Утешитель. Ангелы, религиозные темы и мотивы, атмосферная зарисовка

      Первое, что видят посетители кладбища, проходя через строгие чугунные ворота, это я. Наверное, меня специально поставили именно так, чтобы я будто приветствовал и прощался со всеми приходящими и уходящими. Где ещё стоять статуе ангела, как не при входе на кладбище. Однажды я смог понять, как выгляжу, не только через реплики людей («Какая красота! Такой… нежный и печальный. Прямо вестник надежды, утешитель», — «Да ладно, по-моему, он жуткий и мрачный. Мало тут мрачного, ещё и этого и притаранили зачем-то…»), но и через отражение в луже после того, как июньский — да, кажется, это был июнь, — ливень дочиста вымыл и кладбище, и всё, что за его пределами. Стою я на тяжелом каменном постаменте, склонив голову к груди, будто в молитве или скорби, в традиционном для человеческого представления об ангелах балахоне, перехваченном шнуром на поясе. Зимой снег ложится мне на плечи, венчает склонённую голову короной. Я этого не чувствую, но догадаться несложно. Руки у меня сложены в чашу, так что туда можно что-то положить. Иногда кто-то кладёт цветы, орехи для белок или зерно для птиц. Зимой получаются настоящие кормушки. Однажды — сколько лет назад?.. не могу вспомнить, — в моих ладонях свили гнездо синицы, и я имел радость проследить за зарождением их семьи и взрослением птенцов. Жаль, что это продлилось, как взмах крыла. Они повзрослели и покинули гнездо, а я впервые вкусил отравленный плод греха зависти. Ведь птицы могут летать, а я уже нет.       Я отвлёкся. Лицо не мужчины и не женщины, пожалуй, могло бы быть моим, если бы не бесцветные глаза. И зрачки — просто вмятины в камне. Таким моё лицо никогда не было. Я ещё помню. И очень стараюсь не забыть.       Сразу за мной начинаются толпы надгробий. Это малодушие, недостойное ангела, пусть и бывшего, но я рад, что не стою к кладбищу лицом. Не хотелось бы целыми вечностями лицезреть ряды могил, слоняющиеся между них неприкаянные души, такие же одинокие, как я сам, и рыдающих скорбящих. Я бы не вынес этого зрелища, оно наверняка свело бы меня с ума. Но такая изощрённая жестокость была бы вполне в их духе.       Ах да, конечно, крылья. Самая большая драгоценность любого ангела. Одно сложено за спиной, другое, левое, распростёрто, как если бы я хотел им кого-то укрыть. Там же, рядом со мной, стоит деревянная скамейка, исцарапанная перочинным ножом, в пятнах от неотмывшихся граффити (кажется, так это называется), в облупившейся местами краске, которую обновляют каждый год. Получается так, будто я указываю крылом на эту скамейку и приглашаю гостей дома усопших присесть и передохнуть.       Они садятся. Многие из них: старики, в чьих лицах улавливается мягкое жемчужное сияние близящейся смерти, женщины, чья красота стесалась, поистёрлась об прожитые годы и тяготы земной жизни. Подростки, такие юные, но уже с душевными переломами в трёх, а то и более местах. Мужчины, чьи богатырские плечи ссутуливаются и опускаются под невидимым сундуком обязательств и ответственности, что они несут на себе. Или ещё молодые, но уже с чёрной печатью горя на лицах, — особенно если это родители, потерявшие дитя. Все они дети. Они садятся на скамейку и отдыхают после того, как привели в порядок могилы близких. Кто-то просто сидит и слушает птичьи переливы, прикрыв глаза от солнца, что ложится на кожу, кто-то курит, кто-то разговаривает по телефону — так же, кажется, называются эти прямоугольные плитки, которым люди уделяют столько внимания?       Но больше всего, признаюсь, я люблю тех, кто начинает со мной разговаривать, как с живым собеседником. Они всегда говорят о себе, — такова человеческая натура, люди любят говорить о себе, но и о покинувших мир любимых — не меньше. Рассказывают, как познакомились со своими близкими, как жили, и, в конце концов, как умерли их родные. О том, как тяжело без них, как они скорбят и скучают. В этот момент я, кусок камня, скорблю и скучаю вместе с ними. Я запоминаю каждую рассказанную историю. Храню их, как иные люди хранили драгоценные камни. Сколько бы времени ни прошло, ни одна деталь, ни одно имя не потускнеют и не сотрутся из моей памяти, ведь разум ангелов куда совершеннее человеческого. Что мне ещё делать. У меня впереди столько времени, сколько потребуется этому камню, чтобы превратиться в пыль. Не знаю, что тогда станет со мной. Да и будет ли тогда это важно?       