Глава 1

Май 1754-го. Повсюду рокотал город: шум и гам беспризорников, бегающих от прохожего до следующего с надеждой на милостыню; стая оголодевших собак, злой кучер с его фыркающим и упрямым конем, а также чопорные дамы с их не менее высокомерными супругами. Но единственное, что слышала Мака, был свист ветра в ушах и периодичные пороховые выстрелы. — Сюда! — один из ассасинов махнул рукой, и группа резко соскользнула по крыше направо, ловко приземляясь на стог сена, откуда, тут же вынырнув, они завернули в узкий переулок, ведущий к более мелким улочкам. Через полчаса ассасины вышли к черте города. Крики и топот сапог утих. — Черт, опять провал… — самый высокий из них, Антуан, устало потянулся, вздыхая, — эти тамплиерские псы засекли нас слишком рано. Но мне кажется, это была гиблая затея изначально. Всё было обставлено, как ловушка. — Неужели ты считаешь, что информатор оказался подставным? — Мака шла немного позади, сцепив руки сзади и ощущая легкую дрожь после выброса адреналина. — Черт их знает. А я говорил Дюрану, что эти информаторы — деньги на ветер! Она незаметно покачала головой.

***

Место собраний Братства представлял собой деревянный двухэтажный дом, просторный, но давно проживший свой век. Конечно, дом был, если не комфортным, то уютным: снаружи пристанище выглядело заброшено из-за покосившейся крыши с недостающей черепицей по краям и неухоженной лозы винограда, обвивавшей дом с каждой стороны; зато внутри Дюран, как чистокровный француз, обставил дом просто, но со вкусом. Если мы зайдем туда через деревянную дверь со стеклом, то обнаружим не логово ассасинов, а семейное пристанище: встречать посетителей будет не кинжал, а турецкий и мягкий ковер с причудливым узором; когда голова приподнимется, то можно увидеть, как на стенах висят репродукции картин старых мастеров (все оригиналы, которые Дюрану повезло украсть, украшали его кабинет), — со стен на гостей будут глядеть кроткие глаза свояченницы Рубенса; здесь и дремлющий Самсон на коленях филистимлянки Далилы; а справа, у резного шкафа, без какого-либо набожного трепета, бездыханное тело Девы Марии распласталось перед апостолами и Магдалиной, что скорбно закрывают лица ладонями. Дюран постоянно останавливался здесь, восхищаясь гением мастера Караваджо и его способностью так трагично, без надоедливой маньеристики, показать явное, но молчаливое горе.              В общем, если не считаться с тем, что жителями дома были ассасины (они же контрабандисты, разбойники, еретики и далее по списку тамплиерского словаря), их штаб можно описать как s'accomodi: итальянское слово практически не переводиться, и в одно и то же время означает «пожалуйста, милости просим, будьте как дома». Стоит понимать, что не каждому дано ощутить на себе гостеприимство скромного убежища, но, окажись рядом бездомный, Дюран и его ассасины не могли бы отказать бедному в еде и ночлеге. Таково было кредо самой кровожадной и дикой прослойки общества, по мнению Ордена.               Почему же ассасины решили обустроиться здесь? Дело в том, что дом находился в глубине леса, к северо-востоку от устья Сены; прямо там, в нескольких десятках километров, свои полотна раскинул Гавр — процветавший в то время город у пролива Ла-Манш. Благодаря американским колониям и торговле с ними, Гавр только пару лет назад получил свой "экономический бум": теперь город жил и суетился, а частые торговые корабли у порта стали для ассасинов основным источником дохода и припасов. Многие ассасины Гавра — бывшие моряки. Они могли похвастаться не количеством кораблей, но точно их качеством. «Галка» была двухмачтовым бригом, раннее принадлежавшая испанскому Серебрянному Флоту и носившая имя «Эль Дорадо». После махинаций заносчивого, но практичного Блэк*Стара, «Галка» была награждена новыми бортовыми фальконетами и носовой карронадой — хотя Мака настаивала на том, что самым слабым местом бывшей «Эль Дорадо» является корма. И отыгралась Албарн на полученной ею «Аквиле»: корабль соответствовал по размеру фрегату, а по мачтам бригу. Он был оснащен не просто шестью чугунными фальконетами, но и книппелями, картечью и калеными ядрами. И не только вооружение делало «Аквилу» грозой Атлантического океана, но и скорость, маневренность судна сотворили из «Аквилы» новаторский гений корабельного мастерства. Не зря «Аквила» принадлежала Маке: из-за маленького веса и поворотливости, судном было тяжело управлять, но только не Маке Албарн, благодаря ее чуткости и внимательности в управлении.              