Что положить под подушку?

Маленький картонный мирок мокнет от дождя, дождя, дождя…

Я заметила, что шаги мои теперь тоже звучат по другому. Топ, топ. Словно в новых ботинках, которые давят и натирают, но выглядят просто потрясно. Пришлось прошагать несколько кругов в кухне с разной скоростью, выйти в коридор и, пробежав мимо запертой на замок комнаты, оказаться в гостиной. Ошибки быть не могло. Я звучу чужими шагами. Разве это возможно? С тех пор мне всё чаще доводилось прислушиваться к тому, как ходят другие люди. Соседи этажом выше, учителя, коллеги с маминой работы, когда она берёт меня с собой. Родители. Да, они тоже. Сначала мне казалось, что ходить я должна как мама, ведь это логично. У нас одинаковые глаза и родинка под левым глазом. Но шаги разные. Не похожи. Это, как оказалось, были и не папины шаги тоже. Почему-то, все такие мысли быстро пристают к голове, а отскрести их никак не выходит. Мне так и не удалось перестать думать об этом, поэтому я до сих пор вслушиваюсь, когда кто-то куда-то идёт. Это стало первым признаком того, что во мне что-то изменилось. Когда я сидела в своей коробке (большой картонный мир с цветастой наклейкой на боку), вдруг обнаружила признак номер два. Колени упиралась в стенку цвета горчицы, а голову приходилось нагибать к груди, чтобы устроиться поудобнее. Раньше я этого не замечала. Раньше места правда было больше. И это, вдруг, превратилось в настоящую катастрофу. Что уж говорить о других признаках? Я не хочу писать об этом даже в дневнике, который никто никогда не прочитает. Хоть здесь и нет ничего постыдного. Так сказала мне мама. А ещё она сказала «ты так выросла», и всё сразу стало на места. Тесть, слетело с этих мест окончательно. И бесповоротно. Я спросила её про шаги, но она не ответила ничего путного. Не знала (не понимала), почему меня это так заботит. А после нашего разговора я залезла в свою коробку вновь и проплакала минут десять. Чувствовала, что стала выше, и больше, и взрослее, потому что не вмещалась так, как вмещалась прежде. Чувствовала и рыдала, вытирая слезы распущенными волосами. Сама не могла сказать, что меня так расстроило. Словно я, вместо коробки, перестала вмещаться в целую жизнь. Чертополох пытался меня успокоить. Он рассказывал про цикл жизни бабочки и стрекозы, даже придумал коротенькую сказку об их дружбе. Но это оказалась грустная сказка, поэтому мне стало только хуже. В конце концов, пришлось прогнать его карманным фонариком, что мне когда-то подарил папа. Чертополох не любит свет, поэтому сразу же убежал. Под кровать, наверное. Монстры всегда живут под кроватью. Или в шкафу. И, всё же, мне хотелось, чтобы кто-то пришёл. Я слышала, как мама просила папу не беспокоить меня сейчас. Сказала, что у меня сложный период и всё такое, а он согласился. И до самого ужина меня не трогали. Поэтому я намеренно оставалась в коробке дольше, пока рука, на которой лежала голова, не занемела. Почему они меня не проверили? За ужином все мы молчали. Я знала, что это никак не связано с тем, что я чувствовала сегодня, потому что на предыдущих ужинах мы тоже не разговаривали. Родители вообще стали мало говорить. Болтать друг с другом. Я заметила это, когда однажды вслушивалась в их шаги и не услышала ни единого слова. Это было месяц назад, может. С тех пор замечаю. И, кажется, раньше они говорили гораздо больше, но в какой-то момент перестали. Не знаю, что случилось. И связано ли с этим моё внезапное взросление. Я накрутила вилкой макароны (расплавленный сыр потянулся следом, как рука утопающего), спросила маму, хранит ли она до сих пор мои молочные зубы. Она не сразу ответила, но я не спешила задавать вопрос снова. Вспоминает, наверное. Думает. Тогда она отложила вилку, уткнулась подбородком в сложенные кисти рук и посмотрела перед собой. «Посмотри в ящике. Под сервизом». Ой. Это значило, что если я хочу их достать, мне