Они делятся своими историями. Я тоже хочу поделиться своей. Историей о том, как оказался здесь, узником камня. Они сказали бы, что я здесь из-за тяжкого прегрешения, из-за того, что ослушался воли Небес. Я сказал бы, что самым тяжким моим прегрешением стала любовь к людям.       Давным-давно, так давно, что уже не помню, когда, я был настоящим ангелом. Как и все мои собратья, юные, как первые подснежники, я мечтал об одном: помогать людям, делать их счастливее, вести к свету. Справедливости ради нельзя не упомянуть, что приказа Небес я действительно ослушался. Тогда, когда я не должен был вмешиваться в судьбу людей, моих подопечных, я это делал. Посылал знаки и сны, усиливал голос интуиции, нашёптывал душам и старался сделать так, чтобы строгий, ограниченный, скептичный разум их не подавил. Словом, пошёл, как говорят люди, против системы. Так я немного помог одному парню решиться поступать в университет на актёра, а не на юриста, как хотели его родители. Один мужчина сумел расслышать мою подсказку и избежать банкротства его фирмы, который вогнал бы его в долги, в тюрьму и, в конце концов, в петлю. Девушка, которой не хватало силы духа уйти от молодого человека, что своими словами втаптывал её в грязь, всё же смогла это сделать после того, как я поддержал её. Я пробрался в ослабевшее от непростой работы и недосыпа сознание дальнобойщика, разбудил его и этим помог предотвратить аварию, которая кончилась бы несколькими смертями. Каждый раз, глядя на их успехи, я радовался так, что крылья и нимб начинали светиться ярче. Наверное, то же самое испытывают человеческие родители, глядя на достижения своих детей, будь то первые шаги или выигранное мировое соревнование. Наивный птенец, я не выдержал и сам признался старшим братьям и наставникам в том, что сделал. Они бы всё равно узнали, это был вопрос времени. Тогда, увидев, как свет на их ликах сменяется тенью, я узнал, что означает расхожее среди людей выражение «инициатива наказуема».       Меня обвинили в нарушении приказов, в дерзости, в том, что я посмел поставить собственную волю выше воли Небес. В том, что я не пошёл против людских судеб, не позволил своим подопечным пройти через предначертанные им испытания, не дал усвоить положенные уроки, что необходимы для развития их душ. Я растерялся, как теряются дети, впервые столкнувшись с несправедливостью. О таких вещах я даже не мыслил! Всё, чего я хотел, это помочь, направить, сделать счастливее. Это я и попытался объяснить. — Раз ты так любишь помогать людям, как смеешь утверждать, теперь будешь «помогать» им целую вечность.       Никогда раньше я не слышал в их терпеливых, спокойных, стеклянных голосах чего-то, столь похожего на издёвку. Это было последним, что они сказали мне. Вспышка света была резкой, как удар кнута, испепеляющей. А дальше ночь разорвалась по швам. Были какофония грома, молнии, извернувшиеся в небе сверкающим хлыстом, хрусталь звёзд и падение, после которого я очнулся пленником каменной клетки.       Сменилось много времён года и сотрудников этого кладбища, пока я сумел принять и пообвыкнуться. С тех пор я здесь, выслушиваю людские истории. Все они разные, но в сути своей одинаковые. Смею надеяться, моим собеседникам становится легче после разговоров со мной. Мне кажется, что так и есть: плечи и грудь опускаются на вздохе, лица светлеют, движения становятся расслабленными. Кто-то даже говорит: «Спасибо, что выслушал». Они даже не догадываются, что не только они находят утешение во мне, но и я — в них. И смею надеяться, что хотя бы так, даже больше не будучи ангелом, могу кому-то помочь. Только этой надеждой я теперь и существую.       В этом есть то, что зовётся иронией. Они хотели покарать меня за помощь людям, отнять эту возможность. Но она у меня осталась. И за это я Небесам благодарен.       Если вам тяжело на душе, приходите сюда, ко мне. Я смогу выслушать вас, не обесценивая, не осуждая, не принижая ваших чувств упрёком, и хотя бы немо посочувствовать и этим облегчить вашу ношу.       Приходите. Я всегда здесь. Я жду.