На втором этаже, где находился кабинет Дюрана, Мака с выражением напускного безразличия рассматривала интерьер комнаты. Сабли, доспехи, наконечники, картины времен барокко, аккуратная шкатулка с корсиканскими и испанскими сигарами — одним словом, мужчина тащил в свой угол всё, что мог утащить. Именно он сейчас, оперевшись руками о дубовый стол, читал лекцию ассасину о проваленной миссии. К слову, ранее затронулось много моментов, связанных с его вкусом в интерьере, но про самого Дюрана — ни слово. Правда, кроме изощренных клептоманских наклонностей, в нем нет ничего интересного: может быть, только крупный, выпирающий лоб, испещренный морщинами не как печать ума, но как печать житейского опыта и разочарований; ярко выраженные скулы, крупный нос и плотно сжатая складка губ — знак твердости как характера, так и убеждений. Хоть ему и было слегка за сорок, но редевший намек седины в смольно-черных волосах и морщины выдавали его за пятидесятилетнего, а может и больше. — Я понимаю, что, возможно, информатор нас подвел, но времени у вас было достаточно, чтобы прижать этих тварей к стенке и найти треклятую рукопись, — Дюран устало потер переносицу, хмуря лоб. — Мы сделали всё, что могли. Может быть, Вам стоило просто тщательнее избирать подобных людей. Мы ассасины, а не провидцы. Мы не сможем предугадать, когда и где тамплиеры о нас узнают. — Мне просто невероятно обидно, что наше драгоценное время и ресурсы были потрачены впустую. — Ваша мудрость была только же доказана вами, — Мака едва улыбнулась, — но постоянно надеется на то, что случайный доносчик сделает нам преимущество перед тамплиерами, у каждого из которых годовой доход десятки тысяч франков — попросту глупо. Заметьте, Вы, как настоящий француз, должны понимать, что в Париже нет ничего непродаваемого, надо лишь дать нужную цену; а родной Гавр ничем не уступает в этом столице. Глаза Дюрана тускло блескнули при упоминании годового дохода тамплиеров, а затем он встряхнул головой. — Знаешь что? — он шумно хлопнул по столу, отодвигая кресло. — К черту информаторов. Мы спросим тамплиеришек напрямую. Девушка наклонила голову набок, лицо выражало крайнее любопытство. Дюран продолжал: — Знаешь Эвансов? Монополистические буржуи, одни из самых значимых людей Ордена? — Неужели ты хочешь, чтобы я каким-то образом допытала информацию у Франка Эванса? — ее тон сквозил скептичностью и недоверием. — Решили послать меня на верную смерть? Дюран прищурился и желтозубо улыбнулся, морщинки у глаз стали заметнее. — У Эванса-младшего. Совсем молодой, не составит труда его расколоть, — он достал карту из ящика стола и разложил перед Макой, указывая пальцем на место, — завтра будет День Города, на котором Эванс-младший точно должен будет присутствовать. Вот, — его палец плавно очертил план района, — ежегодно его проводят через набережную Мишель Фере, заворачивая к Ламбларди. Именно на повороте мы его и перехватим. — Не слишком ли рисково? На виду у всех, да и на таком мероприятии. — Она неуверенно потерла шею холодной ладонью, губы слегка сжались от нервозности. Дюран дружески положил руку ей на плечо. — Ты будешь сидеть на крыше углового здания. Там и перехватим его с помощью шэнбяо — пропажа не будет столь заметной среди всей шумихи. Ну как? — Дюран самодовольно улыбался, ноздри расширились от волнения. Девушка вздохнула и, сдавшись, кивнула. — Будь по-Вашему. Надеюсь, он и правда быстро сдастся. Не люблю долгие допросы.

