с ним своей великой целью, искренне веря в их общую миссию, иногда Леви ловил себя на мысли, что сам не верит в это. Не верил в полное избавление от титанов. Ведь пока живы люди, живы и гиганты. Это замкнутый круг. Не все мысли командующего становились мыслями Леви. Хотя во многом мужчина безоговорочно поддерживал Смита, но только не в этом. Внутренне он стремился к такому мышлению, впрочем, безрезультатно. Он вновь подчинялся. Как начал уже давно, склонив голову перед лидером Разведкорпуса. Леви нёс свою службу. Как свой крест. Иногда даже надеясь, что его убьёт одна из неразумных тварей на очередной вылазке. Хотя стоило подобной мысли промелькнуть, пока они были на задании, как вдруг неизменно происходило что-то, что могло стоить его подчинённым жизни. И тогда он уже не мог наплевать на себя. На его плечах лежал груз ответственности за другие жизни. Ведь пока он шёл с молодыми солдатами в бой, те питались его силой, продолжали вдохновляться. Шли в бой более уверенно, зная, что если случится что-то страшное, капитан спасёт ситуацию. Или минимизирует последствия. В их ситуации и это было уже важным. И слава Аккермана продолжала работать на это впечатление. Он должен был жить, чтобы дать шанс выжить другим. Словно машина, отключив все чувства, чтобы не сойти с ума. Жить до своей серьёзной поломки, которая поставит крест на его жизни, как и на жизнях тех, чьи имена он вписывал в похоронки, которые на всю оставшуюся жизнь ломали мир родителям, ведь горе потери ребёнка — страшное горе. Интересно, кто же теперь даст шанс ему самому?

***

…Леви наконец просыпается. Он сидит в инвалидном кресле. В покалеченной руке неуверенно лежит кружка, так и норовя упасть. Мужчина не сразу понимает, что всё это время он держал её за дужку, а холодная вода тихо текла на дощатый пол. Моргнув, он наконец выходит из наваждения и выравнивает кружку. Но это не спасает ситуацию. Мысленно выругавшись, он кладёт кружку на плед на своих коленях и направляется к ящику, где лежат тряпки. Нужно прибраться. Бывший капитан сам виноват. Теперь это даётся сложнее, но он привыкает. Сейчас болей почти нет. Может, этому поспособствовали Габи и Фалько, из которых даже по мере взросления всё равно шло слишком много положительных и добрых мыслей. Даже в чём-то слишком наивных. Слишком много для Леви, потому что он не привык мыслить в позитивном ключе. Ну, он понимал, что эти дети помогают ему жить дальше. Если это можно назвать жизнью. Может, это защитная реакция. Или способ жить. Мужчина порой ловил себя на мысли, что сам хотел бы уметь это делать. Но каждому ли дано сохранять детскую непосредственность? Умение не заботиться и не думать о каждой мелочи. Способность хотя бы на время исключить расчётливость и холодность. Это звучит слишком сказочно для Аккермана, кости которого, несмотря на уход, всё равно с возрастом отдают болью всё больше, напоминая о том, что каждая битва оставила на нём свой отпечаток. Не только на теле. А то, что сидит глубоко внутри, влияет на физическое состояние. У всех людей крепко взаимосвязано состояние тела и души. Душа у Леви всё-таки есть. И пока страдает она, полностью избавиться от боли физической не выйдет. Он это знает. Но ничего не может с собой поделать, потому что у него больше ничего нет, кроме травм и боли прошлых лет. Нужно жить дальше. Он знал это. А как он это организует — второй вопрос. Он обращал мало внимания на людей, что его окружают. Больше вслушивался в окружающий мир, в звуки ветра, в фырканье коня, который всегда был при нём, и этот звук успокаивал его. Мужчина неспешно подходил к вороному и кормил его яблоками, чувствуя удовлетворение от того, что способен порадовать животное, которое не раз помогало ему в битвах. Он продолжал любить животных больше, чем людей. Может, поэтому он живёт далеко от них, скрепя сердце (лишь потому, что принимать чужую помощь остаётся для него чем-то чуждым) приняв помощь от… Ханджи. «Четырёхглазая» позаботилась о нём ещё до своего ухода, будто знала, что в итоге будет ждать самого Леви, и теперь у него был свой дом. «Посвяти своё сердце». Но нужно ли кому-то его сердце теперь? Великая миссия завершена, пусть и достигнуто это было большой ценой. А израненная мышца в груди продолжает болеть временами. Об этом его заставляет забыть Габи, которая то и дело говорит о том, что он для победы сделал достаточно (и даже больше, чем кто-либо другой), и напоминает о важности поддержания своего покорёженного здоровья ради какого-то там будущего. Иногда Леви и сам начинает верить в это будущее, когда смотрит в чёрные глаза верного коня, который никогда не подведёт его, в отличие от людей. Он ловит себя на мысли, что дары природы, её ветер, её зелень, все её обитатели действуют на него целительно. Будто те птицы, которых он видит поутру на высоких деревьях, улетая на север, забирают с собой его боль, оставляя место для чего-то нового, что, впрочем, Леви ещё не может впустить внутрь себя. Леви убирает осколки недавно разбитого блюдца, сметая в совок. Раздражаясь на себя же за то, что отложил это на несколько часов, но это не повлекло проблем — шпиц оказался смышлёным, он не ранится, видя острое. Осколки посуды выброшены в ведро. Но вот осколки его раздробленной жизни так просто убрать нельзя.

