Что, если Геннадий Ильич во второй раз не уедет в Израиль?

— Нет, не получится. Потому что ты не рождён

для этой должности. Потому что ты никогда

не справишься с нашим отделением и с

нашим коллективом. Тебе это не дано.

Что же, Ира, похоже, была абсолютно права. Потому что комиссия вместе с Алениковым во главе была рада вцепиться в него, словно клещи, голодные до человеческой крови, и вот они им насыщались, а он… он не мог быть готовым. Он слушал. Дышать становилось болезненно и тяжело. Нам известно о постоянной нехватке расходных материалов для операций. Несвоевременных поставках. В отделении постоянно происходят ЧП, а мы получаем сигналы. Дышать становилось почти невозможно, как будто из маленького без того кабинета забрали весь воздух. Он слушал, и каждое слово, вторя предсказанию Иры, его добивало. И что он мог сделать? Он был здесь, в непрошеном кресле, чужим. Совершенно чужим и бессильным. В отделении ночуют родственники пациентов. Систематические опоздания. На месте нет сотрудников без уважительной причины. Далеко за примерами ходить не надо: в процедурной вместо оказания помощи больным доктор даёт интервью. Там кино снимают, Геннадий Ильич. — В процедурном? Но я же з-запретил Куликову… — он лишь попытался туда позвонить и исправить хоть что-то, но руки не слушались. Голос не слушался. Он, как студент, подготовившийся, сколько мог, всё забыл на экзамене и оставался беспомощен, нем, просто жалок. В Израиле он столько лет был на руководящем посту, а теперь… Все вокруг были против него — как пираньи, которые только и ждали провала и скалились хищными ртами. Никто не был с ним заодно. Даже Ира. Запретили, Геннадий Ильич? А вас не послушали. Ну какой же вы руководитель после этого? Знаете, я уже сожалею, что когда-то рекомендовал вас на эту должность. Кроме того, серьёзные претензии поступают от молодых сотрудников, санитаров и медсес… Сердце не билось. Он больше не мог глотнуть воздуха или остаться на месте, не мог расстегнуть даже пуговицу… Развернулся, пытаясь откинуться в кресле, прилечь, не смотря на них, и успокоиться, вынести эту тираду, но… Вам что, пло… Воды налей… Врач… позовите… Он переживал новый приступ. Он так хорошо помнил все ощущения: знал, что вот-вот потеряет сознание, если не ляжет, не выдохнет и не зажмурится. Знал, что любой такой приступ способен окончиться… крайне фатально: пускай и здоровое сердце в годами больном организме, к тому же чужое — не лучший прогноз… Он не мог говорить и не видел: в глазах расплывалось. Всё было в тумане не только сегодня — давно. Он в конце концов сдался. Когда его вывезли — сдался. Однако всё кончилось даже неплохо. Он смог удержаться, ему стало легче — не то помог Ханин, не то он остался один, без Аленикова и комиссии: те, слава Богу, рассеялись и отпустили его. Он не видел бы их до конца своих дней, будь на то его воля. Пока он лежал, отмокал и гадал о последствиях, Ира его навестила. Присела на краешек стула — не близко, нет. Больше не близко. — Ты же не думаешь, что я тебя сглазила? Когда говорила, что твоё сердце не выдержит этой… твоей новой должности? — как и когда-то, она волновалась. Глаза даже чуть заблестели, а голос сорвался, как будто она была рядом, спасала его и ухаживала. Он ведь сам идиот… потерял её. Ира ни в чём не была виновата. — Конечно, не думаю. Правда. Пускай она только не думает, что повлияла, сказав ему… Пусть не тревожится. Может, ему будет проще оставить её и уехать. Уехать и жить своей жизнью. Так всем будет лучше. Геннадий едва улыбнулся в ответ на её наставления о соблюдении отдыха; мысли витали не здесь и не с ней. Далеко не с ней. Время летело. Он был на ногах, в кабинете, и даже работал, пускай, как ему говорили, чудовищно выглядел; он это видел и сам. Только сердцем… Оно, неродное, непринятое, кроме прочего было совсем не на месте. Он очень хотел всё оставить. Израиль казался ему очагом тишины и покоя, и он узнавал: его ждали, вернись он обратно. Единственное — это Ира… Он должен был поговорить с ней. Они очутились вдвоём, на скамейке, всего на мгновение — после ещё одной смерти: такой же внезапной, бессмысленной, сколь и привычной. Его пациент, сын его одноклассницы… умер. В палате. Тяжёлая интоксикация. Ира сказала так матери — Маша тогда заорала, упала, вцепилась в него, словно он был причастен, убил или недоглядел. Он держал её, сам же стоял на коленях. Её оттащили. Ещё одно, что опротивело и от чего он хотел бы бесследно сбежать, — это смерть. Каждый раз, наблюдая за ней, они будто и сами, не зная, стояли на грани. — Тяжёлый день… — Ира его поддержала. Они сели вместе. Он только вздохнул: — Не то слово. — Тебе надо было ещё полежать, — Ира как-то почти безучастно глядела вперёд, даже не него, но он чувствовал сдержанное беспокойство. Она не могла прикоснуться к нему или выразить это словами, но он её слышал. Как раньше. — А то опять плохо будет. — А мне здесь, Ир, — честно ответил ей, — всё время плохо. Не с сердцем, не только, я… Не понимаю, зачем я здесь. Кто я здесь. Всё развалилось. «И я напишу заявление, — вот к чему он подводил, — и уеду». Но Ира без слов поняла недосказанное, встрепенулась, и втайне от глаз пациентов, коллег, персонала ладонь опустилась к нему на колено, нашла его руку решительно и торопливо: — Ты можешь уйти, — подсказала она; между строк была тихая просьба. — Уйти с этой должности и продолжать оперировать. Чтобы всё стало как раньше. «Останься, пожалуйста, — вот что прочёл он, поймав её взгляд. Тот блестел, безнадёжный и грустный. — Останься». Он должен был выбрать. Уехать уже навсегда — в то же место, где смог бы опять стать собой, но взамен потерять её и никогда с ней не встретиться, — или… — Куда же я денусь, — он выдавил видимость, призрак улыбки, боясь передумать. Боясь осознать, что решил безрассудно и к худшему.

