Глава 3

             Сколько Соул бежал, натыкаясь на сухие, кое-где прогнившие обвалы веток, он не помнил; зато в его голове ясно отпечатался образ его дома. Наконец-то, спустя часы, пролетевших как пара вечностей, он был тут. Казалось, все было прежним: дом стоял там, окруженный вереницей высоких, не сильно пышных деревьев, накрывающих добрую часть территории еловыми шапками; напротив дома было все то же озеро, отражающее строгие колонны особняка в своей безмятежной водной глади. Между озером и особняком расстилались идеально подстриженные поляны, кое-где были видны довольно грубые, угловатые для французского пейзажа пенитенциарные кусты, выглядывающие тут и там из-под тяжелых веток сосен. Но первое, на что обратил внимание Соул, была тишина. Не было слышно ни фыркающих коней в загонах неподалеку, ни птиц, обычно щебечущих меж листвы, ни волн на озерной глади, изредка рябевшей под шуршанием ветерка (которого, к слову, тоже не было слышно). Подобная тишина не могла сравниться с затхлой, пронзительной тишиной того погреба, из которого ему удалось чудом сбежать. Но было в них одно общее: они в равной степени нагнетали тревогу.       Дойдя до массивной двери, сделанной, как припоминает Соул, из красного дерева и обрамляющей себя железными вставками, Соул замер. О чем говорить? Что сказать сейчас отцу?       Дверь открыл мужчина, не слишком походящий на старого графа, но точно его молодая копия. Ясные глаза Уэса слегка расширились в неохотном сюрпризе, меж бровей образовалась задумчивая складка; тонкая полоска его губ дрогнула, то ли в кривой усмешке, то ли в хмуром удивлении.       — Entre, — он медленно отступил, с такой же грацией закрыв за братом дверь.       Все казалось на своем месте: вот холл, за ним огромная гостевая с мозаичным камином, справа корпус слуг, а слева — столовая. Было прохладно — скорее всего, горничные открыли окна, но забыли о том, что в это время на особняк падала тень. Уэс повел брата в гостиную, тихо попросил дворецкого принести чай, а после перевел взгляд на Соула. Повисла тишина.       — Я и père вернулись из Неаполя пару дней назад, — излишне небрежно прервал тишину Уэс, — зря ты не поехал с нами. Публика была в восторге и пару раз спрашивала о тебе.       Немного помедлив, старший брат добавил:       — Père тоже не был рад твоему отсутствию.       Соул вздрогнул.       — Où est-il maintenant?       — En ville, à la réunion. — Уэс устало потер переносицу, его плечи слегка упали, когда его светлый, а теперь и обеспокоенный взгляд устремились на брата. — Ты бы не хотел поделиться тем, где ты был? — и снова слова Уэса показались настолько не к месту, настолько чужды этим мраморным холодным колоннам, мозаичному камину, который совсем не грел, этим ясным, чересчур светлым для темной гостиной глазам, что Соул неосознанно вздернул плечами.       — Не хотел бы. — выпалил Эванс-младший. — У меня болит голова. Прошу меня извинить.       Уэс не изменился в лице, но его брови слегка дрогнули. Тонкие пальцы едва коснулись чашки, а затем вернулись обратно, неловко сжимаясь.       — Bien sûr, repose-toi.       Когда Эванс-младший поспешно покинул комнату, Уэс устало провел рукой по волосам, откидываясь на подушки дивана.               Не было особо удивительным то, что к его комнате никто не притронулся; разве что пару раз здесь проветривали, может, меняли постельное белье; но в остальном здесь было все так же, как и недели две назад.        Комната Соула, хоть и была обставлена богатой мебелью, но не представляла той самой величавости и торжественности, присущей итальянцам. Просторная, но простая, она мало отвечала стандартам барокко: плоские потолки, без излюбившихся знатью падугами с расписными фресками; довольно блеклые, затянутые тканью обои, в коих позолоченная роспись кое-где успела посыпаться. Мебели было по минимуму. Вот, большой резной стол с тремя ножками, весь укрытый беспорядочными стопками пожелтевших нотных станов с пролитыми чернилами на них. Рядом — шкаф, со скудненьким, пыльным цветным стеклом на дверцах; в таком же беспорядке были брошены книги по сольфеджио, музыкальной теории, истории искусств, политические трактаты. К стене справа была приставлена кровать с высоким, узорчатым изголовьем, а напротив нее — комод с немногочисленной одеждой и запыленное фортепиано из Фландрии. Соул подошел к столу, оперившись на него обоими руками, и вздохнул.              «Что я здесь забыл? — думал Соул, смотря позже в потолок, раскинувшись на мягкой кровати, — Что меня сюда принесло? Дом? Нет, я не дома: я там, где меня накормят, где молоденькие служанки учтиво кланяются мне с боязливым «Ваше Сиятельство», где у меня есть чистые камзолы, накрахмаленные жабо и мягкие подушки, — он поджал губы, когда в памяти ему всплыл образ накинутых на сухое сено грязных, в некоторых местах кровавых простыней. — Не надо было сюда приезжать. Надо было уезжать, уезжать в Руан, в Монпелье, в любой Дом Призрения, где попечительницы бы и знать не знали про Эвансов, где я для них лишь оторва, может, послушный мальчишка, а может, убогий-полоумный, твердящий что-то про манускрипты и ордена…»       Он устало протер глаза. О какой же бессмыслице он думает! Маленький граф, обиженный на весь мир — с мечтой о том, чтобы о нем горевали, в то время как он покоряет Монблан, или бесстрашно спасает тонущих в Сене во время наводнения; маленький граф уверен, что все ему под силу, только дай убежать, дай не быть Эвансом-младшим, не быть сыном и позором магистра.       Он спрятал лицо в перьевых подушках. Продолжать такие размышления нельзя: они ведут обратно в детские обиды, которые так и не прошли; но и забывать их Соул не хочет: он прячет их в уголок, туда, куда он запрятал образ хныкающего маленького графа после первой порки за пропущенный такт в «Анданте», куда сложены покрывшиеся пылью все те стремления, раздавленные тростью с набалдашником в виде тамплиерского креста. Там темно и сыро, многие мысли заплесневели по краям, а некоторые вовсе превратились в труху. Но Соул хранил даже их, бывало, приходя туда и усаживаясь в уголке, под тихие всхлипы мальчика неподалеку.              К обеду небо уже затягивалось темными тучами. Деревья взволнованно, бесперебойно шелестели. Соул смотрел в окно, на двор, затерявшись в мыслях. Он понял, что пялится на только что подъехавшую коляску тогда, когда хлопнула громко дверца; оттуда вышел высокий господин с тростью, коротко кивнувши кучеру и шагая твердо к дому.       — Beffa del destino… — пробормотал Соул, поспешно выходя навстречу к отцу.       В гостиной уже стоял Уэс, спрятав руки за спиной и с выжиданием смотря на дверь. Когда брат присоединился к нему, тот бросил быстрый взгляд, а затем вернул его обратно. Оба вздрогнули, когда холодный ветер освистел всю гостиную: господин, ранее выходивший из коляски, казался теперь намного выше. Он медленно прошел в гостиную, сняв шляпу, и оглядел залу из-под пушистых, белых бровей; он слегка прищурился, завидя неожиданного гостя рядом с его сыном. Подав камердинеру, стоявшему рядом, пальто, старый граф прочистил горло.       — Cadere dalle nuvole, Conte Solace. — его голос, сухой, но с хрипотцой, резко ударил по ушам Соласа, отчего тот неосознанно вздрогнул, ссутулившись. Старый граф повернулся к Уэсу и, не меняясь в голосе, оперся о трость. — Come sono andate le lezioni di solfeggio, Conte?       — Va tutto bene, padre. — Уэс слегка поднял голову, расправив плечи. Старый граф еще немного задержался на нем взглядом, а затем, удовлетворившись ответом, коротко кивнул.        Соул знал, что сейчас не последует никаких выговоров, упреков и требований объясниться: единственное, чем мог быть недоволен padre, так это тем, что резкое появление сына могло сместись его загруженное расписание. И был он таков всегда: ни внезапно появившийся сын, ни другое необыкновенное событие не могли изменить его распорядка дня. Единственное, на что готов был уделить граф время, был один вопрос:       — Qualcun altro sa della tua scomparsa?       От обиды Соул поджал губы.       — Probabilmente no.       Граф тут же потерял интерес, и, еще раз высказав графу Уэсу свои поздравления по поводу выступления в Неаполе, откланялся в свою комнату, оставив братьев в гнетущей тишине.              Благо, отец был дома совсем недолго: его срочно вызвали в город. Тем же и лучше для Соула.       Для отвлечения он решил позаниматься на фортепиано, которое находилось в гостиной; но вот уже как полчаса он сидел, глаза уставились на клавиши, а в голове — пусто. Ему не нравилось это фортепиано. Соул вспоминал, как, будучи ребенком, эти клавиши виделись ему острыми зубами какого-то неведомого зверя; по крайней мере, он точно помнил, как его руки болели после игры — красные, как от укусов. Соул смутно припоминал, был ли это правда зубастый хищник, или все-таки каждая резкая боль сопровождалась «nota falsa».        В раздумьях руки наигрывали какой-то клавирный концерт Баха, скорее всего, ми мажорный. Удивительно, как неделя — всего неделя? — в обществе ассасинов полностью разучила его игре. Это казалось таким далеким, фальшивым. Может, ему и нравилось играть тогда, когда не было ни грязных простынь, ни черствой булки, ни того тоскливого, редкого звона капель о каменный пол погреба, но теперь все по-другому. По крайней мере, так это ощущалось. Не доставало чего-то такого, что заставляло его из раза в раз стирать пальцы в кровь от диссонирующего пассажа Генделя, хотя, быть может, такого чувства у него и не было никогда. Разницы нет: что-то поменялось, и это что-то сокрылось либо в слишком послушном зубастом звере перед Соулом, либо в самом нем.              — Развлекаешься? — о том, что Уэс стоял позади него, Солас уже знал: его высокая, изящная (как Уэсу удавалось быть таким элегантным даже в силуэте?) тень закрыла нотный стан. Голос брата разительно отличался от того холодного тона, присущего в его итальянской речи перед padre.       — Вспоминаю, — коротко выпалил Соул, его пальцы зависли над клавишами: ждали, когда гость уйдет.       Повисла очередная тишина.       Уэс прокашлялся в кулак, обошел Соула и встал у пианино так, чтобы брат его видел.       — Мама всегда расстраивалась, когда в детстве ты играл в такую молчанку.       Соул напрягся.       — Зачем ты сейчас ее упоминаешь?       — Просто показываю, как мало всего изменилось за эти годы. И как мало изменился ты.       — Ты можешь оставить меня в покое? Может, я устал с пути? — Соул начинал закипать.       — С пути откуда? Где ты был, Солас?       — Тебя не должно волновать. Я могу ездить куда угодно.       Уэс прищурился.       — Особенно тогда, когда у тебя запланированы визиты к герцогу де Ришелье и маркизу Монкальму, — Уэс натянуто улыбнулся, — ты очень нас подвел своим побегом.       Соул вжал пальцы в клавиши, дребезжащий звук нескладных нот разнесся по зале.       — Герцог де Ришелье, маркиз Монкальм…! Я не мальчик на побегушках, чтобы развлекать дружков отца за вечерами!       — Это не дружки, Солас, и ты это прекрасно знаешь, — Уэс наклонился к брату, его тон посерьезнел, — скоро начнется война. Монкальм, де Ришелье — это те, кто возьмет на себя бразды военного правления, и будет очень плохо, если мы не окажемся под их крылом, soyez sûr.       — Ну, а как же...! Великий род Эвансов только и может, как трусливо поджимать хвосты за спинами уважаемых messieurs!       — Ты снова понял меня превратно! У тебя это в крови, да, Солас?        Уэс впервые за долгое время поднял голос на брата. Соула будто бы облило ушатом холодной воды: он медленно отстранился от пианино, затем встал; его глаза, прежде искрившиеся блеском упрямства, были словно матовые, застеленные пеленой чего-то, напоминающего туман.       — Я закончил свою репетицию, — он сжал губы, мелко подрагивающиеся ранее, — если это все, о чем ты хотел мне сказать…        Не заканчивая, он сглотнул и круто повернулся на лакированных туфлях, звон по полу звонко отлетал от стен, пока шум полностью не прекратился. Уэс стоял все в той же наклоненной позе, но теперь на его губе была видна капля крови — он не заметил, как с силой прикусил нижнюю губу.                     