Диана де Сарде

Первые лучи веером раскинулись у зардевшегося мягким румянцем горизонта, и утренний воздух, до сих пор горчащий здесь дымом, тут же наполнили осторожные птичьи трели. Диана позволила себе перевести дыхание, любуясь нарастающим цветом горных вершин, и вновь зашагала по шатким камням. Одной рукой она опиралась на крепкий посох, а второй аккуратно прижимала к груди сладко пахнущую котомку. Скрежет под сапогами, порядком уже натёршими ей ноги, мешался с журчаньем мелких ручьёв. От усталости дыхание сделалось рваным, а прохладный воздух обжигал лёгкие. Но Диана не желала останавливаться. Отчасти боясь упустить драгоценное время, а отчасти… Она не хотела признавать, и всё же понимала, что пытается наказать себя этим изнурительным подъёмом. Оттого и отправилась в путь, не дождавшись, когда заживут свежие раны, не позволила пойти с ней Курту, сколько бы он ни сверлил её хмурым взглядом, и не делала привалов. Будто кровавые мозоли на пятках и ноющая боль в мышцах могли помочь ей себя простить. Будто что-то вообще могло. Диана добралась до места, когда солнце уже сияло высоко в прозрачном небе, но путь всё равно показался ей слишком коротким. Анемайд восстанавливал своё величественное спокойствие, окутанное едкими клубами пара, сочащимися из-под земли. Многоголосое эхо страданий и вонь горелой плоти уже покинули это место. Островитяне успели очистить святилище: вынесли все тела павших и разобрали последние остатки баррикад. От битвы на склонах вулкана остались только проплешины обожжённой земли и боль, бродящая среди скал. Она была здесь живой, осязаемой: имела свой протяжный голос, горький вкус и солёный запах слёз. И она набросилась на Диану, стоило ей лишь вступить под каменный свод Креденес. Помявшись у входа в попытке свыкнуться с ощущениями, Диана вдруг, сама не зная зачем, стянула с уставших ног высокие сапоги. Оставив их с посохом у входа, она продолжила путь вглубь пещеры босиком. Голые ступни чувствовали, как земля отзывается на появление гостьи — кончики пальцев подрагивали от горячего рокота вулкана под толщей камня, подобного ударам огромного сердца. Диана не поднимала глаз от земли, не желала даже взглянуть на облаченное в золотистые лучи дерево и, уж тем более, слушать голос бога. Она пришла не к нему. Когда же гладкие наплывы застывшей лавы сменились ковром шелковистой травы, а взгляд её наткнулся на безликий белый камень, она остановилась и опустилась на колени. — Привет, Константин. Что его похоронили здесь, Диана узнала от Дункаса, очнувшись обессиленной и раненной в обкуренной сладким дымом хижине. Донегад сказал, что теперь Константин стал частью их земли: душа его упокоится рядом с En on míl frichtimen, а тело будет питать траву, давая острову новый виток жизни. Диане же он наказал отринуть сомнения и примириться со своей потерей. Вот только как это сделать, объяснить забыл. Вина ранила так пронзительно и так глубоко, что Диана оцепенела, не в силах принять это чувство. Слишком большое и острое, оно раздирало ей сердце, выдавливало весь воздух и вытесняло любые мысли. «Как же так вышло?» — постоянно звенели в голове последние слова Константина. И отыскать ответ никак не удавалось. Диана сжалась, чувствуя очередной приступ боли, легла на холодную траву и подтянула колени к груди. Ей тоже хотелось срастись с этим местом: чтобы кости вплавились в камни, мох укрыл ей ноги, а цветы проросли сквозь грудь. Диане хотелось позволить вине поглотить себя целиком и остаться навсегда рядом с братом. С братом, которого она подвела. С братом, которого не смогла сберечь. Любовь всегда была неотъемлемой, безусловной частью их с Константином мира. Диана так привыкла к ней, что принимала как данность. Подобно солнцу, которое каждое утро ожидаешь увидеть над горизонтом, она встречала его нежный взгляд с радостной уверенностью. Она считала его объятья, улыбки и ласковые слова