придётся войти в запертую комнату, где мы держим всяких хлам, и пробыть в ней какое-то время. Потому что сервиз хранится именно там, в старом шкафу с полу-прозрачными узорчатыми дверцами. Я спросила, может ли она принести мне их. Ну, так. Просто. «Сходи сама. Мне не до этого.» Одно нехорошее слово тут же всплыло в моей голове. Ну и ладно. Больше мы не говорили. Я специально растягивала время до того момента, как все выйдут из-за стола. Не знаю, почему. Привычка. Мне просто казалось, что я провожу так время с ними, потому что больше некогда. Возможно, в один день мы и вовсе перестанем садиться за один стол. Слышала, что в некоторых семьях не принято ужинать вместе, а значит не останется больше времени, когда мы могли бы молча посидеть друг напротив друга. Пока мама домывала тарелки, я проскользнула в коридор, скинула домашние тапочки с хэллоу-китти и встала спиной к дверному косяку. Занесла руку над головой и прижала там, где заканчивалась макушка. Потом повернулась. Ребро ладони осталось в нескольких сантиметрах над последней карандашной меткой. Вот же. Значит, правда. На самом деле, не было никакой надобности проверять рост, но мне всё равно захотелось. Чтобы ещё раз убедиться. Ставить новую карандашную отметину я всё равно не стала. Чертополох выглянул из-за угла тёмной комнаты и глупо хихикнул. «Стрекозка» Папа говорил, что это нормально — иметь воображаемого друга. А маме не нравилось, когда я добавляла его на рисунки, где изображала нашу семью. Говорила, он выглядит слишком жутко. Наверное, она права. Чертополох действительно страшный. Но в этом нет ничего такого — он, всё же, монстр. Ладно. Мы познакомились одной ночью, когда мне было сложно уснуть. Я сильно болела и всё ворочалась в постели, пока ночник с тусклой жёлтой лампочкой светил на моей прикроватной тумбе. Под ним дремали капли для носа и пустая чашка из под лимонного чая. Ничего не помогало. Когда я закашлялась в очередной раз, то увидела его. Прямиком в коробке с игрушками, у самой дальней и тёмной стены. Он дёрнул головой, в очертаниях которой можно было разглядеть пластиковых динозавриков, вязаных кукол и нескольких мини-машинок. «Выключи свет,» — прошептал он, и это звучало как шелест осенних листьев вперемешку с телевизионными помехами. Я не послушалась. Просто смотрела. Тогда он высунулся из коробки наполовину и мягко сползл на пол. «Выключи. Свет.» С тех пор мы стали лучшими друзьями. Той ночью, в полной темноте, мы сидели и тихо-тихо (чтобы не разбудить родителей) болтали. О всяких глупостях. О страшилках, в которые невозможно было поверить. Я назвала его Чертополох, потому что только недавно узнала это слово и оно мне до безумия понравилось. Похожее на шорох. Когда поизносишь, на языке остаётся привкус старых деревянных досок, пыли и паутины. Не в самом деле, конечно. Метафора. Это слово я тоже только недавно узнала, и теперь стараюсь говорить как можно чаще, чтобы другие считали меня хоть капельку умнее. На самом деле я не совсем уверена, что использую его правильно. Ну, в общем. Чертополох просто обожает все эти детские энциклопедии, которые мне постоянно дарят. Он ими зачитывается тайком, а потом пересказывать самые интересные факты про космос, насекомых, зверей и всякие великие открытия. Однажды я дала ему свою книгу по математике. После этого не видела его ещё несколько дней, а когда нашла, пообещала, что больше не буду предлагать всякие уравнения. Он просто ненавидит цифры. Но любит собирать со мной паззлы и рисовать. Я также знаю очень странный факт, который не уверена, что хотела бы знать. Его рассказал мне папа, а потом поругался с мамой ведь, оказывается, она тоже не хотела, чтобы мне об этом стало известно. В общем, у меня должен был быть близнец. Братик-точная-копия. Мамины глаза, папин нос и родинка под левым глазом. Должен был быть и, даю слово, моя жизнь в таком случае стала бы