6. Джаз и перевёртыши.

Искушение — это духи, которые вдыхаешь до тех пор, пока не захочешь иметь весь флакон.

В присутствии Уолтера Норрингтона её вечная жизнь катится с горы, как лавина, снося на пути аккуратно построенные барьеры. Как ему это удаётся? Вероятно, как тогда, много лет назад. Тело немеет от долгого пребывания в салоне без движения; когда Джейн заходит в мотель, в ногах правды уже нет: ботинок цепляется за деревянный порожек, и она едва успевает устоять на месте. Она видит в глазах хозяйки мотеля — мисс Мэйфилд — вопрос, когда говорит, что «они здесь надолго не задержатся». Пожилая дама с подозрением заглядывает Джейн за спину. О ком речь? Разве мисс пришла сюда не одна? Джейн готова стукнуть себя по лбу: проклятье, конечно, она же проделывает этот путь в гордом одиночестве, а о Уолтере, как и тогда, несколько веков тому назад, никто знать не должен. В мотеле два этажа. На первом фойе с пианино, шкурами медведей на стенах и картинами, висящими на гвоздях. Тут же располагается небольшая кухонька (Джейн делает вывод, увидев перед поворотом ручную тележку с чашкой и блестящими тарелками). За стойкой — мисс Мэйфилд, а рядом, на подушке у окна, дремлет кот. В ключнице из всех ключей не хватает одного. Значит, они тут одни: занятый ключ наверняка от комнаты мисс Мэйфилд. Чуть левее от стойки Джейн подмечает виниловый проигрыватель: Джимми Гилмер, Рикки Нельсон, Чак Берри и много кто ещё. Как тут с температурой? Хозяйка носит шерстяную шаль, но не кутается в неё. Ага. Джейн замечает на первом этаже тепловентиляторы. На втором они тоже есть? Наверняка. — Пожалуйста, скажите, если захотите поужинать. У нас осталось запечёное мясо и картофель, немного овощей… — Нет-нет, не волнуйтесь, я правда не голодна. Хозяйка хмурится. — У вас точно всё хорошо? Может, я могу принести вам чай, мисс Хантер? — Простите, просто мы… я ехала очень издалека. Как насчёт кофе с утра? — Я заварю пару чашечек. Отдыхайте. Ей достается ключ с номером «четыре». Поднявшись на второй этаж, Джейн вставляет тот в скважину не с первого, не со второго, но с третьего раза; пальцы дрожат, но она знает, что это не от холода и не от усталости. Чёрт. Она до сих пор не понимает, что делает, зачем она это делает и что ждёт её в конце. Уолтера рядом нет. Даёт время привести себя в порядок? Собрать по кусочкам? Ну и пусть. Джейн привычно чужое присутствие, но сражаться с собственными мыслями и страхами неблагодарное и утомительное занятие. Страх — мощный катализатор, но с ней, пережившей такое количество боли, так уже не сработает. Джейн снимает куртку и вешает на крючок. Внутри тепло; в углу стоит нагреватель, узкая кровать, на столе (ничего себе) графин и горка печенья с ореховой крошкой. Пора передохнуть и прийти в себя. Сев на край кровати, Джейн наблюдает за наматывающей круги стрелкой часов, пока всё вокруг не погружается в полумрак. Свет от лампы тускнеет. Боже, как же она, чёрт возьми, устала. — Вечная жизнь не предполагает отказ от чревоугодия, — звучит голос где-то в углу комнаты. — Во всяком случае, я бы не стал отказываться от чая, мисс Хантер. Мята способствует приятному сну. Джейн фыркает. — Мне нужно услышать в твоих словах намёк или полунамёк? Отзвуки смеха Уолтера обволакивают комнату, заставляя Джейн спрятать лицо в ладонях: нет, она не готова к продолжению диалога. — Вы везде видите для себя угрозу. Иногда чай — это просто чай, Джейн. Вот и он. Спина Уолтера, в отличие от её собственной, прямая, не горбится, и ходит Норрингтон по комнате довольно бодро для своего странного состояния. Джейн ловит себя на том, что никогда не замечала его таким — спокойным, тихим, смотрящим в окно с какой-то ностальгической паузой. Нет, может, только за той книгой, тогда, когда он рассказывал Джейн про переселенцев Роанока. Игра ли это? Ещё один его обман? Или что-то правда не так? — Как ты собираешься обойти лавину? Нам там не проехать. Даже если ехать в объезд, до пика мы не доберёмся. Джейн не узнаёт собственный голос. Хриплый, уставший. Зато прекрасно видит блеск в глазах Норрингтона: тот ждал этот вопрос. — Тише. — Что? — Тише, мисс Хантер. Снизу доносится звук джазового хита Гиллеспи. Слышимость тут ужасная. — Боюсь, чтобы решить эту проблему, мне придётся воспользоваться старым добрым способом и обратиться к мисс Мэйфилд за её болью и