***

             В этот день Гавр был излишне шумен: народ заполонил улицы, у каждой лавки люди толпились за дешевым вином и пряниками, а дети по-обезьяньи лазили по фонарным столбам, пытаясь сорвать флаги и гирлянды. Каждый, кто хоть раз был в Гавре, кроме серости стен, возможно, запомнил лишь громоздкие торговые корабли, толпящихся у порта. Только они и украшали нудность вымощенных узких улочек. Даже праздник накануне не исправил положение: вся мишура, флажки и пестреющая тряпками толпа смотрелась очень неподходяще, даже пошло. Среди всей этой суеты еще больше выделялся высокий смугловатый юноша, с не к месту белыми волосами, светящихся от лучей солнца. Алые глаза незаинтересованно оглядывались по сторонам; сухая улыбка тонкой полоской губ вежливо встречала подходивших к нему знатных пожилых, будто скалился своими акульими зубами на каждого прохожего. Он слегка насупленно шагал по улице, не слишком заражаясь духом празднества.              Эванс-младший или, проще говоря, Соул эту неделю был завален поручениями отца: знатные обеды, ужины, полдники и прочая лицемерная мишура была запланирована поминутно в его расписании. Сам отец уже несколько дней отсутствовал дома; он и Уэс, старший брат Соула, разъезжали по Италии, участвуя в многочисленных слушаниях. И Соул прекрасно понимал: как потенциальный наследник, он способен лишь улыбаться разным графам и лестно отзываться об их достатке, а на другое ему не хватит ни таланта, ни желания.

***

             Легкий осенний ветер колыхал хвостики молодой девушки, сидящей на краю крыши; два сосредоточенных изумрудно-стеклянных зрачка внимательно следили за толпой празднующих, выискивая нужную им цель — словно затаившись в охоте на пятнистого оленя из Киферонских долин. На периферии возник высокий силуэт, ее внутренние датчики начали вопить; ожидая, когда Эванс-младший подойдет достаточно близко к углу дома, Мака достала острый клинок с веревкой на конце и, ощутив холод стали под подушечками пальцев, она немного успокоилась, собираясь с мыслями.              Июль 1750-го — подготовленный захват и допрос Франсуа д’Аркура. Ноябрь того же года — Мака убивает Морица Саксонского в его собственном Шамборском замке. Еще пара графов и шевалье были «пропавшими без вести». Но все эти смерти были оправданными, были правильными. Для Маки, один мертвый тамплиер был равен шагу в продвижении поисков Манускрипта, поэтому никакая миссия ее не вгоняла в сомнения; она действовала всегда быстро и четко, следуя выученному алгоритму. Так что по этой причине внутреннее волнение Маки показалось ей странным. Она всё списала на необычную для подобного маневра заполненность улиц и на толпу резвящихся детей. Ассасины никогда не вмешивали их в собственные разборки, и лично Мака бы не хотела, чтобы хоть еще один ребенок видел то, что видела она когда-то.              Вдох и выдох. Лезвие приятно легло в правую руку, пока на левую Мака намотала крепкую веревку. Вот он, как и описал его Дюран: слегка сутуловатый, с небрежно прилизанными белоснежными волосами, Соул шел, пряча руки в карманы и лениво оглядываясь на прохожих. Раз. Замерев в мгновение, девушка сделала довольно изящный взмах кисти вперед, клинок четко по заданной траектории обвил веревкой туловище противника. Два. Тело, словно тряпичная кукла, по-комичному поднялось в воздух. Три, и он уже здесь, на крыше: в шею тут же вонзился дротик со снотворным под возгласы и испуганные крики горожан снизу. Уже слышны побрякивания латунных наконечников пистолета и мушкетов. Девушку это не волновало; лишь один вопрос не давал ей покоя: почему, черт его дери, Дюран решил послать на такое задание ее, а не более выносливого ассасина?              Из-за веса на спине Мака добралась до штаба слегка позднее запланированного. На протяжении всей погони ей приходилось иногда скидывать ношу, чтобы с помощью шэнбяо подвесить преследователей. И вид вырубленного парня был подходящим: весь в синяках от небрежных бросаний на землю, кровь запеклась и нелепо стянула весь костюм в непонятных складках, а на спине оголена все еще кровоточащая рана. У штаба Дюран тут же выбежал к Маке, помогая с тем, чтобы донести тамплиера в подготовленную камеру.