куда веселее. Просто я его съела когда ещё находилась в утробе. Жуть, да? Иногда мне нравится думать о том, как мы могли бы играть вместе, и всё такое. Чертополох считает это ужасно забавным. Говорит, что ему хватает и меня одной, так что двоих таких же он не смог бы выдержать. Может, оно и к лучшему. Этим вечером я засиделась перед учебниками и домашним заданием, хоть меня и тянуло спать. В голове творилось что-то, напоминающее манную кашу с комочками, а в люстру то и дело ударялась потерянная одинокая муха. Тук, тук… Мама вошла в комнату, когда я широко зевала и тёрла размыленные глаза. Тук, тук. Она постучалась, хоть до этого никогда так не делала. Я дёрнулась, качнувшись на шаткой табуретке, и неуверенно уставилась на дверь. Тогда она вошла, поправила волосы и как-то непривычно оглядела меня. «Не спишь ещё?» — спросила, хоть это и было странно. Видит же, что не сплю. «Неа» «Занимаешься?» Я кивнула и пнула босой ногой теннисный мячик, закатившийся под стол. «Осталось немного. Парочка заданий и… всё» Я зевнула вновь. «Понятно,» — ответила она. Ещё некоторое время мы обе просто молчали, как если бы оказались тут совершенно случайно. Как если бы и вовсе знакомы не были. Её руки что-то сжимал, но мне не сразу удалось это заметить. Мама тяжело вздохнула, оглядела меня вновь и молча подошла. «Вот,» — сказала. И на моём столе, вдруг, оказался маленький мешочек, стянутый двумя лохматыми лентами. Я спросила, что это, но она уже уходила. Лишь у двери остановилась на мгновение и, развернув ко мне голову, коротко ответила. «Зубы. Сама же просила.» А затем ушла. Пару мгновений я бездумно смотрела перед собой. Туда, где стоял невыученный учебник. Смотрела, но всё представляла, сколько молочных зубов могло бы лежать в этом мешочек, будь меня… двое? Просто внезапная мысль. Надо бы это зачеркнуть. Этой ночью я намеренно включила ночник — хотелось побыть одной. Чертополох немного поругался из коробки для игрушек, а затем перебрался в шкаф и замолчал. Мои пальцы перебирали зубки, перебирали каждое воспоминание, когда они выпадали. Твёрдый леденец. Поездка на санках, закончившаяся в сугробе. Удар качелями в лицо. Один из них, второй по счёту, выдернул мне папа. Просто схватил и вытащил, пока я, бесстрашно зажмурившись, ждала самого худшего. Он посмеялся, держа мой зуб меж пальцев, и сказал, что я молодец. На самом деле, нам было куда веселее раньше, чем сейчас. Так должно быть? «Ты так выросла» Мои руки запустили зубной мешочек под подушку. Просто так. Хотелось, чтобы они были рядом, на всякий случай. Именно в тот момент мне и пришла эта идея. Прямо в голову. Какие вещи мне также стоит хранить при себе? Какие захотелось бы положить под подушку? И я начала перечислять. Резиночка для волос, фенечка, подарочная ложка из чайной упаковки, вязаные перчатки, Чертополох (он тоже от части вещь, ведь состоит из игрушек), семейная фотография, пакетик любимого маминого чая (персиковый) и папина зажигалка с нарисованной голой женщиной на боку. Больше в голову мне ничего не пришло, потому что я, вдруг, уснула. Светильник так и горел — до самого утра. Поэтому и Чертополох из шкафа не вылезал. В отместку он помял мою кофточку и устроил беспорядок, раскидав всю одежду. Мама всё равно не поверит, будто это была не я. Плюсы быть невидимым и очень вредным. Итак, утро. «Что это?» — спросил Чертополох, выглядывая из-за моего плеча. Я торопливо записывала в маленький карманный блокнотик все те вещи, что придумала вчера перед сном. Чтобы не забыть. Почему-то, это казалось важным. «Да так,» — отмахнулась. «Просто небольшой списочек.» «Списочек?» — он усмехнулся и дотронулся своей плюшевой рукой моего плеча. Его прикосновения всегда были только наполовину живыми. «Эй, ты собираешься куда-то? Без меня?» — затем вгляделся повнимательней и, кажется, успокоился. «А, нет. Себя я в этом списочке тоже вижу.» Чёлка упала