Что, если Ирина Алексеевна возьмёт фамилию мужа?

— Гена?.. Она позвала его. Господи. Слабо, негромко — он вряд ли услышал бы, если бы хоть ненадолго задумался, если бы не дожидался под дверью, готовый в любую секунду поймать её голос, родной, обращённый к нему: — Гена, — снова. И он наконец обернулся. Проснулась. Влетел к ней в палату, склонился к ней с лёгкой тревогой: о чём она просит? О чём она помнит? В порядке? Узнала ли главное, то, что должна понять только сама, то, насколько вернёт себе жизнь до аварии? Это неважно, нестрашно, у них впереди столько времени вместе, он вытащит Иру откуда угодно, но… Если коляска останется частью их дней, у неё внутри что-то сломается. Счастье ли? Стержень, который она создавала, растила в себе столько лет, ограждая и пряча свою уязвимость. Она не найдёт его заново, так и оставшись отчасти беспомощной. Он не хотел больше видеть в зелёных глазах бесконечную боль и потерянность… — Гена, я… Он не дышал — всё смотрел на неё, продолжая гадать, что ей нужно. Так близко — он мог бы коснуться, погладить её, но не стал, он не знал, что она сейчас чувствует. Хочет воды, или спать, или что-то не так, или… — Я… возьму твою фамилию. Голос дрожал, Ира всё ещё не отошла от наркоза, не двигалась — а во внимательном взгляде таилась улыбка, не тронувшая её губ. Ира словно призналась ему: я люблю тебя; эти слова отразились в несказанном: первая мысль после сна — это наш разговор, мой ответ перед самой моей операцией. Ира заверила: я не волнуюсь, что будет, и ты не волнуйся. Мы справились, правда же? Он бы не смог сдержать тёплой ответной улыбки: — Проснулась? Не знал, кто из них и когда перестанет смотреть, отвернётся навстречу оставленной жизни, работе, лечению. Он не хотел возвращаться туда. — Получилось, — кивнула. Мгновение было коротким и таяло. Он отпустил его. — Ты молодец, — он гордился ей, как никогда. — И было совсем не страшно. А ты боялась. — Брагина зови, — Ира тоже стремилась к реальности. Знала. Он даже не сделал попытки спросить наперёд, быть готовым к хорошему или к плохому, а только собрал их всех; видимо, он был готов ко всему. Тот едва различимый ответ, самый первый ответ говорил ему: ты моя жизнь.

***

— Они снова напутали, — Ира швырнула костыль на диван, словно тот был повинен, что эта чужая фамилия, Павлова, пряталась в поданных ей документах. Кривицкий едва сдержал смех: это всё повторялось достаточно периодично, и путаница иной раз достигала абсурда. Дошло до того, что Фаина с досадой так громко воскликнула: «Павловой нет!», что какой-то коллега подумал о худшем. — Ты знала, на что соглашалась, — а он между делом скользнул к ней навстречу, поддерживая за плечо. Ей пока было трудно ходить без опоры, но, кажется, злость придала ей энергии. — Не понимаю, зачем я второй раз на эти же грабли… Весь Склиф привык к Павловой, я и сама к ней привыкла. — Но я же не грабли, — напомнил он и приобнял её. Здесь, в кабинете, они с Ирой были вдвоём, и никто им — почти — не мешал, если только Фаина без стука сюда не ломилась; и как она не отступала от новой мозолящей душу таблички, что нечисть от солнца? Кривицкая — что это было за счастье так думать о ней, обращаться к ней! — только смиренно вздохнула. Прижалась к ладони щекой и прикрыла глаза на мгновение, чтобы поймать его. — Я не могла по-другому, — ответила шёпотом, словно они были здесь не одни. Может, это признание и для неё оставалось загадкой и только недавно открылось. — Я… Павлова — это семья, а семьи больше нет. Если даже Артём… — Ир, не надо. Я знаю, — он остановил её: знал, что ей больно, что Ира и так постоянно на взводе, когда вспоминает о сыне. — Семьи больше нет, — повторила она, — никого. Я носила фамилию тридцать три года и стала… той Павловой тоже нет. Можешь считать, умерла под колёсами. — Ира! И думать не смей. — Что? Могло бы быть правдой, я очень отчётливо помню, как перелетела, ударилась и кувыркнулась. Та Павлова там и осталась, а я… не смогу без тебя. Никогда. Я бы просто не справилась, Ген, я не встала бы, я бы расшиблась опять или хуже… И кто я теперь, как не с этой фамилией, с нашей фамилией? — Ирка, — он выдохнул только одно её имя и поцеловал: раз, другой по щеке к уголку её губ; наконец задержался своими, делясь с ней дыханием, и проскользнул ещё дальше, шагнул ещё ближе. Секунду, минуту, он сбился со счёта, коснувшись её, — они не размыкали объятий, он мягко держал её плечи и просто не мог прекратить поцелуй, даже если бы всё отделение разом пробилось в их тихую гавань. Она неосознанно и неразборчиво что-то ему прошептала, он как-то сумел осознать, чем вот-вот всё закончится, и оторвался, пока его руки не двинулись ниже: в глубь ткани, под кожу и к сердцу. Она пошатнулась и, взяв его за руку, в несколько неторопливых шагов добралась до дивана. Кривицкий привычно поднял её ноги к себе на колени, послав ей улыбку: теперь это стало гораздо приятнее, Ира могла ощущать его прикосновения. Он посмотрел на неё, наслаждаясь открывшимся видом: причёска, пускай и едва различимо, помялась, а губы блестели, дыхание было неровным. — Я тоже люблю тебя, — в тысячный раз от весны до весны повторил он. Последняя стала счастливой и скоро кончалась, но только по календарю; этим летом они с ней должны были плюнуть на всё и рвануть хоть до гор на Алтай, хоть на море, подальше от воспоминаний бесследно оконченного. — Поднимайся, Кривицкий, — она потянулась, — ты сбил меня с толку, но наша проблема никак не решилась, и в этих бумажках я не существую. Идём в отдел кадров, устроим им… — Вместе? — он фыркнул: со сменой фамилии Ира уже не боялась ни слухов, ни сплетен, и просто ходила с ним вместе повсюду, как будто он был её замом (на деле скорее заменой её костылю), когда не оперировал. Как бы то ни было, он уже мельком услышал, как их называют коллеги: Кривицкие — или начальство. По правде сказать, он ведь тоже недавно здесь руководил, потому иногда мог во что-нибудь вклиниться, дав жене дельный совет… Ира шустро обулась, сама устремилась вперёд — он, конечно, нагнал её в пару секунд. На двери красовалось её настоящее имя, и он на короткий момент загляделся, но… — Ой! — впрочем, что-то у них отделении вовсе никак не менялось. Фаина опять в него врезалась; он придержал её за руку и осмотрел на предмет повреждений, Фаина, как водится, безостановочно залепетала… А Ира — как если бы это и впрямь было весело! — Ира смеялась.