Выкуси, Малфой!

Гермиона не могла объяснить, почему нашла эту записку настолько интригующей. Может, ей просто было приятно видеть «слизеринского принца», который всегда был олицетворением надменности и презрения, совершенно сбитым с толку. Она слишком хорошо помнила годы вражды, взаимных колкостей и кучу обид, чтобы сразу поверить в его перемены. Но, возможно, именно эта двойственность в нём — тонкое сочетание былого высокомерия и новых, болезненных уязвимостей — заставляла её возвращаться к этому посланию снова и снова. На следующий день она нашла «виновника торжества» в Большом зале и, не теряя времени, решительно направилась к нему. Под её проницательным взглядом парень лишь приподнял бровь, стараясь сохранить обманчиво-спокойное выражение лица. Но в его взгляде уже мелькнуло что-то — раздражение, тревога? — и девушка заметила это. — Малфой, — она буквально бросила это слово в его сторону, как вызов, не заботясь о том, кто ещё может это услышать. Его взгляд остановился на ней с легким раздражением. Грейнджер прижала пергамент к груди. Затем аккуратно, но с ярким блеском в зеницах, вложила его в руку блондина. — Что это такое? — спросил он, посмотрев на неё с лёгким подозрением. — Ах, прости… Конечно, ты не помнишь, — с мнимым сочувствием отозвалась она. — Это то, что ты когда-то написал, Малфой. В отличие от твоих «мелких» оскорблений эта писанина выглядит даже сентиментальной. Могу скинуть экземплярчик всем, кто захочет почитать. Его лицо стало почти белее мела. Он пробежал глазами по листку и, замирая, остановился, прочитав ту самую строчку про грязнокровок. — И, знаешь… — продолжила барышня. — Твои «извинения» так вдохновляют, что у меня буквально появилась мечта — увидеть твоё настоящее нутро. Заметив гримасу прицепившейся к нему ведьмы, он сжался, словно схлопывающаяся кобра, готовая к нападению. А затем фыркнул — хотел показать, что ему всё равно. — Вот ты и нашла себе новое хобби, Грейнджер? Давить и унижать других? Превращаешься в настоящую слизеринку. Поздравляю. Она усмехнулась, но внутри неё зародилось странное чувство смешанного злорадства и… смущения? Она всегда ненавидела его за бездушие и вечные насмешки, за эту показную непробиваемость. Драко Малфой сидел напротив неё с надменным, привычно спокойным видом, но их разговор уже не был тем, чем представлялся. В какой-то момент колкости между ними начали приобретать иной оттенок — не только враждебный, но и странно живой, почти что трепетный. Словно за каждым словом скрывалось что-то большее, чем простая насмешка. — Так вот, ты намерен и дальше разбрасываться извинениями, или это было разовое выступление? — язвительно спросила Гермиона, глядя ему в глаза в попытках прочитать хоть что-то за этой холодной маской. — Почему бы и нет? — ответил он с лёгкой усмешкой, стараясь не демонстрировать волнение. — На тебя, кажется, этот клочок произвёл интересный эффект. И вообще, Грейнджер, ты слишком серьёзно ко всему относишься. Клянусь, тебе стоило бы иногда расслабляться. — О, а мне казалось, что на уроки нравственности меня мог бы приглашать кто угодно, но уж точно не ты, Малфой, — парировала она, приподняв подбородок. Её дерзость явно задевала юношу, но он скрывал это за привычной непроницаемостью, которая сдавалась ей странно знакомой — ведь она сама часто держала её, когда пыталась спрятать свои чувства. В этот момент волшебница вдруг уловила, что, возможно, он сам едва понимает, что чувствует. — И потом, не мне тебя учить, конечно, — проговорил он с ледяным спокойствием, — но все твои реплики явно начинаются и заканчиваются намёками на то, какой я был ужасный. Может, пора уже забыть? Она замерла на мгновение. Эти слова как-то странно задели её, и в ту же секунду в его глазах проступило что-то едва уловимое, мимолётное — слабое мерцание боли, проскользнувшее, прежде чем он успел снова надеть свою маску. Может, это был лишь проблеск света, и ей показалось, но этот вид — с почти что сожалением? — заставил её остолбенеть. Он вдруг отвёл взгляд, как будто чувствуя, что его поймали за руку. Это была необычная смена для того отстранённого и уравновешенного человека, каким всегда думался ей Драко. Она ожидала увидеть перед собой того же слизеринца, надменного и язвительного, но сейчас он казался совсем другим. Не раз обжёгшись на доверии, Гермиона привыкла мыслить о людях по их поступкам, а не по словам. Но что-то в ней, несмотря на предубеждения, начинало склоняться к думе, что перед ней вовсе не тот Малфой, которого она знала раньше. — Тебе ведь не так просто извиняться, верно? — спросила она, не зная, откуда в ней взялось это внезапное сочувствие. Он сжал челюсти, как будто пытаясь заставить себя не ответить. Но потом вздохнул, смирившись: — Никогда не думал, что вообще придётся. Как бы он ни старался это скрыть, но его голос звучал глухо, как у человека, прошедшего через тяжёлые испытания. И вдруг её пронзило осознание: возможно, он и вправду встал на путь истинный, а его дерзкие слова и дурацкие насмешки были скорее защитой, чем истинным презрением. Она всегда считала его бесчувственным идиотом, но сейчас, стоя перед ним, ведьма впервые видела не просто горделивого павлина с золотой ложкой во рту, а личность с эмоциями и переживаниями — такую же потерянную, как и она сама. — Знаешь, — сказала она, смягчившись, — в письме есть одно, что, как ни странно, мне понравилось. Ты хотя бы попытался. Это... что-то. Он на мгновение взглянул на неё, словно проверяя, действительно ли она искренна. Затем чуть наклонил голову и с издёвкой проговорил: — Не волнуйся, Грейнджер. С меня этого «чего-то» хватит. Не стоит рассчитывать на второе выступление. Ведьма хмыкнула, но почувствовала что-то вроде… облегчения? Как будто их язвительные перепалки стали для неё некой важной и привычной рутиной. Она и не заметила, как в их словах появилась другая интонация, отличная от той, что была раньше. Почти как игра, но совсем иная. Когда он развернулся, чтобы уйти, Гермиона заметила ускользающее выражение на его лице — нечто между изумлением и печалью. Она была в смятении, но в тот момент поняла, что её собственный взгляд на него начал меняться.