Тыквенная тайна. Мистика, Хэллоуин, элементы ужасов, элементы дарка

      Снова проклятый Хэллоуин. Худший день в году. В детстве Джереми его любил, а потом возненавидел. С тех пор, как вместо чёртовых тыкв начал видеть мёртвые человеческие головы. Снова и снова.       Это началось совершенно спонтанно. Не случилось ничего, что могло бы стать предвестником или причиной: черепномозговая травма, удар молнией, столкновение со сверхъестественным, в которое ещё верят дети. Просто в какой-то момент Джереми понял, что вместо тыкв, традиционных символов Хэллоуина, на ступеньках его дома и во дворах соседей лежали головы людей. Везде, куда бы он ни пошёл, вместо тыкв были головы, и никто этого не видел. У них ещё оставались пучки свалявшихся от разложения и засохшей крови волос, а языки были вывалены и свисали изо рта сморщенными высохшими тряпками. Кожа превратилась в гнилые лоскутки, кое-где вовсе отвалилась. У большинства глаза давно высохли, так что остались только пустые тёмные провалы, но иногда попадались головы с ещё сохранившимися глазами, одним или сразу двумя. Пустые, затянутые мутной желтоватой плёнкой, они неподвижно смотрели в вечность. Однажды в самый разгар октября двенадцатилетний Джереми увидел одну такую голову во дворе у соседа, мистера Джейкобсона, прямо на стриженом газоне рядом с крыльцом. То есть, конечно же, тыква, это была тыква. Стоило пару раз моргнуть или посмотреть искоса, заметить, что образы головы и тыквы соединялись в одно, чтобы убедиться в этом. Он так и стоял и пялился зачем-то на голову какого-то мужчины… то есть, тыкву, пытаясь убедить себя в том, что ему это только кажется, и вообще хватит уже бояться обычной ягоды. Стоял и пялился, пока мёртвый глаз не повернулся в глазнице сам собой и не уставился прямо на Джереми.       Кричал он так громко, что до смерти напугал семью, а все соседские собаки откликнулись лаем, что не смолкал ещё долго. Именно тогда и началось его заикание.       К счастью, это безумие с человеческими головами случалось всего раз в год, но зато длилось целый месяц. Аккурат с первого октября до первого ноября. Хуже всего было в ненавистный Хэллоуин, от которого у него начинал дёргаться глаз, а заикание усиливалось. Куда ни глянь — везде были тыквы. В магазинах, в виде украшений, на крыльцах соседских домов. В этом безумии участвовала вся семья, особенно старшая сестра Синди, которая обожала этот праздник. В моменты, когда мама, папа и Синди дружно устраивались за кухонным столом, вырезали на тыквах рожи и потрошили их оранжевые внутренности, Джереми задыхался от смрада гнилой плоти и смотрел, как его семья с самыми благостными выражениями лиц выковыривает из человеческих голов мозги и ножами уродует лица так, что от них вовсе ничего не остаётся. После этого он не мог есть тыквы, как и всё то, что готовится из них: пироги, суп, кашу… Об этом не могло быть и речи. Мама в конце концов решила, что у него началась аллергия, и разубеждать её он не стал. Перешагнув порог совершеннолетия, Джереми первым делом проверился у психотерапевта, но тот заключил, что никаких отклонений у него нет. Отчасти это успокаивало, но не давало никаких объяснений, как и бесконечные поиски разгадки в Интернете.       И снова наступил долбаный Хэллоуин, двадцать первый в жизни Джереми. Тяжёлая колючая тревога донимала с самого утра, с момента, когда он, проснувшись, открыл глаза. Время тянулось издевательски медленно. Как обычно в этот день, он заперся дома и никуда не выходил, в отличие от семьи: родители отправились на какую-то костюмированную вечеринку к друзьям (звали его с собой, но он, ясное дело, отказался), а Синди давно переехала. От всего этого макабрического бреда уже хотелось то ли орать матом, то ли блевать, то ли напиться в хлам, чтобы провалиться в онемевшее ничто до самого утра. Главное — перетерпеть этот последний день и не свихнуться.       Вечером, когда стемнело, с улицы стали доноситься детский смех и возгласы «Сладость или гадость!» Настырные мелкие засранцы. Если бы они собственными глазами видели, чем их любимые джеки-фонари являлись на самом деле, было бы совсем не так весело. Вскоре дети постучались и в дверь Джереми, да так требовательно, что, того и гляди, снесли бы её с петель. Он не хотел открывать. Знал, что не удержится и снова столкнётся со своим ужасом, что мучил его много лет. Но оставлять детей без конфет как-то не хотелось. Они, в конце концов, ни в чём не виноваты. Главное - не смотреть на тыквы.       