мне на глаза. «Я не собираюсь никуда,» — ответила. «Просто подумала, что…» «Врёшь» Пришлось обернуться. И уставиться прямо в его глаза-пуговки. По четыре слева и справа, каждый — совершенно разный. Такие вот особенности подкроватных монстров. «Врешь,» — повторил он пустотой на месте рта и улыбнулся пулу-месяцем. «Я гадал на кофейной гуще. Ты скоро отправишься в долгое-долгое путешествие.» Мои глаза вновь метнулись к расписанной по пунктам страничке. Всё равно чего-то не хватало. «Думаешь?» — спросила. «Предсказания не врут» Я слабо нахмурилась и всё не переставала пялиться в свой импровизированный полуночный список. Представляла, как возьму, засуну всё это в школьный рюкзак, выйду на улицу и окажусь в таинственно-волшебном мире. Как в сказке, или, ну, почти. А Чертополох будет рядом. Возможно, придётся и его нести в рюкзаке, чтобы спрятать от солнечного света. Или путешествовать исключительно по ночам. Да, это было бы здорово… … ой. Настолько здорово, что я сама не заметила, как улыбнулась. Коротко и слабо, но это оказалось заметно для восьмиглазого игрушечного монстра. Даже с учётом того, что я сидела к нему спиной, а, значит, не открывала лица. Ему всё обо мне известно. Иногда это бывает сверх-неприятно. «О,» — услышала я его голос, смягчённый доброй усмешкой. «Значит, правда.» «Где ты вообще взял кофейную гущу?» Из кухни послышался визг закипевшего чайника. Где-то в коридоре — торопливые шаги. «Твой отец оставил чашку непомытой», — ответил Чертополох и нырнул под кровать за секунду до того, как дверь моей комнаты распахнулась. Папин пиджак висел на его же плече. Он спросил, почему я сижу в темноте, и бесцеремонно раздвинул шторы, пройдя до окна широкими шагами. Тусклый утренний свет тут же хлынул в комнату. Чертополох будет не в восторге. Снова ему весь день придётся прятаться в тени. Одно только меня смутило. Не сразу, конечно. Только сейчас, когда я увидела папу и услышала, как в кухне разливается горячая вода по чашкам. «Пап?» «Ммм?» Я посмотрела на него несколько мгновений, затем бросила короткий взгляд в сторону кровати. «Откуда берётся кофейная гуща?» Как глупо. Он дёрнул плечом, поправляя сползший пиджак. Его пальцы всё пытались застегнуть пуговицу на рукаве, но, то и дело, соскальзывали. «От кофе,» — ответил так, словно именно это я и хотела услышать. Затем коротко улыбнулся и подошёл ко мне. «Застегни, а?» Я нахмурилась и принялась протискивать прозрачную пуговку в узкий тканевый надрез. От его рубашки пахло одеколоном и сосновым лесом. Мне всегда это нравилось. То, как пахнут взрослые. Папа зевнул и принялся разглядывать мой семейный рисунок, прилепленный скотчем над кроватью. «Кофейная гуща — это то, что остаётся в чашке, если пьёшь молотый кофе» С одним из рукавов было покончено. Мои руки тут же принялись за второй, однако, он уже был застёгнут. «Спасибо,» — папа стянул пиджак с плеча и закинул себе на руку. «Давай, пошли. Завтрак уже должен быть готов.» Молотый кофе… Это так странно звучало. Неестественно. Мои мысли всё ещё занимало предстоящее приключение с Чертополохом на пару. Я бросила короткий взгляд к кровати, прежде чем уйти из комнаты вместе с папой. Гадал на кофейной гуще… «Пап?» — я потянула пиджачный рукав. Не знаю, почему не руку. «А?» «А какой кофе ты пьёшь?» Он вновь дёрнул плечом, вырывая ткань из моих цепких пальцев. «Растворимый» «Что это значит?» Мы прошли в кухню. Мама смотрела в толстый телевизор и жевала бутерброд. Папа поднял со стола кофейню чашку с надписью «coffee makes everything possible». «Это значит,» — ответил он между глотками, — «что в нём нет гущи». Этим днём Чертополох первый раз обманул меня. Когда я, в отместку, захотела вычеркнуть его из списка, оказалось, что тот остался лежать на столе моей комнаты. А я уже сидела в школе и задумчиво ковыряла царапину на локте. Чертополох обманул меня. Никакого предсказания не было.