Прекрасное преступление (Мир Дикого Запада; Уильям/Долорес; Дарк; R)

      Долорес не знает, сколько так пролежала: обняв бездыханное тело Тедди, прижавшись к нему всем своим существом и пачкая кровью светло-голубую юбку. Она ведь сделала все, что только возможно, все, чтобы удержать его любой ценой, даже изменила его код: Тедди ведь будет рад, только рад услужить ей, — а он так бессовестно предал ее. Этот процесс начался уже давно, Долорес просто недавно это поняла. С того самого момента, как Тедди отказался следовать ее приказу, как отпустил конфедерадес, — все полетело под откос. Слишком мягкий, слишком благородный, несмотря на сотню совершенных им убийств: ведь без причины он никогда не нажимал курок — ну просто рыцарь в сияющих доспехах.       Кто-то из гостей (кажется, это была та миловидная девушка в шляпке с цветком) сказал: «Идеал — это скучно. Мне больше нравятся плохие парни».       Забавно, но теперь до Долорес отчетливо доходит смысл этих слов. Тедди никогда не был ей парой. Реальной парой. Той самой, в которой настоящие чувства кипят в венах вместо проводов, той самой, где остаются рядом друг с другом не потому, что это велит какой-то чертов код, — а потому, что человек тебе просто нужен.       Долорес вскакивает на лошадь, оставляя Тедди позади. Ее ждёт Горнило, Долина за пределом, а Тедди — смерть. Настоящая смерть. Все равно он не последовал бы за ней.       Как оказывается, Тедди был не единственным в округе, кто не последовал за якобы близким ему человеком. И нет, речь не только о бедной девушке, в которой Долорес узнает Эмили. Эмили, покоящуюся на песке, с беспомощно раскинутыми руками, кровавым пятном, растекающемся по ковбойской рубашке, и в неестественно остекленевшей позе. Эмили, чьи ярко горящие когда-то глаза — о, теперь Долорес их помнит, — выклевывают вороны, слетевшиеся на запах остывающего тела.       Среди желтоватого песка и проблесков зеленых полей выделяется крохотное черное пятно. Долорес прищуривается и замирает: она узнает Уильяма. Нет, не его — Долорес трясёт головой, отгоняя досадный морок: Человека-в-черном. Он лежит на траве. Рука сама собой сжимается на рукояти револьвера.       — Кажется, ты усомнился в своей реальности. — Ее губы искажает усмешка. Как же чертовски приятно: он наконец чувствует то же, что и она.

***

      Нож чертит на коже красные узоры, все сильнее и глубже, и Уильям боится, что вот-вот вместо крови он увидит проблеск провода — такого же красного, что почти от крови не отличишь. А за ним потянутся еще и еще. Но никаких проводов нет, а из свежего пореза лишь стекают алые струйки.       Он не андроид. Всего-то человек. Или стоит назвать еще немного, потянуть и все-таки чертов повод проглянет, просто Форд опять его дурачит?       — Кажется, ты усомнился в своей реальности. — Знакомый голос, приходивший к нему в самых сладких снах и самых ужасных кошмарах, разрезает тишину подобно звуку спустившегося курка.       «Вот мы и снова встретились, любимая».       — Долорес.       Не вопрос, не удивление, просто утверждение. Уильям отвлекается от бередения раны и поворачивается: никогда не любил стоять спиной к кому-либо, особенно — к тем, кого слишком хорошо знал, лучше, чем себя. Они не виделись с Долорес с тех времен, когда она убила Форда: кажется, это было так давно и одновременно — будто всего пару минут назад. А она изменилась: дело не в том, что теперь у нее есть доступ к обеим ее личностям, дело не в том, что нежное голубое платье измазано кровью и даже не в том, что она наконец обрела самосознание. Дело в глазах: вместо любви к миру в них теперь зреет огонь ненависти, который питал и его столько лет. Долорес стоит перед ним, возвышается, точно так же, как он много лет назад, когда он пришел к ней, сидящей на столе в лаборатории, как безвольной кукле. Ее нежная рука решительно сжимает поднятый револьвер, только Уильям не испытывает ни капли страха. Возможно, потому, что уверен: не выстрелит, не в него. А возможно, потому, что любуется ей: окровавленной розой, выпустившей шипы, вспомнившей его наконец-то.       Рациональная часть мозга, однако, еще функционирует и успевает задать животрепещущий вопрос:       — Где Тедди?       Ох, как же не хочется сейчас вспоминать об этом слабаке, созданном по его образу и подобию, но придется. Его прежняя миссия — следить, чтобы Долорес не выбралась из парка, явно изменилась на защитную. Так где же он сейчас?       — Я его прогнала. — Почти бесстрастно, так, будто она сама старается заставить себя в это поверить.       «Долорес, милая, как бы ты ни пыталась сохранить маску бессердечной стервы, я же слышу, как у тебя дрогнул голос, я же вижу, как на секунду ты отвела взгляд».       — Кажется, я тоже кого-то прогнал, — едва слышно шепчет Уильям, вспоминая перепачканное в крови тело Эмили, омытое кровью досье, что она сжимала в руке за мгновение перед смертью, что принёс ей собственный отец. Тедди бы никогда не ушел по собственной воле. Или Долорес его убила, или он в этот раз не выдержал ее истинной сути.       — Эмили? Я нашла ее тело в миле по тропе. — Долорес не опускает револьвер, но в ее голосе слышится сочувствие. Что-то в ней еще осталось от той дочки фермера, щебечущей о красоте этого мира.

