А точно ли мы — враги?

Гермиона не могла понять, почему её не оставляет ощущение, что с этим письмом связано нечто большее. Она не питала к Малфою жалости, да и не собиралась вдруг прощать его за все те годы унижений и конфликтов. Но что-то в их разговоре посреди Большого зала зацепило её, будто открыло какую-то новую грань его характера. И её собственного тоже. Несколько дней спустя, когда казалось, что они вновь ведут свои параллельные жизни, ведьма наткнулась на него совершенно случайно — в одной из забытых частей замка, где редко кто бывал. Она услышала шаги, остановилась и спокойно выглянула из-за угла, ожидая увидеть кого-то из своих друзей или преподавателей. Но вместо этого, к своему удивлению, увидела «таинственного писаку», сидящего у окна. Он выглядел поникшим и даже потерянным: плечи были опущены, а взгляд устремлен куда-то в пустоту. Наблюдая за ним, она на секунду почувствовала что-то вроде искажённого сожаления, но почти сразу же взяла себя в руки и решила не показывать излишнюю мягкость. — Что, Малфой, решил выбрать себе место, чтобы пожалеть себя? — произнесла она с притворной насмешкой, чтобы скрыть собственное любопытство. Он вздрогнул, но, увидев её, выдохнул с явным облегчением, хоть и закатил глаза. — Знаешь, Грейнджер, — начал он, стараясь говорить как можно небрежнее, — я, конечно, ценю твоё любопытство, но никогда не просил тебя становиться моей «спасительницей». Хотя вижу, что это прямо-таки радостное занятие для тебя. — Ну, на самом деле, — с издёвкой ответила она, — это скорее радостное занятие для всех, когда у кого-то типа тебя случаются проблемы. Твоя драма — прям источник вдохновения. Он рассмеялся, но это был странный, глухой смех. Оказалось, что её слова задели его куда глубже, чем она предполагала. Сдавалось, он готов был ударить её сарказмом, как всегда, но что-то в нём словно надломилось, и вместо привычного хладнокровия в глазах парня мелькнула едва заметная боль. — Ты можешь считать меня ничтожным, Грейнджер, — речь звучала как-то тихо и неуверенно, зеницы были направлены в пол, — и, вероятно, тебе это кажется справедливым. Но я не всегда был таким, знаешь? То, что ты видела в Хогвартсе — лишь мизерная часть. На мгновение ей показалось, что она снова видит в нём того Драко, каким он был в свои худшие моменты, ограждая себя от мира всей своей надменностью. Но теперь за этой бронёй было что-то ещё, что он едва осмеливался показать. — Так и знала, — сказала она с лёгкой, но безжалостной улыбкой. — Значит, наконец-то ты решил пролить свет на свою «трагическую» историю. Честно говоря, в это тяжело поверить. Он пожал плечами, пытаясь сохранить холодный тон. — Я и не прошу тебя верить. И уж точно не прошу прощения. Просто… Ты это видела, не так ли? Что я был не просто бессмысленным существом, кричащим об исключительности. — Признаю, — сказала она, глядя в сторону, — временами это было больше, чем просто бессмысленная злость. Будто ты пытался, но не мог найти правильный путь. Он на секунду замер, а затем, видимо, всё же решился продолжить, словно прощение уже не имело для него значения. — Война обломала меня, — вполголоса проговорил он, будто боялся признать это. — А теперь, как я вижу, ты здесь, чтобы… собрать эти куски? Как всегда, «добрая» и «всепрощающая» Грейнджер. Она усмехнулась, ощущая нарастающее противоречие между прежним презрением к нему и неожиданным чувством, которое ей самой не хотелось признавать. Может, она действительно видела в нём нечто — тот огонь, который был скрыт за его снежным ликом. — Может, ты и был надменным ничтожеством, Малфой, но, как видишь, даже ничтожества могут меняться, — с долей иронии произнесла она. Они молчали некоторое время, пока каждый из них пытался осмыслить свои слова. Гермиона вдруг поняла, что эта неловкая тишина не была ей неприятной. Как будто между ними появилась новая связь. Невидимая нить, связывающая их воспоминаниями о прошлом и теми странными моментами понимания, которые возникали теперь. — Это письмо… — наконец нарушает тишину она, — Для чего ты его написал на самом деле? Правда, это было просто для облегчения совести? Блондин ненадолго задумывается, взвешивая свои мысли. — Наверное, так оно и было, — отвечает он медленно. — Мне не нужно было твоё прощение. Но я хотел знать, могу ли я хотя бы что-то сказать тебе. Долгое время я даже не думал, что у меня будет этот шанс. И тем более, что ты будешь так на это реагировать. — Ты не оставил мне выбора, — она хмыкает, и затем, уже с усмешкой, добавляет: — Если уж хочешь привлечь внимание, то нужно выбирать методы посовременнее. Например, не высылать депрессивные письма из прошлого. Его лицо принимает ироничное выражение, и он кивает: — Запомню на будущее. В следующий раз отправлю тебе угрожающую телеграмму. Они рассмеялись вместе, что было до безумия непривычно. Они оба на мгновение замерли, будто боясь разрушить этот хрупкий момент. Их хихиканье стихает, и снова воцаряется тишина, но не напряжённая, а мягкая и тёплая. Волшебница чувствует, как их отношения, некогда такие натянутые и абсурдные, вдруг приобретают иную глубину. — Знаешь, Грейнджер, — произносит он вдруг, — мне самому это странно. Всё это. Мы. Никогда бы не подумал, что мы будем просто стоять здесь и не пытаться растерзать друг друга на месте. — Возможно, это потому, что мы оба повзрослели. Или же ты просто уже не можешь меня так легко задеть. — Она бросает на него быстрый взгляд, и их глаза встречаются. В отблеске его очей мелькает что-то непонятное, почти тёплое, чего она совсем не ожидала. Она чувствует, как её сердце предательски замирает. Может, это просто инерция после всех их перепалок, или, может быть, что-то ещё. Что-то гораздо более опасное и странное. Её внезапно охватывает желание узнать его ещё глубже, узнать больше о прошлом. Хочется знать его не просто, как бывшего врага. — Я не думал, что в твоих учебниках найдётся что-то обо мне, Грейнджер, — говорит он, теперь уже почти с усмешкой. — Удивительно, что ты всё ещё пытаешься меня «понять». Уголки губ приподнимаются: — Должна признаться, ты — один из самых сложных «предметов», которые мне попадались. Он отклоняется, взглянув на неё с едва заметным вызовом. — Может, тебе это даже нравится? — спрашивает он, а взор — уверенный и чуть насмешливый — заставляет душу трепетать, даже несмотря на слабое волнение внутри. Она не отвечает, но улыбается, и эта улыбка, кажется, становится для них обоих ответом. Они молча стоят у окна, разделяя это странное понимание — осознание, что их отношения теперь уже никогда не будут такими, как прежде. Когда молодые люди, наконец, расходятся, то оба чувствуют, что это не прощание, а лишь начало чего-то нового, хоть и неопределённого. Между ними всё ещё остаётся намёк на прежнюю неприязнь, но теперь это чувство смешивается с обещанием на что-то большее. Возможно.