Вручая заготовленные сладости, Джереми старался, чтобы выражение его лица было не слишком убийственным. Дети с галдежом ссыпались с крыльца, как черепа из мешка, и поскакали дальше. Не удержавшись, он оглядел улицу.       На крыльцах домов соседей везде стояли тыквы. Каждая — мёртвая человеческая голова, иногда со следами насильственной смерти. Еле узнаваемые мужчины, женщины, старики и дети с горящими свечами в распахнутых в немом крике гниющих ртах. В небе висела жемчужина-луна. Фонари заливали улицу мертвенной белизной. Чёрные деревья были украшены искуственной паутиной и муляжами пауков, а к веткам были подвешены тканевые призраки в рваных белых лохмотьях. Корявые тени дразнились огромными языками, тянулись к светлому прямоугольнику двери, где на пороге застыл Джереми. Осенний ветер тут же заключил его в холодные объятия, пахнувшие прелью и мёртвой гнилой плотью. По улице шли привидения, ведьмы, супергерои и принцессы, персонажи кинофраншиз и сериалов, вампиры и различные версии членов семейки Аддамс, и все они радостно улыбались, болтали друг с другом и смеялись, понятия не имея о том, какая дичь на самом деле вокруг творится.       За что? Ну за что ему всё это? Почему, твою мать, именно он? — М-мне это мерещится, м-мерещится… — Джереми поспешно захлопнул дверь, прижался к ней спиной и забормотал свою привычную мантру. Просто попытка успокоить себя. Реальность воспринималась рваными цветными осколками. Зрение начало сбоить и показывать мутную темноту. И тут какой-то насмешливый мужской голос шепнул ему на ухо:       «Ты в этом уверен? Не просто же так головой Джека-фонаря стала именно тыква. Тыквы-то из земли растут. Той самой, куда вы кладёте своих мертвецов…»       Мгновенно оледенел затылок. Страх стал больше Джереми, больше этой комнаты, больше, чем его дом. Показалось, что кто-то схватил за горло сзади и начал душить. Комната раскачивалась перед глазами. А голос продолжал:       «Вот откуда взялась первая тыква. Вовсе не из семян, как люди привыкли думать. Когда в первый раз на этой земле один человек убил другого, он устрашился. Но не того, что сделал, а того, что другие узнают о том, что он совершил. Тогда он разделил голову и тело жертвы. Тело утопил в реке, а голову закопал в землю. На следующий год голова дала плоды. Люди стали есть эти плоды и выращивать их из семян, что подарила им голова первой жертвы убийства в мире. Иронично, правда?»       Голос засмеялся. Ужас вцепился Джереми в тело, в мозг, жрал его, как люди — тыквы и хэллоуинские сладости. Ноги отказались его держать, и он бессильно сполз по двери на пол и сжался в комок. — П-почему я? — проскулил Джереми. — Я н-н-не хочу этого! Почему т-т-только я их вижу?       «Ну почему же только ты? — усмехнулся голос. — Я тоже их когда-то видел. С того самого дня, как из головы человека, которого я убил, проросла тыква. Я тоже их видел, всё время, до самого конца моих дней… Теперь твоя очередь, мой правнук, мой потомок. Иначе кто будет хранить истину о самом первом убийстве, о первом грехе человечества?» — Нет! Я т-тебя не знаю! Я н-никогда никого не убивал, я не такой! Не н-надо!       «Теперь ты знаешь, что каждую ночь тридцать первого октября умершие приходят в мир живых. Они просто хотят вернуть свои головы… Вернуть — и отомстить…» — Нет, нет! П-п-пожалуйста!       «Что, если ты тоже однажды потеряешь свою голову? Что, если кто-то однажды выковыряет твои мозги и запечёт их в пирог? Что тогда, Джереми?» — Не-е-ет!       Джереми сжимал руками голову, кричал и выл до боли в горле. Страх растворил его в себе, в конце концов просто выключил из реальности, и он наконец провалился в милосердную тёмную яму бессознанки.       Пришёл Джереми в себя, когда за окном уже было светло, и по улицам плыл жемчужный туман. Он лежал на диване в гостиной, хотя точно помнил, что отключился в коридоре, у входной двери. Часы показывали шесть утра. Дом был погружён в тишину. Пытаясь осмыслить реальность вокруг, он тихо поднялся на второй этаж и заглянул в спальню родителей. Те мирно спали. Он даже не слышал, как они вернулись. Голову окутывал сюрреалистический туман. Чувствуя, как всё внутри замирает от страха, Джереми вернулся в гостиную, отодвинул штору и с опаской выглянул на улицу.       Первым, на что упал его взгляд, был джек-фонарь на перилах крыльца. Тыква зубасто улыбалась ему, но становиться чей-то головой не спешила. Наконец-то это была просто тыква.       Он упал там же, где стоял, и тихо заплакал.       На следующий год Джереми не увидел вместо тыкв человеческие головы. И не видел их больше никогда.