***

             Всё тот же дубовый стол. Мужчина стоял у окна, потирая руки от внутренней радости. Мака, хоть и измотанная погоней, сидела ровно, аккуратно положив ладони на колени.       — Он сейчас отдыхает, связанный на стуле. Спасибо, Мака. Твой вклад в нужды Братства попросту неоценим.       — Значит, это всё? Я свободна?       Дюран медленно обернулся в сторону ассасина, вскинув бровь.       — Э, нет конечно. Кто, по-твоему, будет допрашивать?       — Допрашивать? — ее глаза раскрылись, а брови сосредоточенно свелись к переносице, — Я думала, Антуан уже изъявил желание.       Дюран сделал небрежное движение ладонью, отмахиваясь.       — Он сейчас на миссии в северной части, у оружейного склада. Остальных я послал на «Аквиле» в форт де Сабле. После Нассау из-за тамплиерских книппелей «Галка» сильно пострадала, сама помнишь, — на этом моменте мужчина тихо вздохнул, будто говорил не о кораблях, а о ребенке с простудой, — в общем, приводим все в порядок. Так что тамплиеришка полностью на тебе.       Девушка поджала тонкие губы, взгляд был устремлен на причудливые узоры стола. Холодные пальцы приятно массировали висок, когда она жалобно простонала:       — Только не говорите, что отдали мою «Аквилу» Блэк*Стару.       Он лишь добродушно, но застенчиво улыбнулся.

***

             Одна из главных причин, почему Мака ненавидела допросы, это, без сомнений, само место допросов. Нулевой этаж прямо-таки был пропитан этой гадкой исповедальной атмосферой: стены давили не только на допрашиваемого, но и на допрашивающего, склизкость и затхлость подвала мешали вдохнуть полной грудью, а крысы и плесень лишь добавляли антуража пейзажу психологического давления и дискомфорта.        Пройдя по каменному узкому коридору и пару раз стукнувшись головой о низкий потолок, Мака встала перед внушительной дверью с железными вставками: кое-где она уже загнила, но свою функцию выполняла отлично, став уже привычной свидетельницей человеческих ненависти и вражды.        Набрав в грудь как можно больше спертого воздуха, Мака со скрипом открыла дверь и поморщилась: прямо в двух метрах от нее, со склонившейся головой сидел юноша, весь в грязи и засохшей крови. Клок белых волос торчал из макушки, руки и ноги в ссадинах. Ассасины не постарались дать ему более чистых вещей, так что брюки и рубашка были разорваны в нескольких местах, а одна туфля потерялась по пути в штаб. Прикрыв дверь, Мака слегка оперлась о нее и закрыла глаза, собираясь с мыслями. Она тряхнула головой и сделала шаг ближе, расправляя плечи. К этому моменту тело тамплиера дернулось, послышался хриплый стон.       — Черт возьми… — протяжно пробормотал Соул, ощутив, как крепкие веревки связали ему руки. Голова медленно приподнялась, зрение только начинало фокусироваться.       — Соул Эванс-младший, Вы сейчас находитесь в плену у Братства. Лишь от Вас зависит, выйдете ли Вы отсюда с небольшими ссадинами, или не выйдете никогда.        При ее словах глаза Соула исподлобья взглянули на Маку, блеснув красными искрами, словно к нему уже вернулась ясная четкость ума. Девушка незаметно вздрогнула.       — Ублюд… — не успев договорить, Мака врезала ему по лицу. Он сплюнул кровь.       — Говорить разрешается лишь когда я Вас об этом попрошу, — довольная его молчанием, она продолжила, — сын Франка Эванса, магистра французской ложи Ордена тамплиеров, мы с уверенностью можем предполагать, что Вы в курсе местонахождения Устройства Предтеч или Манускрипта. Ваша свобода напрямую связана с тем, расскажете ли Вы нам о них или воздержитесь. И чем раньше, тем безболезненнее.       Молчание. Вновь удар.       — Теперь можете открыть свой гребанный рот.       Соул слегка закинул голову наверх, тонкая струйка крови стекала по его губам, звонко капая с разбитого подбородка. Он оскалился: зубы и десны уже окрасились в багряный.       — С чего Вы решили, что я что-нибудь расскажу, putain de salope?       Тупая боль отдалась в правом боку. Эванс сгорбился, послышался хриплый вздох.       — Я спрашиваю еще раз, — ее лицо ожесточилось, приняв холодный, обособленный вид. Она отстранилась и заломила пальцы, с некоторым отвращением разглядывая покалеченное тело перед собой. Мака Албарн была убийцей, но убийцей гуманным, всегда стараясь дарить жертвам мгновенную смерть. Пытки и допросы не были ее стилем.       — Если бы я знал, я бы все равно не сказал. Манускрипт и Устройство Предтеч по праву являются собственностью тамплиеров, — бок все еще пульсировал от удара, отчего Соул отвечал медленно, хрипя.       — Вы утверждаете, что не знаете ничего об их местонахождении?       — Именно так.       От поднимающегося раздражения у Маки заскрежетали зубы. Если сейчас он говорил правду, то получалось, что вся миссия была изначально бесполезной и провальной. Она зазря рисковала собственной жизнью во время погони, зазря подвергла детей на празднике жестокому зрелищу. Еще и этот тамплиеришка, несмотря на побои, криво улыбался — заметно, что хотел это скрыть. Мака резко занесла кулак над Соулом, замерев, а после и вовсе опустила руку и потерла запястье.       — Неужели Ваш папаша настолько не доверяет своему сыну, что даже в такую тайну не посвящал? Уверена, Уэс — его же так зовут, да? — знает намного больше. Как я помню, сейчас они мило путешествуют по Венеции, а до этого были в Неаполе. Интересно, что забыли здесь Вы, — выждав нужной паузы, она продолжила, — или это забыли Вас? — не дождавшись его реакции, Мака круто развернулась на каблуках и захлопнула дверь, оставив Соула наедине с громкой, ноющей тишиной, прерываемой тихими ругательствами.