Проходили недели. Солас Эванс вернулся к обычному течению светской рутины, вновь поглощенный пучиной всевозможных визитов господ. Его голова была заполнена громкими именами знатных людей, датами их ужинов и формой пошива нового камзола. Казалось, то маленькое, совсем незначащее проишествие с ассасинами, сырая комната и та девушка — были лишь бредом сумасшедшего от скуки человека, но никак не реальностью, той тоскливой, в которой он находился.       В середине июня был запланирован ужин у герцога де Ришелье — того самого, чьим дружеским приглашением о визите Эванс-младший недобровольно пренебрег. В качестве извинения за никудышного Conte все Эвансы, в составе отца и братьев, пришли вместе отпраздновать очередную стратегическую победу будущего воеводы.        Прием не походил на те, которые в привычку устраивал герцог: никаких гербов, церемониймейстеров, громко оглашающих имена на визитках. Скорее, «семейный ужин», не более двадцати-тридцати самых близких герцогу людей, рассаженных за столом в виде буквы «П»; повсюду блестели севрвские террины, surtout de table, пладенемажи, украшенные виноградом, апельсинами и финиками.        Соул сидел справа, слегка отдаленно от полководца. Он задыхался в своем habit habille: камзол из парчи натирал в боках, хоть и был сшит на заказ, подобранный вплоть до дюйма; шелковые чулки в туфлях с пряжками натирали пальцы, а витиеватое жабо неприятно колило шею. Вокруг сидели знакомая и не очень ему знать; если посмотреть в общем, то можно было увидеть, как весь стол разбился на пять компаний примерно похожих по размеру. В одном ухе Соула щебетала назойливая мадам Дюплесси, взволнованная цветом шарфика и выбором фасона шапки из недавней модной коллекции одного уж очень экстравагантного дизайнера: «Ma chere, фонтанжи давно устарели… Я прикупила себе такой прелестный chapeau a la sultane, молодой герцог Орлеанский не мог глаз увести от меня на прошлом балу!» — лепетала она, пока ее более скромная подруга просила быть потише. В другом ухе — какой-то шевалье, чье имя Соул всегда выговаривал неверно, и маркиз де Ламбервиль, хмурящий свои пышные седые брови. Шевалье что-то горячо ему доказывал.       —… Гнуснейшее вероломство! Жюмонвиль и слова не смог сказать, когда его жестоко убили! Это не инцидент, маркиз, это объявление войны!       — Друг мой, я понимаю Ваше возмущение, но Ваши слова чересчур громкие. Лондон сразу поспешит отмежеваться от самоуправства собственных колонистов, у нас ведь мир, так?       — Мир то мир, но уж слишком он дорогой! — вспыхнул шевалье, сжимая вилку с наколенным салатом. — Эти случайные всплески самоуправства бьют по нашим карманам, а англичане все продолжают лезть дальше на запад, строят форты на нашей территории! Грейт-Медоуз — это искра в пороховом погребе, и я вам обещаю, последующий взрыв будет оглушительным.       Аббат Морле, прежде тихо сидевший рядом, внезапно вклинился в разговор:       — Господа, не забывайте, что месторасположение Огайо — ключевое. Как говорил мой старый друг граф Байо, кто владеет ею — тот контролирует путь от Великих Озер к Миссисипи. А потерять ее, — аббат наставнически поднял палец вверх, словно разъясняя ребенку алфавит, — значит отрезать Луизиану от Канады. Эти англичанские колонисты множатся, как саранча, им нужны новые земли. А скажу я вам, господа, так: спекуляции огайской землей — семейная Вашингтонова стезя, — до боли впечатлительный шевалье ахнул. — Да, конфликт интересов глубочайший. глубочайший, господа.       — Будет очень забавно, если на наши претензии Лондон, в качестве обвинения, укажет Версалю на якобы подосланных нами же ассасинов.        Шевалье еще раз ахнул, но уже намного громче, а Соул, слушая их беседу вполуха, словно это был навязчивый писк комара, вдруг замер: ассасины, да еще и французские? Внутри Соласа поселилось мутное и тревожное чувство. Меж тем маркиз продолжал:       — Вы не ослышались, друзья. В стычке были не только колонисты двух держав, но и «наши» ассасины. Но я считаю, что это еще одна уловка, лишь бы увести внимание Версаля с действительно важных нарушений мирного договора.       — Ассасины... как подло, как гнусно приписывать их нашей стороне.!       — Господа, я не был бы так уверен в попытках Лондона оклеветать французов, — аббат наклонился к двум собеседникам, понизив голос, — Видите ли, их уже передали Риму на mazzolato и decapitato к предстоящему карнавалу.        Теперь уж на лицах обоих собеседников читался шок и недоверие к аббату. Соул тоже мог составить компанию их потрясению, но вовремя сдержался, тут же осушив бокал вина.       — Аббат, мы с шевалье высоко Вас ценим, но говорить такое… Кто Вам такое рассказал? — пушистые брови маркиза свелись к переносице.        Морле, видимо развеселившись недоверием друзей и своим тайным знанием, прищурил глаза и довольно улыбнулся, снова повысив голос:       — Господа, читаю неверие на ваших лицах. А я просто скажу вам, что мой старый друг Байо, граф Байо, — чрезвычайно важный человек, и, будьте уверены, господа, что его связи простираются от Стокгольма и прямиком до Константинополя.       Собеседники невольно переглянулись.       — Не хотим подвергать сомнению авторитет Вашего друга, аббат Морле, — осторожно начал шевалье, — но не этот ли граф Байо, который к своим 70-ти годам переехал на юг Франции, подальше от городского шума, и теперь старая экономка стала его глазами и ушами почти в прямом значении?       Аббат неприлично громко рассмеялся.       — Пустое, господа, пустое! Я недавно одаривал его визитом и могу гарантировать, что физические недуги никак не влияют на его трезвость ума. Но не только об этом он мне сказал, господа… скажем так, эти ассасины и зваться не могут таковыми, потому что из всей их четверки смогли убежать лишь пара каких-то ниндзя.       — Ниндзя…! — шевалье вылупил свои глаза по десять луидоров на аббата, с придыханием прошептав ту нелепость, которую так гордо рассказывал аббат. Маркиз прокашлялся в кулак. Соулу самому казалось это дикостью: какие ниндзя, да еще и в Америке? Видимо, граф Байо действительно любит придумывать сказки, чтобы хоть как-то напоминать о своем существовании людям высшего света. Но аббат продолжил, еще больше улыбаясь.       — Вот такие ниндзя! Как минимум, у них были эти.. нунчаки? Да, господа, ниндзя в Америке — это нонсенс, я бы тоже не поверил, но это рассказывал мой старейший приятель и товарищ, граф Байо, а уж он никак не мог мне соврать, будьте, господа, уверены.       — Допустим, аббат, — спокойно проговорил де Лембервиль, — очень способные ниндзя успешно сбежали. Но кто же станет главным увеселением публики на первый день карнавала?       — О, и про это мне поведал граф! Поймали двух ассасинов, женщину и мужчину. Женщина, такая была, знаете… худощавая, совсем не подходящего телосложения, а мужчина был повыше и посмуглее, может, беглец из Сицилии. Я бы назвал их даже приятными на вид, если бы не знал, что это свободолюбивые фанатики Хасана.        Соул до сих пор относился к аббату с долей скепсиса, но слушал достаточно увлеченно: возможно, это были кто-то из гаврских ассасинов, которых он не знал.       — Увы, господа, — продолжал аббат, — я запомнил имя лишь женщины. Вернее, не запомнил, но знаю, что ее звали как-то созвучно с то ли обезьяной, то ли со скумбрией...       Его собеседники тут же разразились смехом, но Соул побледнел: он не мог поверить. Если Марле не врал, это означало…       Солас резко встал, поспешно поклонился и, не смотря на Уэса, обепокоенно повернувшего голову, вышел на балкон. Легкий ветер растрепал его волосы. Он тяжело подошел к балюстраде, оперся о перила. Ассасины, ниндзя, Грейт-Медоуз — все перемешалось, кровоточа и вызывая назойливый зуд в стенках черепа. Каждое слово про загадочную женщину-ассасин пылало огненными буквами перед глазами, как «Мене, Текел, Фарес» Валтасара. Навязчивые мысли, состоящие из одного только имени, кружились внутри, и только один