страданиями. Сердце сжимают невидимые тиски. Что? — Ты сейчас серьёзно? — К сожалению, с вами подобное уже работает плохо, но у меня есть милая владелица мотеля, — Уолтер пожимает плечами, — у неё недавно умер муж. Я предполагаю, что она его любила, — губы Уолтера раздвигаются в усмешке. — Если добавить к чувствам щепотку физической боли, этой смеси хватит, чтобы я мог перенести нас к нужному месту. Что? Нет. Нет-нет-нет. — И это твой план? — она свистяще вдыхает сквозь зубы. — Я не позволю. Эта женщина впустила меня к себе в дом. И тебя, между прочим, тоже. — Да, она была необычайно с вами мила. Обещаю, мисс Хантер, вы ничего не услышите, я даже могу не покидать комнату и просто щёлкну пальцами, пока мы с вами ведём эту приятную ночную беседу. «…и уже через секунду ты будешь умолять меня прекратить». Норрингтон всегда предугадывал её мысли — её гнев, злость, бешенство, разочарование — и догадка неизменно отражалась на довольном лице. «Я же говорил, всё в жизни складывается по моему сценарию, люди злы, алчны и глупы, разве может быть иначе?» — этот постулат смотрел на Джейн через два серых глаза, и она знала, что он предугадывал происходящее наперёд. — Ну что же вы, мисс Мэйфилд успела испытать радость своих прожитых лет в обоюдной крепкой любви. Прямо как ваши давние друзья Бенджамин и Мередит. Хотите, я расскажу, как я распорядился их судьбой? Поверьте, они даже умерли в один… Предугадывал? Может быть. Только не сегодня: удивление на его лице в этот миг искреннее и ничуть не наигранное. Усталость, отчаяние, запутанный разум — в Джейн вдруг вскипело всё, как в ведьминском котле. — Ах ты сукин сын!.. Он поддаётся, это в его интересах, но Джейн всё равно чувствует себя шаром для боулинга: не так важно, как, куда и с какой силой, главное — завалить препятствие к чёртовой матери. Удар выходит громкий — и в этой ситуации больно не Уолтеру, а деревянному полу под его спиной; судя по тому, как раскатисто хохочет Норрингтон, сюда в любую секунду заявится владелица мотеля, но шагов Джейн не слышит. В ушах звон. Она правда это сделала. Гордости хватает ненадолго: перед её лицом появляется рука, большой и средний готовятся к щелчку, и Джейн с рыком прижимает руку Уолтера к полу. — Нет! Ладонь вцепляется в ладонь, пальцы сцепляются в замок — так щелчка не будет. Едва ли это помешает, но всё-таки. Ликование на лице Джейн тоже длится недолго: следом появляется — чтоб тебя — вторая рука Норрингтона в том же жесте. — Я сказала… нет. Теперь она прижимает его к полу за обе конечности, смотря сверху, как на комара под микроскопом. «Как воинственно», «отец вами бы гордился», — Джейн слушает, но она не идиотка, она знает, что эта мнимая власть исчезнет в любую секунду, это то же самое, как и изрезанное ножом горло у салуна. — Я могу просто сказать «не дыши», — шёпотом сообщает он, — и больше её лёгкие не наполнятся кислородом. — Я убью тебя. — Конечно, — запрокинутая голова, приглашающе открытая бледная шея, — конечно, моя маленькая мисс Хантер. Такой человеческий рефлекс: ресницы Уолтера вздрагивают за секунду до того, как в комнате раздаётся шлепок. Щека краснеет. Ладонь Джейн горит. — Похоже, вы растеряли все навыки дипломатии. — Похоже, — её голос на удивление спокоен. Никакой дипломатии, она так давно мечтала дать ему пощечину и сомкнуть руки на его горле. Сначала думала, что пробьёт отвёрткой колёса, но сейчас жалеет, что оставила ту в куртке. — Я убью тебя. Чтобы ты замолчал. Чтобы тебя не слышать. Ни слова, ни звука, — её руки давят сильно, неистово; из горла Норрингтона раздаётся нечленораздельный вдох. — Как же я тебя ненавижу, давай же, почему ты не смеёшься, почему не закончишь это представление… ненавижу, ненавижу! Как же я тебя ненавижу! Не смей, — она рычит и наваливается на его шею с ещё большей силой, — я запрещаю тебе произносить имена моих людей. Тебе плевать на то, что ты со мной сделал, на то, сколько я пережила… Хрип. У Норрингтона приоткрыт рот, закатываются глаза и изламываются брови. Никто не выглядел бы под ней так соблазнительно, под её давящими изо всей силы руками; никто бы не хватал ртом воздух, не поддавался так откровенно. — …но сколько… всего вы увидели… Глаза пекут злые слёзы. Норрингтон прав. Как всегда прав. И она увидела бы ещё. Год, столетие, тысячелетие — она бы хотела увидеть, как бы порой это ни было