***

              Это был июль 1741-го. Французско-баварская армия уже начала свои марш-маневры, и жители Линца успели присягнуть Курфюсту Альбрехту как эрцгерцогу. Но двенадцатилетнего Соула не волновало, возьмут ли французы в коалиции с саксонцами Прагу, или все-таки новоиспеченного короля убьют заключившие тайное перемирие Фридрих Второй и еще не устоявшаяся как герцогиня Мария Терезия. Единственное, что заставляло его ладошки потеть, а сердце часто биться, отдаваясь в перепонках, так это его первое выступление. Он стоял за бордовыми кулисами с бархатистой отделкой и наблюдал. Там, в мягком свете свечей, закручиваясь и распускаясь бутонами белых цветов, велся трогательный диалог скрипки с молчаливой, застывшей в очаровании публикой. Юноша лет семнадцати явно наслаждался вниманием: на губах застыла спокойная улыбка — не слишком профессионально сухая, но искренняя на столько, на сколько позволяли правила приличия на сцене.        Последнее слово нотного стана зависло в воздухе, наполняя воздух душистым послевкусием соль-мажора. Выждав, когда звук настоится достаточно, зал разразился бурными аплодисментами. Изящным взмахом руки Уэс Эванс завершил выступление и поклонился. Когда он зашел за кулисы, то дружелюбно положил руку на плечо своего младшего брата, его губы молча произнесли: «Не опозорь нас».               В ином свете, в свете такой желанной годами сцены, пианино ощущалось совсем по-другому. Нет, это не просто инструмент, за которым Соул проводил все свободные часы — теперь это целое сокровение, таящее за собой таинство звука и сложных переплетений нот. Он сделал большой вдох. Пальцы коснулись холодных клавишей, будто ток пронесся по всему его телу. Фа-минор. Соната Скарлатти начиналась резко, но вкрадчиво, незаметно набирая темп. Это был не открытый диалог, а конфликт в самой музыке. Каждая нота старалась забрать ведущее первенство, но не проходило секунды, как с Олимпа ее тут же сбрасывала другой спешащий звук. Те самые цветки стали распускаться: очень медленно, но неумолимо, как будто под надзором неопытного, но внимательного садовода. Листья наполнялись влагой, ростки возникали под пальцами Соула. Он не мог сдержать такой же расцветающей улыбки на своем лице; в мире мальчика он уже закончил блестящую игру, и все ему аплодируют, и он кланяется также изящно — нет, даже изящнее чем Уэс, ведь так упорно он репетировал этот момент перед зеркалом…              Вмиг все завяло, засохло, поломалось: как будто поранившийся шипами, Соул вскинул руки над инструментом, как только услышал фальшивую ноту. Он не мог пошевелиться, не мог посмотреть на собственный инструмент, на публику, на их недоумевающие лица; но хуже всего для него было увидеть брата, наблюдавшего за ним из-за кулис. С каким выражением Уэс сейчас стоит? Может, кривая усмешка на губах, или прищуренные в непонимании глаза… или, может быть, жалость? «Нет, — думал Соул, все еще смотря себе на колени, — что угодно, лишь бы не жалость. Лучше бы он злился на меня, лучше бы…»        Зал неуверенно начал хлопать. Только сейчас мальчик осознал, как долго он был в собственных раздумьях. Неловко встав, он так же неловко поклонился, чтобы затем поспешно уйти за кулисы. Уэс встретил его безразличными серыми глазами.       — Не тем пальцем взял ля-бемоль. — Сухо констатировал брат.— Раньше ты не допускал таких ошибок на занятии, что же сейчас?       Соул стыдливо потупил глаза.       — Я немного отвлекся.       — Ясно, — он развернулся, а затем махнул рукой, — папа тобой явно недоволен. Сказал, ни о каких выступлениях не смей думать ближайший год. На следующем занятии отработаем твою сонату, — и ушел.        Соул всю свою последующую жизнь будет ненавидеть Скарлатти. Возненавидит он и предательскую ля-бемоль. Поразительно глупая нота.