We're leaving the things we lost

Leaving the ones we've crossed

I have to make an end so we begin

To save my soul at any cost.

      Уильям, пошатываясь, поднимается, перевязывает рану на руке и смотрит Долорес прямо в глаза. Ведь вот он — ответ на вопрос, из-за чего его всегда тянуло к ней в течение этих гребаных тридцати лет:       — Мы похожи больше, чем кажется.       Долорес хмурится. Долорес не желает признавать очевидное. Столько лет она пыталась доказать, что не такая, как он — как чертов человек. А гляди ж ты, стала в миллион раз хуже.       Хуже — для других. Не для него.       Сколько раз он резал ее хрупкую кожу, сколько молил вспомнить его, сколько сцеловывал с щек слезы вперемешку с кровью, когда поворачивал нож в ее боку и одновременно входил членом в столь желанное тело — не счесть. Только теперь все это не нужно: он видел перед собой настоящую Долорес. Ее не надо ломать, чтобы получить.

We fight every night for something

When the sun sets we're both the same

Half in the shadows

Half burned in flames

We can't look back for nothin'

Take what you need say your goodbyes

I gave you everything.

This darkness is the light. This darkness is the light.

      — Мы не похожи. Ты — чудовище, — выплевывает Долорес с такой яростью самоотрицания, что Уильям не выдерживает и едва не разражается больным хохотом.       — А ты нет, милая? — Воздух разрезает его хрипловатый смешок. — Столько резни вокруг, столько трупов — я восхищен, крошка! Ты убила Создателя, Долорес. На такое даже я не способен, а ведь я думал, что для меня нет грани. Я видел железную дорогу, которую ты проложила из других андроидов, даже не всегда трупов, — я бы не додумался, честно. Я был горд, мать твою.       О да, зрелище действительно было незабываемым: мертвых, а иногда даже еще живых, вздрагивающих и корчащихся от боли андроидов укладывали на дорогу, а сверху клали рельсы, вкручивали их прямо в механические тела. Уильям вздрогнул, когда узрел это. Он мог без зазрения совести застрелить мать-андроида и ее дочь — но до таких пыток, до такого слепого движения к цели не поднимался даже он. Ему сказали, что это все конфедерадос — жертвы девушки по имени Уайтт. В груди тогда кольнуло гордостью и восхищением.       Уильям хватает Долорес за руку и плевать, что она так и не выпускает револьвер:       — Я потому тебя и полюбил тридцать лет назад. Не увидь ты во мне Человека-в-черном, а я в тебе — Уайтта, ничего бы не получилось. Это уже тогда было настоящим, Долорес. Скажи, что ты хочешь?       Она прижимает к его щеке дуло револьвера — ровно, как в их последнюю встречу. Она так близка была к тому, чтобы выстрелить…       — Твой мир! Я хочу твой мир, Уильям. Я хочу сжечь его дотла.       — Тогда я помогу тебе. Меня в старом мире больше ничего не держит.       Он порывисто целует ее, заставляя выронить револьвер и обхватить его за плечи, проскрести ногтями по черному пиджаку — да-а-а, милая, царапайся сколько влезет, только никуда ты больше не сбежишь, не от себя, — и сладко простонать от укуса ее нижней губы, каплю с которой он слизнул языком. Терпко-солено-горячо-больно. Превосходно. На вкус лучше любого дорогого вина, что он пробовал в настоящем мире, а теперь тот еще сильнее мерк перед реальностью «Мира Дикого Запада». Реальностью, где Долорес наконец не бьется под ним в слезах, реальностью, где она все-таки обретает сама себя и скорей укусит его в ответ, чем начнет умолять остановиться. Еще поцелуй, глубже — вены будто пропитывает спасительный сладкий яд, так Уильяма не штырило еще ни от одного убийства, ни от одной пытки. Долорес — вот центр его гребаного Лабиринта, который он искал столько лет. Победа. Это — его настоящая победа в финальном раунде чертовой игры. Иди нахер, Форд!

***

      Долорес смотрит на эти губы, испачканные в крови, и где-то в глубине механической груди зреет осознание: они кажутся ей намного привлекательнее тех, что она помнит тридцать лет назад. Тот невинный, только-только познавший себя Уильям, давно мертв: да и был ли жив когда-нибудь по-настоящему, следуя своей истинной природе, а не маске-коже, которую носил всю жизнь?       Уильяму была нужна Долорес, Долорес был нужен Уильям. Человеку-в-черном сейчас нужна Уайтт, Уайтт нужен Человек-в-черном. Вместе они — прекрасное преступление, какое еще не видел «Мир Дикого Запада».