своими по праву. По праву любимой сестры. Когда же Константин начал смотреть на неё иначе? Когда в его чистых, хрустальных глазах засияли страстные оттенки огня? Когда его касания перестали быть небрежными? А главное, почему она этого не замечала? Или не позволяла себе замечать? Правую руку скрутило судорогой, и Диана вновь ощутила желание отгрызть её, вспоминая, что та совершила. — Как же так вышло? Как же так вышло? — повторяла она словно мантру, комкая пальцами сочные стебли травы. Защищать Константина было её обязанностью. Она должна была быть рядом и не допустить, чтобы его светлой, нежной душой овладело безумие. Она так стремилась преуспеть в своих амбициях и мечтах, так погрязла в политике и ослепла от калейдоскопа событий, что потеряла в нём того единственного, кто любил её, сколько она себя помнила. Того, кто знал её от кончика носа и до последней родинки. Знал настоящую, со всеми слабостями и страхами. Любил и после обидных слов, и после ссор, и даже после открытия тайны её происхождения. «Я делаю это только ради тебя. Всё это для нас с тобой.», — повторял Константин, и голос его был таким знакомым и родным — но чужие, холодные глаза сверкали безумием. Диана никогда не просила о таком. Вовсе не о власти над миром они с Константином мечтали, прячась в душной кладовке от лекций Курсийона и пополам лопая умыкнутое с кухни пирожное, пачкающее им щёки розовым кремом. Не такими историями они зачитывались, засыпая в обнимку прямо над распахнутой книгой. И не об этом грезили по ночам, выбравшись на вершину дворцовой башни рассматривать звёзды, завернувшись в одно шерстяное одеяло. Воспоминания вонзились в тело острыми иглами, и Диана совсем по-дикому взвыла в голос. Константин не был таким. Её брат не был чудовищем, способным хладнокровно убивать без разбора. Не был тщеславным и алчным. Не стремился порабощать и помыкать. Но тогда… Как же так вышло? Диана захлёбывалась этим вопросом и продолжала тонуть в омуте горя, не находя сил подняться из его глубин. Очередной спазм заставил дёрнуть ногой, и та ударила по принесённой котомке. Из неё тут же зазвучал сладкий с горьковатой сердцевиной аромат. Он заставлял делать каждый новый вдох всё глубже. Словно подбадривая и обнимая Диану, он потянул её за собой из темноты. И Диана поднялась и взялась за дело. Сперва она пыталась рыть землю кинжалом, но почва оказалась удивительно мягкой и рыхлой. Отбросив оружие, Диана принялась загребать комья прямо пальцами. Жирная грязь забивалась под ногти, каменная крошка резала кожу, пот струйками сбегал по лбу и щипал глаза. Но с каждым движением боль в сердце мельчала, уступая место новым ощущениям. Когда лунка была готова, Диана аккуратно извлекла из холщового мешка кусок дёрна, густо покрытый соцветиями дикой фиалки. Пальцы приминали землю, а нежные головки цветов печально склонялись, впитывая солёную влагу её слёз. Окончив работу, Диана долго сидела в тишине, и та эхом отвечала на её прерывистое дыхание. Блуждая взглядом по диким и ярким изгибам лепестков, скрывшим основание белого камня, Диана по осколкам собирала свою уверенность. Она вспоминала такие разные, но без исключения дорогие лица друзей; сверкающие шпили Сан-Матеуса и пропахшие пряностями рынки Хикмета; рычащие перекаты слова «carats» и горько-травянистый вкус снадобий Катасаха; медальон своей родной матери и тёплые руки матери настоящей, что благословляли её на поиски исцеления для их народа; объятия Курта и его серые глаза, наполненные нерушимой верой в неё. Всё это не унимало боли, не делало острое чувство вины легче и не позволяло себя простить. Но в этих образах и мыслях Диана смогла найти силы, чтобы произнести слова, которые заслуживал услышать Константин: — Прости меня. Даже боги не смогли бы нас разлучить. Но мы с тобой сделали это сами. Спи же теперь спокойно, мой милый брат. И знай, что я прощаю тебя. И никогда не перестану любить.