больно. Освободившиеся ладони ложатся ей на бёдра, знаменуя переломный момент. Только после этого Джейн вспоминает, что её действия не решат их проблему, и чувствует, какая она на самом деле хрупкая, а Уолтер, победно смотрящий на неё снизу вверх, решает всё на свете. Бух. Мир крутится вверх тормашками — и теперь Джейн чувствует спиной пол. На первом играют на тромбоне, басу и барабанах — это Чарли Паркер. Жаль, что к мисс Мэйфилд вряд ли заглянет тапер, затерявшийся в горах и снегах, и сиденье перед пианино в холле так и будет пустовать. — Вы не видите двойственность своего положения, а я дал вам возможность увидеть новых людей, узнать их мир, чем они живут, и вы сами могли раз за разом переворачивать календари и следить за тем, как меняются времена года. Безусловно, порой это было для вас болезненно… Сердце ходит ходуном. Норрингтон ей улыбается. Тук-тук-тук. Много ударов в минуту. — Посмотрите на меня и скажите, что я ошибаюсь. Пленяющее зрелище: дрожь в бёдрах, рассыпанные по плечам кудри, женщина, знающая себе цену, и целая ночь впереди, чтобы ей насладиться. Джейн уже не вырвется. О нет. Такая сильная, смелая, даже когда он нависает над ней неизбежной опасностью, разве что только её руки мельтешат у него перед лицом, как назойливые жучки. Джейн упрямо, до крови кусает губы, выгибается, когда он с нажимом гладит ей рёбра, тянется к её рту, сжимает грудь; губы Уолтера мажут ей по щеке, крылу носа, виску, как бы говоря — ну же, подпусти меня, вот он я, я до тебя добрался. — Вам почти четыре сотни лет, Джейн, а вы всё такая же упрямица. Джейн обжигается о взгляд Уолтера, с наслаждением выпивающий с её лица каждую микроэмоцию. Удивительно, но красных бликов в глазах Норрингтона нет. Почему Уолтер кажется ей каким-то… другим? Или это она хочет что-то в нём увидеть? Выбившаяся прядь волос из причёски, торчащая у лба — такого никогда не было. Она не очарована. Даже если Норрингтон сбросил бы с себя семь вуалей, как Саломея, под ними не оказался бы кто-то другой. Дыхание Джейн дрожит под поцелуем, но она не строит мученическо-страдальческое выражение лица. Надо покинуть свое тело и оставить его Норрингтону. Надо сбежать с тонущего корабля и оставить часть себя ему, покорённую. Вот, как думает Джейн. А вторую часть себя — душу — запрятать подальше. Свитер, брюки, ремень, вся её одежда на полу. Одежды Норрингтона нет ни на нём, ни на полу. Рывок — плоскость меняется: перед ней шкура животного на стене. Норрингтон сажает Джейн себе на бёдра и испытующе щурится: нет, моя милая, на меня, сейчас смотри только на меня. Взгляд Уолтера, как пуля крупного калибра, пронзает её грудь, выходит навылет. — Куда вы торопитесь? Неудобно? Хотите, чтобы я перенёс вас на кровать? — мягкий, вежливый интерес, но Джейн слышит в нём издёвку, когда пытается опуститься на Уолтера сверху и судорожно хватается за его шею. — Ну-ну, — шёпотом, — не надо, я вам помогу. Будет больно. У вас ведь с тех пор никого не было? В ответ Джейн двигает бёдрами вниз, то ли пытаясь доказать себе, что нет, больно ей не будет, то ли ему, что он ошибается. Ладони Норрингтона хватают цепко и крепко, держат и дают почувствовать, распробовать, пустить в себя, но не до конца. — Отпусти меня. Отпусти сейчас же, я всё сделаю сама. — Конечно, — Уолтер сдувает пот с её лба и даёт опуститься ещё на пару сантиметров, придерживая, — вы всё сделаете сама, — целомудренный поцелуй между бровей, — я всего лишь раб вашей воли. Двигайтесь, — и он чувствует, что ей больно, когда опускает Джейн на себя до конца, — вот так, очень хорошо. Со стороны может показаться, что так берут друг друга любовники: первый обнимает второго за плечи, рвёт ему волосы за затылке, чувствуя, как ноет и как сладко натирает между ног. Член упирается туда, куда нужно, но Уолтер не делает ничего и послушно ждёт, когда Джейн сядет так, как ей хочется, и найдёт угол, от которого подогнутся пальцы её ног, а позже устанут бёдра и заболят коленки. Никакого оттягивания удовольствия: Джейн дрожит и стонет, стоит Уолтеру схватить её за ягодицы, остановить и сделать глубокие, сильные толчки навстречу. Сердце бьёт по рёбрам. Осознание приходит не сразу: Уолтер под ней горячий, как пламя, на его лице пот и блаженство, а между её ног всё мокрое — снаружи и внутри. Тогда так не было. Она не выжила из ума. Тогда было не так.