***

Время летело, и всё возвращалось назад. Ира стала начальницей вновь — ну а как по-другому? — хоть это и было подвешено в воздухе, не окончально. Но в отделении было комфортнее: он перестал ощущать отчуждение, все поддержали и приняли самоотвод, совершённый им, даже Фаина. Алеников был, если мягко сказать, не в восторге, грозился убрать его, выкинуть вон из больницы (и мог), но, по-видимому, они с Ирой пришли к одному знаменателю. Так что он снова работал — обычным хирургом. Как раньше. Решение бросить отца, бросить всё и уехать в Израиль теперь отдалилось и сделалось неисполнимым. Отчасти желанным, и только; однако он больше не думал о собственном сердце. Он очень боялся за Иру. Когда в один день вдруг увидел её с ужасающим, тёмным, огромным фингалом под глазом, с невысказанной, запечатанной внутренней болью… Он бросился к ней и обнял её, не говоря ничего. В кабинете, пронизанном и изрешёченном тёмными полосами общих страхов, он был ей безмолвной поддержкой и всё понимал. Всё, что только что было. Он бросился к ней — она плакала, тоже без слов. Они были друг другу несбывшимися, разделившимися, но родными. — Ну всё, — говорил он ей, гладя её по плечу, убеждая себя не бежать после смены в полицию: Ире тогда будет хуже, достанется только сильнее, — я здесь, всё нормально, Ир. Всё будет… — не «хорошо», это было бы ложью для всех. Не «как раньше». — Всё будет. Всё было — иначе. Алеников так и ходил к ним, как в собственный дом: столь же часто, иной раз нетрезвым. Алеников волком глядел на него, словно всё же раздумывал выжить отсюда. Однажды Алеников с силой схватил Иру сзади, за шею — а он по привычке без стука ворвался к ней, так и увидел. Наверное, переменился в лице: Анатолий Борисович зло зашипел на него, а затем вовсе выдернул из ординаторской на разговор тет-а-тет: — Гена, сколько ты будешь мозолить нам с Ирой глаза? Я оставил тебя только ради неё, ты же знаешь. Она, — он скривился, — тогда умоляла: о должности и о тебе. И, поверишь, я даже не знаю, чего ей хотелось сильнее. — Я только зашёл к ней с отчётом. Представь себе, я здесь работаю. — Плохо, — с сарказмом и ядом. — Ты плохо работаешь, если я вижу вот это озлобленное и больное лицо и отсутствие субординации. Как ты врываешься к ней, как к себе. Осторожнее, Гена, а то я напомню, что было, когда ты тут руководил, и как всё это кончилось. Толик держал его за воротник, ненароком ли или намеренно перекрывая дыхание. Выпустил — и, оглядев, устремился на выход. Дышать стало трудно: в сознании, вызванные его жестом и даже угрозой, плясали недавние воспоминания о той злосчастной проверке. Алеников что, между строк говорил, что опять доведёт его? Выживет? Выкинет? Он, разумеется, был недоволен, что кто-то увидел, как он ненормально обходится с Ирой. И кто стал свидетелем. — Ген? Что случилось? — а следом здесь, на расстоянии взгляда, уже была та, о которой он только что думал. Она поддержала его, словно предположив, что увидела приступ, ещё один. Нет, он был в полном порядке и лишь пошатнулся, но вынырнул к ней и к реальности. — Всё хорошо. — Ты уверен? — она осмотрела его, очертила ладонью лицо, подборок, коснулась и лба. Опустила