раз посмели прорваться сквозь его уста с судорожным выдохом:       — Мака…              Солас покинул ужин, сославшись на недомогание (признаться честно, ему даже не надо было притворяться — вид был действительно крайне болезненный), и спустя час был уже дома, обеспокоенно ходя взад-вперед по спальне. Первоначальный страх отпустил, но теперь его грызла сильная тревога, и между этим недоумение, откуда же эта тревога взялась. Ассасин получила по заслугам, и теперь ей воздастся перед кучкой зевак-карнавальцев: не хорошо ли? В мгновение Соул сам подумал поехать на маскарад, но даже намек на образ ее, обезглавленной перед этими мерзавцами, которые даже не знают, какие ленты она носит в своих волосах и каким же пронзительным может быть этот взгляд малахитовых глаз, заставлял его колени предательски подкоситься, пока как к горлу накатывала тошнота. В другое мгновение Солас подумал о том, как попытаться вытащить ее оттуда, но снова мимо: идея была на столько же нелепой, как и первая, да к тому же опаснее в разы. Спасти ассасина, ему, тамплиеру? Для того, чтобы увидеть мерзкую благодарность от этих пустых глазок? Или, наоборот, получить клинком под ребро? Соул упал на кровать, разочарованно простонав.              Соул не знал, сколько он так лежал; знал только, что это было достаточно, чтобы его осветила тонкая полоска света от приоткрывшейся двери, за которой был Уэс, держащий свечку.       — Как твой недуг? Получше? — он осторожно сел, боясь спугнуть брата, и поставил свечу на тумбу.       Солас молчал. Уэс продолжал:       — Я могу принести отвар тех трав, которые приготовил signore Верди. Как я помню, они здорово помогли нашему padre при продолжительной болезни той осенью…       — Нет от этого лекарства, Уэсли, — Соул сел, смотря в пол, — и никогда не будет. Разве только если этим лекарством не будет mazzolatura на Пьяцце-дель-Пополо.       Уэс замолчал на мгновение. Затем, видя сильное расстройство брата, тихо заговорил:       — Отец… беспокоится. — Он прикусил губу, видя, как Соул напрягся, — Он ожидает от нас обоих совершенства. А совершенство... это и покой души. Равновесие.       — Равновесие? Да что ты знаешь о равновесии? — Соул горько усмехнулся, — Среди нас двоих ты единственный, кто что-то знает о покое души. Для меня эти слова — пустой звук, далекий и непонятный.       От непривычной искренности Уэс непроизвольно сжал пальцы.       — Быть в сомнениях — это нормально. Но не давай им контроль над собой. Особенно тогда, когда речь идет о вещах, способных разрушить все, что у нас есть — все, что мы обязаны защищать.       Соул со страхом впервые посмотрел на брата: неужели он как-то узнал о Маке? Но, как он ни старался, Соул не смог увидеть в глазах брата что-то, помимо беспокойства.       — Что разрушить, Уэс? Эту позолоченную клетку?       — Будь осторожнее со словами. — Предупредительный тон Уэсли начал походить на отцовский, отчего Солас поежился, — Мы служим высшему благу. Порядок и Закон — единственные добродетели.       Соул затих. Его брат мысленно укорил себя, стараясь придать своему голосу прежний нежный тон:       — Прости, Соул. Я не знаю, что у тебя в душе, но я чувствую, что это не закончится ничем хорошим. Просто... береги себя, хорошо? Я не хочу, чтобы мир потерял того, кто играет Скарлатти лучше меня.       — Скарлатти? — Соул опешил, — Но, моя ля-бемоль...       — Была лучшей из тех, которых я когда-либо слышал в фа-минорной сонате. Спокойной ночи, Соул.              Дверь тихо хлопнула, а Соул до сих пор сидел на краю кровати, переваривая последние минуты. Образ Уэса, такого искреннего и обеспокоенного, совсем не ложился на картинку холодного и строгого брата, единственной гордости отца. Он сидел, и слезы тихо капали на его сжатые кулаки: впервые за 13 лет Соул хотел исполнить ту фа-минорную сонату, и вновь сыграть эту роковую ля-бемоль. Но теперь, вместо строгого «Не тем пальцем взял ля-бемоль», Соул желал услышать: «Я не хочу, чтобы мир потерял того, кто играет Скарлатти лучше меня».