(his)story

За последние четыре месяца Галлахер успел запомнить тебя. Тебя, изящную леди, таинственно появляющуюся в баре каждый вторник и каждую пятницу ровно в шесть часов вечера. Он не уверен, что когда-либо видел, как ты приходишь, но, возможно, он просто недостаточно внимательно следил за твоим передвижением. Раньше его взгляд всегда скользил по твоей фигуре случайно, мельком, пока с течением времени Галлахер не начал замечать всё больше деталей. Например, однообразность цветовой гаммы твоей одежды и противоположные ей различные аксессуары и фасоны, постоянно меняющиеся. Галлахер никогда не видел тебя в одном и том же платье, как никогда не видел на тебе рубашки с одинаковыми рукавами или хотя бы отдалённо похожими воротниками. Всегда разные. Или, например, неряшливость твоих волос и несимметричный макияж (иногда вовсе отсутствующий). При всей пышности своих нарядов ты всегда выглядела небрежной, немного лихорадочной. В некотором смысле потерянной. Словно ты просила людей вокруг уделять тебе всё возможное внимание, но в то же время пыталась трусливо зажаться в угол и скрыться от чужих взглядов. Или, например, пластику твоих движений и маленькие нервные жесты. Твоя плавная походка, словно полёт одинокого призрака или ходьба скользящего по волнам корабля, гипнотизировала его, когда он глазами сопровождал каждый твой шаг, а твои пальцы, крепко и уверенно сжатые вокруг бокала с коктейлем, почему-то всегда напоминали ему о явлении, противоположном твоей стойкости: о слабых, вечно трясущихся руках пьяниц и игроков, бесповоротно потерявших всё и вся, даже самих себя, в одно мгновение. Галлахер случайно подумал, что за сильным жестом ты хочешь скрыть свою душевную слабость, но прямота в твоих глазах, холод и твёрдость твоего взгляда убеждали его, что он ошибается. Стоило ли ему вообще углубляться в это? Постепенно Галлахер стал смотреть в твою сторону осознанно, но тупо, разглядывая всё, что мог разглядеть. В его глазах никогда не было похоти или задумчивости, не было намёка на даже малейший интерес. Это, пожалуй, просто сделалось для него новой привычкой: для Галлахера наблюдение за тобой стало таким же естественным явлением, как для любого другого человека пристальное разглядывание интерьера собственной комнаты, который он знает наизусть. Он раз за разом присматривался к тебе, словно заново разбирал по частям картину, висящую на стене в том же баре уже десятки лет. Возможно, ему не стоило относиться к тебе как к вещи. Ты была человеком, живым и дышащим, и твой полумёртвый кукольный внешний вид не должен был обманывать его. Даже если в тебе не было заметной живости, ты двигалась, и тобой что-то всё-таки двигало. Галлахеру, вероятно (наверняка), следовало относиться к тебе как к любому другому посетителю, но он по загадочной причине не мог. Просто не мог, даже если наблюдение за твоей невыразительностью совсем не было интересным занятием. Серость твоего существования была странно привлекательной, обворожительной и манящей, почти как пятно неизвестного происхождения на высоком потолке. И всё же ты быстро сроднилась с этим местом, став его неотъемлимой частью, как та самая картина, как старые скрипящие стулья и как потрескавшиеся края барной стойки, и в какой-то момент Галлахер перестал воспринимать тебя как нечто инородное для этого мира места. Каждый вторник и каждую пятницу он шёл на работу с уверенностью, с абсолютным знанием того, что увидит в баре вечером: твоё тело, порой кажущееся бездушным, которое периодически перемещается от одного стола к другому, от барного стула у середины стойки к барному стулу на самом её конце. Ты всегда находилась рядом с людьми, всегда разными и всегда совершенно незнакомыми. За один вечер ты сменяла человека на человека (или на пепеши, или на любого другого, кто оказался поблизости) по крайней мере четыре или пять раз. Как повезёт. Напитки, которые ты заказывала, тоже всегда были разными, но всё с той же долей стабильности: всегда безалкогольные. Ты никогда не говорила этого напрямую, но Галлахер знал, что это необходимо для поддержания трезвости твоего сознания. Ты не смогла бы правильно слушать истории, если бы была пьяна. То ли в десятый, то ли в двенадцатый твой визит Галлахер находился рядом с тобой (или же ты находилась рядом с ним), когда он смог понять, чем же ты занимаешься. Тогда, ещё не привыкший к тебе, он был приятно удивлён, узнав, что ты приходишь в бар только затем, чтобы послушать других людей. Редкое явление в эгоцентричном мире. Единственое (из многого), что он не мог до конца понять — причину, по которой ты так увлечена этим. Ты явно не давала людям того, чего они от тебя хотели: не утешала их и не плакала вместе с ними, не сочувствовала им и не осуждала их, когда они этого заслуживали. Ты только слушала историю за историей, слушала внимательно, независимо от правдивости рассказанного, но скука на твоём лице подсказывала Галлахеру, что чужие страдания не были для тебя и источником развлечения. Ему самому часто приходилось выслушивать душевные излияния напившихся бедняг, но впервые он наблюдал, как кто-то охотно слушал их вместо него (иногда Галлахер снова и снова, как в первый раз, поражался парадоксальности Пенаконии, планеты радости, населённой сплошь несчастными людьми). Ну, впрочем, а какое ему дело? Его работа — подать тебе напиток и получить деньги. Ни больше, ни меньше. Он вынужден слушать чужие жалобы на жизнь и получать в свою сторону проклятия, на самом деле адресованные вовсе не ему, только из-за того, что это неизбежно. Такова работа бармена. Неблагодарная и неприметная, затерянная в случайностях событий, в мимолётном присутствии незнакомого человека, в неожиданом его появлении и таком же быстром исчезновении. Очень похоже на тебя. На твоё неуловимое, эфемерное существо. — Добрый вечер. Галлахер краем глаза взглянул на часы. Шесть вечера. — Одну «Бархатную леди», пожалуйста. Галлахер взял в руку бокал, поднимая его вверх и проверяя чистоту хрусталя. Твоё лицо исказилось в гранях изогнутого стекла, единая личность разбилась на несколько ей подобных. Он понял тебя без лишних слов. — Расскажи мне свою историю. Галлахер усмехнулся. Его бровь невольно поднялась, когда ваши взгляды встретились. Твой голос, глубокий и мелодичный, продолжил гулким эхом отзываться в его ушах, пока он тонул в глубине твоих мёртвых глаз. — Боюсь, у нас закончился гранатовый сироп. — Нет. — Тогда, будьте добры, один «Игривый рассвет». — Я хочу услышать тебя. Галлахер снова протёр стакан и грубо ухмыльнулся. Его голос стал низким и добродушным, глаза весело прищурились. — Советую Вам попробовать «Галактический буран». — Чтобы понять мою историю, тебе придётся напиться. Ты согласно кивнула, Галлахер впервые увидел тень улыбки на твоём лице. — Пробовать что-то новое бывает полезно. — Должно быть, это очень интересная история.