глаза и поправила сбившийся после Аленикова воротник. — Я вас видела. — Ир, я ведь тоже вас видел, — без слов он спросил её ровно о том же. Когда он вошёл и чужая рука притянула её против воли, сомкнувшись на коже, она оглянулась. Заметила. — Да. Всё нормально, — кивнула ему, не встречаясь с ним взглядом. Он взял её руки в свои, пока мог, пока кто-нибудь из вездесущих коллег не нарушил их уединения. — Если тебе нужна помощь… — Не надо, Ген, — заговорила она торопливо и громче. — Не лезь в это, даже не думай. — Но я не дурак, Ира. Я это вижу. — Ты сделаешь хуже, Кривицкий, — она пресекла всё, что он мог сказать, что он мог предложить. «Хуже мне», — в этом крылось. В неярко-зелёных глазах пронеслось раздражение: намертво заволокло её разворошённую рану. — Держись от него в стороне, ладно? Просто работай. Подчас он раздумывал, мог ли Алеников как-то её шантажировать. Если она «умоляла» его об исполнившихся двух вещах… В таком случае лучше ли было уехать в Израиль, не стать её просьбой, её уязвимостью, слабостью перед насильником? Был ли он в силах хоть чем-то помочь ей, оставшись здесь, в Склифе, под боком, но как за стеной километров и стран? Что он дал бы ей: полуобъятие после удара, пока их никто не поймал? Своё слабое сердце, которое хоть и любило её, но давно опоздало и несколько раз её бросило? Всё было плохо. Вдобавок и папа его не иначе как двинулся в старости и постоянно чудил, в этом доме нельзя было даже уснуть, чтобы не контролировать то, что тот мог ещё вытворить… — Вы же несчастны, — сказала однажды Фаина, найдя его перед уходом домой и печально глядящим куда-то сквозь стену. — Я знаете, как это вижу? Я вас понимаю, Геннадий Ильич. Хорошо понимаю. Вам здесь одиноко, никто вас не любит. Но помните: я всегда рядом. Мы с вами похожи, Геннадий Ильич. — Да, спасибо, — он даже погладил её по плечу, правда тронутый. Ира не видела, как ему после того его приступа было не так, нелегко, неуютно: она и сама теперь переживала ужасные дни, он её не винил. Ей сейчас было хуже. Другие коллеги, конечно же, не были так проницательны, только Фаина ходила за ним, волновалась. — Но всё будет здорово. Я в это верю, Фаина, и вы тоже… не раскисайте. Он лгал ей и знал, что она это знает. Она провожала его причитаниями — он не вслушивался, не хотел ворошить состояние, и без того очень шаткое. Всё, полагал он, когда-то должно было просто сломаться. И в день, когда он стал свидетелем самого страшного, что только видел, чего так боялся, чего бы не мог и представить, — сломалось до края, до краха. — …не надо на меня орать! — это был голос Иры; не следовало даже думать, к кому обращённый. — Ты договоришься у меня, — тихо и спокойно, но не без угрозы ответил Алеников, вновь ошивающийся с нею вместе. Он начал искать их глазами, увидел: Алеников грубо держал её за руку, Ира не вырвалась бы при желании. Плохо. С тревогой он вновь обернулся: приметил и Брагина — тот, для чего-то явившийся в Склиф, точно так же следил за своей уже бывшей начальницей, словно хотел бы позвать её. Он покачал головой, чтобы Брагин не стал это делать: Алеников выглядел взвинченным, это вмешательство только его распалило