***

Через время он неизменно в кресле, полуослепше вглядываясь в небеса. Возможно, его зрение всё-таки удастся восстановить? Он уже не надеется, но Габи в это верит больше него, поэтому часть её веры всё равно цепляется за уставшего от битв и боли мужчину. Цепляется, не хочет оставлять, держится упорно — как и Рэбо, который сейчас сидел у его коленей и смотрел большими чёрными глазами преданно. Немецкий шпиц появился в его доме совершенно внезапно. Ставший ещё более высокой шпалой Райнер сделал подарок бывшему капитану, решив тем самым подарить нового друга и, возможно, загладить старые ошибки (которые не могут быть прощены, но причины уже давно известны). Сам Браун давно уехал из этих мест, решив строить свою жизнь с нуля вместе с Энни, и Леви был рад этому — с её уходом Леви перестал ассоциировать её лицо с Петрой. Они были совсем не похожи, но Леонхарт была живым напоминанием о том, как жестоко оборвалась жизнь человека, к которому он определённо питал трепетные тёплые чувства. Энни ушла, и Леви стало легче дышать. Мокрый нос шпица уткнулся в его правое колено, и Аккерман не почувствовал этого. Но рука, лишённая пары пальцев, ощутила мягкость шёрстки и холод носика этого четвероногого создания. Поначалу собака казалась ему чем-то похожим на бесполезный аксессуар, тот самый, который могли бы демонстрировать знать на званых вечерах и официальных мероприятиях, но потом он неожиданно проникся теплом. Мужчина обращался к этому существу словами вроде «эй, мелочь» предупреждающего тона, когда животное норовило опрокинуть стул, но на самом деле Рэбо — именно так его звали — в мыслях Леви был чем-то трепетным, важным и нужным, тем, что давало некоторое ощущение покоя, которого в жизни Леви было слишком мало. И порой, в моменты прихода призраков прошлого, Рэбо единственный, кто может вернуть хозяина в реальность, — закрутившись у ног или уткнувшись головой в чужой лоб, облизывая и беспокойно скуля и тем самым приводя в чувства. … Неоднократные травмы на экспедициях и не только дали свои последствия. Возможно, они задержались на несколько лет лишь потому, что Леви должен был мобилизовать все силы на выживание и спасение жизней балбесов 104-го корпуса, которых искренне полюбил как родных детей (иногда ему казалось, что именно так и чувствуют родители). Леви усмехнулся, сместив взгляд с пса на дверь. Родители… Откуда ему вообще знать, что это такое? Ну а дядя Кенни — не тот, кто мог подарить безусловную родственную любовь, он лишь научил выживать, с присущей себе жестокостью раскрыв Леви все карты перед своей смертью. Вот он, родной дядя, так долго был рядом, а Леви даже не знал, что в этом мире, оказывается, был ещё кто-то его крови, его рода, его крови. Птицы пели на улице. Леви захотелось выйти и наконец подышать воздухом. Дышать. Как будто ему всегда было мало воздуха. Мужчина не мог надышаться. Только ровное глубокое дыхание приводило его мысли и чувства в порядок. Оказаться на улице не слишком сложно: к счастью, домик оборудован под особенности его здоровья. Спуск был немного скользким из-за недавнего дождя, но мужчина смог спуститься. За это время мысли о Кенни ушли из головы. Военный огляделся. По правую сторону — лес, по левую — озеро, в котором он никогда не сможет искупаться. Ханджи не знала, как сложится жизнь Леви, но явно рассчитывала, что мужчина хотя бы раз будет нежиться в воде. Увы, не теперь. Но оно было красивым в летнее время — порой прилетали лебеди, и в такие моменты он был благодарен за то, что мог жить здесь.       «Если вы будете соблюдать все наставления врача, то и сами сможете искупаться», — вспомнились эти слова Габи. Она была здесь, изъявив желание побывать на представленном Леви участке. Она стала такой взрослой, в глазах больше не было озорства или былой злобы. Девушка искренне верила в то, что Леви восстановится. Может, не до конца, но она хотела в это верить. Именно такая вера поддерживала капитана. Сумеет ходить. Сумеет плавать. Сможет восстановить зрение хотя бы чуть-чуть, избавившись от раздражающей пелены. Сможет выгулять Рэбо сам, хотя тот без проблем справляется с этим без хозяина. Наставления врача раздражали Леви, но он не мог с ним спорить. Хотя спать положенные часы он так и не научился — жизнь до этого времени оставила на нём свой отпечаток, к тому же старые привычки военного никуда не ушли. Он реже просыпается от кошмаров прошлого, в которых видит свою мёртвую мать, последний вздох дяди, смерть Эрвина Смита… Реже, но эти мысли всё равно не покидают его голову, просто иногда их заменяют другие. Мужчине хотелось бы забыть своё прощание с Ханджи, чтобы сердце перестало так больно сжиматься, когда эти кадры снова всплывают в памяти. Но он сделал всё правильно. И Ханджи приняла его признание как прощание — это было очевидным для обоих.       «Позволь мне уйти ярко».

