Часть 1

Спальня была моим единственным убежищем. Здесь, среди терракотовых стен и фресок, которые мама выбирала с такой любовью, споря с отцом за каждый символ, я могла дышать. Её больше не было, но её призрачное присутствие витало в каждом льняном покрывале молочного цвета, в каждой резной детали огромной кровати из черного дерева. Анхи, лотосы — священные символы жизни, которые она вдохнула в эту комнату. Ирония в том, что именно здесь я пыталась собрать осколки себя после того, как эта самая жизнь её покинула. После трёх суток адской агонии, подарившей моему отцу-альфе желанного наследника. Исида. Маленькую копию его самого. В отличие от меня и Исмана. Мы — точные отражения Хаторут. Её живые, дышащие укоры. Лучи восходящего солнца, словно лезвия, резали полумрак. Очередное утро. Очередная порция боли. Я прижала к груди теплый комочек, спящего Исида, чувствуя, как его ровное дыхание смешивается с бешеным стуком моего сердца. Два месяца. Срок отсрочки истёк.Тихий стук в дверь прозвучал как выстрел. — Войдите, открыто, — мой голос прозвучал хрипло. В комнату вкатилась Захра, тучная бета с резким, землистым запахом, приправленным нероли. Меня от него тошнило. — Госпожа, господин Сет требует вашего присутствия внизу. Для представления. И просит не задерживаться. Об Исиде не тревожьтесь.«Требует». «Просит». В его лексиконе эти слова были синонимами. Я молча кивнула, разгладила складки на чёрном траурном платье — материнском, слишком свободном на моём истощенном теле — и вышла. Длинные волосы, пахнущие сандалом и тоской, были моим единственным щитом. Гостиная. Атмосфера: ледяная, насыщенная подавленной яростью и сладковатым, чужим ароматом. В гостиной меня уже поджидал Исман. Он прислонился к стене, высокий, опасный и до боли знакомый. Его запах — бергамот, лаванда и что-то пряное, бобов тонка — всегда действовал на меня как наркотик, как напоминание о той единственной связи, что у меня осталась. Он с ухмылкой оттолкнулся и подошел, его движение было грациозным и хищным. Без разрешения он взял мою руку и прижал ладонь к своей груди, где под тонкой тканью билось сердце. Горячее, быстрое. — Ты опять не спала, — заявил он. Его голос был низким, обволакивающим, но в нём звенела сталь. Это не было вопросом. Я попыталась выдернуть руку, но его хватка лишь усилилась. — Исман, не начинай, — прошептала я, отводя взгляд. — Ты всё знаешь. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего виска, а дыхание обожгло кожу. — Начинать? Я, милая сестра, уже начал. Смотрю, как ты медленно убиваешь себя. Это стало твоим новым развлечением? Загнать себя в могилу вслед за ней? — Его слова были отравленными иглами. — О себе не думаешь подумай о нас. Или тебя уже ничто не волнует, кроме твоих страданий? Это было жестоко. Несправедливо. Боль, острая и живая, рванулась из груди. Я резко дернулась, наконец высвободив руку, и отступила к тахте у окна, спиной к нему. Слёзы жгли глаза, но я не дам им упасть. Не перед ним. — Выйди, — выдавила я сквозь сжатые зубы. Он замер на мгновение, и я чувствовала его взгляд — тяжёлый, яростный, полный боли, которую он вымещал на мне. Потом резкий звук его шагов, хлопок двери, и я осталась одна, дрожа от обиды и невысказанной правды. Он был прав. И от этого было ещё больнее. Он вошёл, не стуча. Сет Меренсет. Мой отец. Его запах — апельсин, мёд, бурбон — всегда казался мне обманчиво тёплым, пока не ощутишь его ледяную суть. Он наполнил комнату, вытеснив даже шлейф Исмана. Я встала, по стойке смирно, быстро смахнув предательскую влагу с щёк. — Нефтида, где твой старший брат?!— Его голос грохнул, как удар грома. Запах стал гуще, тяжелее, с явными нотами гнева. Я уставилась в паркет, в узоры, которые мама когда-то выбирала. — Он на конюшнях, отец. После того, как ты устроил его на службу к фараону, его редко застаёшь дома. Он приносит извинения тебе и твоей... спутнице. — Я чуть не сказала «наложнице». Чуть. За его мощной спиной замерла девушка. Нет, женщина. Азиза. Её запах ударил в нос — ирис и горьковатая мирра. Сладкий, удушливый, как бальзам на гниющей ране. Я подняла глаза. Лёгкое льняное платье, золотые браслеты, цветы в тёмных косах. И… живот. Небольшой, но уже явный, круглый холмик под тонкой тканью. У меня свело желудок. Отец с довольным, жестоким блеском в глазах грубо подтолкнул её вперёд. — Хоть какая-то польза от наследника есть, — бросил он, и его взгляд, как меч, прошёлся по мне с ног до головы. — Не то, что от тебя. Одно смазливое лицо, материнская копия. Знакомься. Это Азиза. Отныне она хозяйка здесь. В его словах был окончательный приговор. Маме, её памяти, мне. Азиза смотрела на меня робко, но в её глазах читалось тщеславие. Она уже измеряла пространство, которое теперь принадлежало ей. Мне хотелось закричать. Выплеснуть всю ярость, всю боль. Но я лишь сжала руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Я сделала шаг навстречу, мой голос прозвучал ледяным и абсолютно пустым, как заброшенный колодец. — Добро пожаловать в дом Меренсет, госпожа Азиза. Да пребудут в этих стенах мир и благоденствие. И да подарит вам боги достойного наследника в положенный срок. — Каждое слово было отточенным клинком, направленным в неё, в него, в этот проклятый дом. Я видела, как ухмылка на лице отца стала ещё шире. Он получил то, что хотел — покорность. Унижение. Я поклонилась, чуть более низко, чем требовалось, и вышла. Шаг за шагом, сохраняя ледяное спокойствие, пока не скрылась за поворотом коридора. Тогда я сломалась. Прислонилась к холодной стене, хватая ртом воздух, который не шёл в лёгкие. По щекам, подбородку, капая на чёрный лён, текли тихие, бесшумные слёзы. Не от грусти. От бешенства. От беспомощности. От осознания, что её, моей мамы, моей Хаторут, здесь больше нет. И её место уже занято. Пахнущей ирисом и миррой. Вынашивающей нового наследника для альфы, который, возможно, тоже убьёт свою мать, появившись на свет. Из темноты коридора отделилась высокая фигура. Исман. Он не ушёл. Он ждал. Его лицо было напряжённым маской, но в глазах бушевала буря. Он подошёл, не говоря ни слова, и грубо, почти болезненно, притянул меня к себе. Его рука вцепилась мне в затылок, прижимая лицо к его плечу. Его запах — бергамот, лаванда, ярость — обволок меня. — Плачь, — прошептал он хрипло прямо в ухо, и его губы коснулись моей кожи. — Выплачь всё, чёрт возьми. Но завтра ты перестанешь это делать. Потому что я не позволю им стереть тебя. Ни ему, ни этой омеге. Поняла?Его слова были грубыми, неуклюжими, полными той самой боли, которую мы делили на двоих. И в этой жестокости была единственная искра тепла в моём промерзшем до костей мире. Я вцепилась в складки его одежды, позволив рыданиям разорвать тишину. Пока он держал меня, его дыхание было неровным, а сердце билось в унисон с моим — яростным, сбитым, раненым стуком двух потерянных душ в аду, построенном нашим отцом.