бы. Стоило только смотреть, оставаясь поблизости. Оба в разгаре не очень спокойной дискуссии скрылись за дверью. — Вы знаете, что происходит? — спросил его Брагин, бесшумно подкравшись. Кривицкий мгновенно услышал, о чём он. Об Ире. Олег был ей если не другом — приятелем, он замечал обострившиеся отношения, даже уволившись, и беспокоился. — Я не могу… Я не должен к ним лезть, — он в ответ покачал головой и пространно сказал не о том, оставляя вопрос риторическим и очевидным. — Уверены? — Брагин нахмурился. Понял. — Я сделаю хуже, — её же словами и с тем же намёком. В груди стало тесно, и он машинально поправил рубашку. Пускай не носил больше галстука, а ощущал себя так же паршиво. Ему, им двоим, оставалось единственное — только ждать. А за дверью (они, не сговариваясь, к ней приблизились) сделалось шумно. — Врачам я это скажу? — он слабо представлял, о чём Ира сейчас говорила, но она повысила голос. — Я Покровской это скажу? Дурак! — Заткнись! — и Алеников тоже сорвался на крик, только самое жуткое: сопроводил его звонким хлопком. Через дверь стало ясно — пощёчиной. Грохот, раздавшийся следом за ней, был похож на удары сметённых откуда-то сверху вещей, а спустя полсекунды — и вовсе удар её тела. Они ворвались одновременно, наперебой. Он не мог больше ждать — он уже опоздал, ещё раньше и неизгладимо, позволив Аленикову быть с ней рядом. Он именно так сделал хуже: бездействием, мнимой надеждой и трусостью, тем, что молчал, что почти за неё не боролся. Он сам виноват был в открывшейся взглядам картине: она распласталась по полу, лежала не двигаясь и без сознания. Может, она и дышала, но он уже не понимал, что реально. В ушах стоял звон, а в глазах, вырастая и множась, душа его и донимая, чернел силуэт её смерти. Мгновенной и неотвратимой. Да вот. Потеряла сознание, упала и ударилась головой… Сердце — снова — не билось. Он снова не мог глотнуть воздуха, даже остаться на месте, не мог устоять на ногах. Он осел, попытался прилечь, не смотря на неё и не думая… Он виноват в этом, он её слушал и не защитил её… Было темно, очень больно. Глаза закрывались, и голоса, чтобы позвать хоть и Брагина, не было. Ирина Алексеевна… Просыпаемся. Вот так. Поднимайтесь. Он переживал новый приступ. Он помнил его наизусть, но теперь это было гораздо сильнее, чем в день той проверки. Сегодня он как наяву видел смерть не спасённой любимой им женщины. Всё исчезало в тумане. Он больше не чувствовал — и не дышал. Ира, всё в порядке? Мне надо проверить там аппарат… Я сейчас… Ох. Вы… Помогите Кривицкому, кто-нибудь, он у вас, похоже, тут умер. Внутри было пусто. Кругом было мертвенно и раздирающе пусто. Гена! Гена, что с тобой? Ты меня слышишь? Олег, помогите… Давайте его… осторожно, вот так… Ген, пожалуйста… Он же там дышит? Носилки… Давай, просыпайся… Да, на операцию… Ханина срочно, тут сердце… Коллеги, какие здесь шансы? Да, экстренно. Павлова… что перенёс трансплантацию. Времени мало… Четвёртая. Держишь? Давай аккуратнее. Ч-чёрт. У нас план или… Тут и давление скачет ещё. Не спеши. Он совсем нестабилен. От стола! Асистолия. Адреналин, два куба. Ну, быстрее. Дефибриллятор! Давай сто. Сто пятьдесят. Ну давай…