***

             Мака нервно наворачивала круги по комнате. Именно поэтому она не хотела браться за допрос: ее душит. Эти подвальные стены, из которых, как ей иногда казалось, сочились слезы, давили на нее, а ухудшал ситуацию сам допрашиваемый. Соул Эванс… когда его имя тихо вырвалось с ее губ, она скривилась: насколько противным, насколько же отвратным ей было это имя! Мака Албарн ненавидела жалких людей, который со слезами и притворной лестью вымаливали свободу. Но еще больше ее бесило, что Соул был не таким; нахальная улыбка и еще не угасший огонек гордыни в вызывающе-красных глазах не покидали ее мысли. Она не знала, что с ним делать. Продолжать избиения и пытками вытаскивать нужную информацию было ей отвратително, а иные способы явно не помогли бы. Огромная злоба так захватили ее чувства, что хотелось закатить скандал Дюрану. Да, прямо сейчас она пойдет к нему и выскажет всё: то, как глупо было посылать ее одну на миссию, как нерационально и поспешно было ставить ее на допрос похищенного!..        За пеленой резкой и непонятной ей обиды, застилавшей глаза, Мака не заметила, как стоит перед тяжелой и деревянной дверью, ведущей в подвал. С ее губ сорвался разочарованный стон.              Соул сосредоточенно вглядывался в клок неба в маленьком решетчатом окошке под самым потолком. Не отвлек его от раздумий и звук открывающейся двери.       — Вы еще не надумали о том, чтобы рассказать о местонахождении? — Мака подошла ближе, скрывая странное волнение за непроницаемым выражением лица.       Эванс медленно повернул голову в ее сторону. Под гнетом алых глаз ассасин чувствовал, как ранее надетая маска с треском раскалывалась.       — Ваши методы ведения допроса расколят лишь младенца.       — Могу попросить другого ассасина пытать Вас.       Он скривился.       — Не утруждайтесь. Но Вы могли бы попросить, чтобы мне принесли еды. Я не думаю, что допрос будет эффективнее с костлявым трупом, — и опять плохо скрываемая ухмылка, оголившая ряд белых зубов, идущих в контраст со смуглой кожей тамплиера.       — Это я уже сама буду определять.        Соул впервые за время заключения решил посмотреть на того, кто не очень убедительно его допрашивал: хрупкая, но высокая фигура молодой девушки (наверно, ровесницы) возвышалась над ним, но не создавала ощущение превосходства. На ней все еще была куртка с объемным капюшоном, хорошо скрывающим ее лицо, но не круглые темно-зеленые глаза, тускло поблескивающих при слабом свете факела. Руки покоились по бокам, сжимаясь в кулаки, но в противопоставление видимой силы и упорства острые плечи иногда вздрагивали, поднимаясь вверх. Она действительно волновалась: иногда ему удавалось разглядеть поджатую в напряжении складку тонких коралловых губ, услышать прерывистый вздох.       — Здесь и правда совсем не здорово, — почувствовав некоторое облегчение, Соул опустил плечи.       — Я Вас ни о чем более не спрашивала.       — О? Это так? Ударьте меня за это.        Мака издала тихий вдох, кулак дрогнул, но так и не поднялся.       — Неужели вам, ассасину, сложно снова ударить невинного...       — Мы не убиваем невиновных, — резко перебила Мака. В голосе чувствовалось явное возмущение.       — Так я, по-Вашему, виновен? Интересно, в чем? Никогда ваше Кредо не казалось мне логичным. И виновен я лишь с вашей стороны — другие стороны вы презираете и отвергаете, даже если они не противоположны вашим устоям. Так где здесь истина?       — Ничто не истинно…       — … Все дозволено. — на лице Маки изобразилось смущение, — Такая интересная позиция дает вам, уж не побоюсь сказать, полную свободу действий. Вы можете переврать раннее сказанные слова и отмахнуться — «ничто не истинно»; можете убеждать людей отречься от их слепой веры, навязывая собственную, а можете их и убить, даже если они случайно окажутся невиновны — «все ведь дозволено». Вы сражаетесь за свободу, но свободу такую, которая кроме еще больших расприй ничего не принесет.       — А Вы в своей идеологии уверены, как я вижу, — ассасин нахмурился, наклонив голову набок, — Порядок, дисциплина и контроль — вот ваши три заветных слова, три столпа идеального мира. Только вы и не заметите, как один из столпов даст трещину, и вся ваша «доброкачественная тирания» создаст еще больший хаос, чем если бы аппарата власти и насилия вовсе не существовало.       — Это еще почему?       — А потому, что забирая у людей свободу, вы забираете возможность думать; «Нет ничего бессмысленнее рассуждений, когда все уже решено и расписано», — вот какая установка поселиться в головах людей, и будет она до тех пор, пока, рано или поздно, ваши планы не рухнут. Что прикажете делать тогда? Будучи лишенные своего собственного внутреннего регулятора, они, потерявшие регулятор внешний, полностью отчаются. Где же им услышать голос приказания? Кто скажет им, где правильно, а где — нет? Начнется бесконечная череда попыток разобраться в нравственности и заново собрать мораль воедино, и пройдет не одна сотня лет, когда люди осознают, что все это время они искали Свободу.        Мака запыхалась. Ее щеки слегка покрылись румянцем. Соул в тихом удивлении рассматривал ее силуэт — она стала менее зажатая, отстаивая свои принципы.       — Невероятная вера и поразительная слепота. А сколько слов! Смешно слышать… итак, Свобода более устойчива, хотя и построена лишь на совести? Много ли сейчас таких совестливых и свободных людей?       — Свобода абсолютная невозможна, как и ваш полный контроль. Но есть свобода относительная, ограниченная свободой других. Я считаю это самым оптимальным вариантом. И да, совесть в наше время не может являться полноценной заменой закона, но при большей свободе…       — Даже у ваших прародителей не было свободы. Не было ни государства, ни законов; но почему-то Адама и Еву выгнали из Сада, а Каина обозвали скитальцем.       — Для Каина эта была божественная милость, а Адам с Евой утратили веру, за что и были наказаны. Бог — и есть наша Совесть; потеряв Совесть, они заслуженно потеряли свободу.       — И что же? Мы были свободны за всю историю человека лишь 7 лет?       — Да, только если Ваш Орден не исчезнет окончательно.       Соул захохотал.       — Мой Орден? Его нельзя уничтожить. Нас туда приводит понимание. Нам не нужно Кредо или ложь о свободе от жалких стариков. Нам нужно, чтобы мир оставался собой. Именно поэтому мы все равно восстанем вновь, даже когда вы будете праздновать победу, — ядовито выплюнул тамплиер.              Промозглую тишину прервала звонкая пощечина. Послышались глухие, отдаляющиеся шаги; вскоре шум был прерван лязгом задвигаемого засова.