«Отдадим свои сердца».

«Я и не мечтала услышать это от тебя».

Вновь своими руками отправил того, кем искренне дорожил, на верную смерть. Это был выбор Ханджи, вероятно, она шла к этому моменту всю свою жизнь, и сочла, что её время действительно пришло. Вот только когда придёт время самого Леви Аккермана? Он слишком живучий, слишком приспособленный, привыкший бороться за свою жизнь со времён выживания в трущобах. Возможно, жизнь наградила его спокойным будущим прямо сейчас — только из-за прошлых потерь, оставивших на сердце раны, которые никогда не перестанут кровоточить. Но он до сих пор не представлял, что же делать с этим будущим — чем же он может заняться, чтобы принести пользу своим существованием? Ему хотелось обрести новую цель, смысл, ради которого следует жить. Определённый стимул, за который он мог бы держаться. Помощь выжившим в Грохоте была для него стимулом двигаться дальше, и до сих пор он продолжал помогать в меру своих возможностей. Но нужно было что-то ещё. Что-то, за что он смог бы держаться без опаски потерять, — так, как это было каждый день его жизни до этих дней. Он должен был найти это. Леви никогда не считал себя примером для подражания. Но хотел быть тем, кто может показать другим людям, что даже после страшной битвы и её последствий можно научиться заново жить. Оберегать близких. Заботиться о тех, кто дорог. Он хотел пустить в сердце такие чувства, как забота, сострадание, благодарность. Целиком. Ощутить на полную. Ведь это всё было в нём, в самой глубине, — но смазалось жизнью до встречи со Смитом и стёрлось после всего, что случилось после неё же. Но не совсем. Он всё ещё мог дышать. Мог чувствовать. Даже чувство раздражения от казалось бы неуместной заботы Габи или того же Фалько приносило ему радость — он чувствует, значит, всё ещё жив. Рэбо, устроившийся на его коленях, тихо сопел, погружённый в крепкий сон. Он набирал вес, и эту тяжесть было приятно ощущать на коленях несмотря на давние травмы. Мужчина не заметил, что улыбка тронула его губы. А когда в поле зрения появилась фигура повзрослевшей Габи, ощутил, что старая боль уходит из груди. Девушка махала ему рукой, активно жестикулируя и показывая, насколько она рада видеть бывшего капитана. Мужчина поймал себя на мысли, что радость, проникающую в его сердце при виде Габи, мог бы испытывать лишь её отец. Леви надеялся, что он смог бы стать для неё тем отцом, которого он видел в Кенни для себя. Может, паршивым, но тем, кто мог бы научить чему-то важному. Надеялся, что ещё может привнести в чью-то жизнь что-то хорошее и отплатить добром за то, что он теперь мог видеть что-то прекрасное в этом мире. Пение птиц раздавалось вокруг. Кажется, он видел голубое небо чуть чётче, чем прежде. И когда Габи поприветствовала бывшего капитана, он не смог сдержать улыбки в ответ. «Возможно, ради этого мира я и должен жить дальше?..»