Часть 2

Гостиная, этот образец показного благополучия, сегодня казалась мне особенно чужой. Мягкий свет заката лизал позолоту на стенах, где застыли в вечном танце боги, равнодушные к нашей мелкой человеческой драме. Воздух был густым — от запаха дорогого ладана, от тяжёлого, беременного сладостью аромата Азизы, от ядовитого раздражения, исходившего от отца. Она сидела за массивным столом, развалясь на стуле с резной спинкой, будто уже восседала на троне. Её рука лежала на едва заметном ещё животе, словно демонстрируя самый ценный в этом доме актив. Отец следил за ней взглядом, в котором не было ни капли той холодной ярости, что он обращал на меня. Было что-то другое. Собственническое. Удовлетворённое. — Эвтида, — её голос, сладкий и нарочито-невинный, разрезал тишину. — Я слышала, ты увлекаешься игрой на систре. Сыграешь нам? Может, хоть музыка успокоит ребёнка. — Она погладила живот, бросив на отца томный взгляд. Я увидела, как его взгляд скользнул ко мне — быстрый, приказывающий. Подчинись. Мама, услышь её, никогда бы не позволила себе таких дешёвых манипуляций. Он сломал её, вытравил всё живое, оставив лишь тихую, покорную тень. А эта… эта расцветала на её могиле. — Конечно, только схожу за инструментом — мой голос прозвучал ровно, пусто.  Выйдя в коридор, я прислонилась к прохладной стене, закрыв глаза. Гнев, горький и острый, подкатывал к горлу. Наложница. Беременная наложница заставляет дочь покойной хозяйки развлекать её. Я сжала кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по спине. Нет. Не сейчас. Не дам им этого удовольствия. Систр в моих руках был прохладным и живым. Последний подарок мамы. Тайный, вопреки запрету отца. «Пусть твоя душа говорит, когда слова бессильны», прошептала она тогда, обнимая меня. Её запах, увядшие лотосы и теплый воск, всё ещё жил в дереве. Вернувшись, я застала картину, от которой сердце ёмко и болезненно качнулось в груди. Они перебрались на тахту. Отец полулежал, а Азиза устроилась рядом, её спина прижалась к его груди. Его большая, со шрамами ладонь лежала на её животе, пальцы слегка водили по тонкой ткани. У меня перехватило дыхание. Так он никогда не прикасался к маме. Нежно. Публично. Я опустилась на подушки прямо на полу, в тени, подальше от них. Прикрыла глаза. Пальцы сами нашли струны. Первый звук сорвался с инструмента, чистый, как слеза, и острый, как лезвие. Я вложила в него всё: тоску по маме, ярость к отцу, презрение к этой женщине, страх за Исида, бессилие. Музыка захлестнула комнату, сметая фальшивый уют. Это не была убаюкивающая мелодия для капризной омеги. Это был плач, вызов, молитва. Тело само двинулось в такт, косы скользнули по плечам, шея обнажилась в арке. Я играла для неё. Для Хаторут. И для себя той, что ещё могла чувствовать. Я ушла в этот звук с головой, в эпоху, где не было Сета Меренсета, где были только боги, пустыня и звёзды. Поэтому я не услышала, как открылась дверь. Не почувствовала сразу, как воздух в комнате сменился, наполнившись новой, подавляющей все остальные, энергией. Я открыла глаза, и последняя нота замерла в воздухе. И я увидела его. Он стоял, прислонившись к колонне, в двух шагах от меня. Будто материализовался из теней и позолоты. Амен Мемфисский. Верховный эпистат. Мой жених. Два метра обожествлённой плоти и власти. Ослепительно белая кожа, которая в лучах заката казалась высеченной из лунного мрамора. Белоснежные волосы, коротко стриженные, открывавшие идеальные, высокие скулы. И глаза… Глубокие, бездонные голубые озёра, в которых тонули флотилии. Они смотрели на меня без стеснения, изучающе, вынимая душу. Его одежда тончайший лён, золотые шнуры, бирюза кричала о статусе, но была лишь оправой для него самого. Грация дикого зверя, закованная в условности двора. — Господин Сет. Мой помощник сообщил, что вы хотели меня видеть — его голос был низким, бархатным, но с металлической нотой. Он скользнул по моей коже, как прикосновение. Он перевёл взгляд с меня на отца, и на его губах играла та самая ухмылка уверенная, чуть презрительная. Я впервые в жизни увидела на лице отца не гнев, а настоящий, животный страх. Он замер, его рука медленно убралась с живота Азизы. — Господин Амен, я ждал вас позже… Господин Тизиан сообщил, что вы на охоте, — отец встал и сделал низкий, почтительный поклон. Унижение заставило мою кровь закипеть от странного, запретного удовольствия. Смотри, отец. Смотри, как ты кланяешься тому, кто моложе. — Да, это так. Я был на охоте и поймал военного преступника. Завтра в полдень состоится казнь. — Амен произнёс это так буднично, словно речь шла о деловой встрече. Он отодвинул стул и сел за стол, его движения были поразительно экономичными и полными силы. Его взгляд снова вернулся ко мне. Пристальный, неотрывный. Воздух внезапно стал густым и сладким от его запаха. Не духи. Его натуральный аромат, альфийский, доминантный. Гранат, раздавленный в кулаке, сладкий и терпкий. Мирт — горьковатая священность. И под этим — тёплые, глубокие, древесные ноты: сандал, кедр. От этого коктейля в висках застучало, щёки вспыхнули адским жаром, а низ живота сжала тупая, влажная волна желания. Такого сильного, что стало стыдно и страшно. Святой Исида… — Господин Амен, я бы хотел узнать насчёт вашей помолвки с моей дочерью. Ей на следующей неделе исполняется восемнадцать — отец заговорил, пытаясь вернуть контроль.  Его взгляд, полный ненависти и предупреждения, приказал мне исчезнуть. Я поднялась, ноги были ватными, и направилась к двери, ведущей в буфетную. Мне нужна была передышка. Хотя бы глоток воздуха без него. Но его голос остановил меня, прозвучав прямо в спину. — Если вы переживаете, что я решу отменить решение своего любимого дяди… можете не беспокоиться. Значит, через неделю я заберу омегу вашего дома к себе. И она войдёт в него как омега царского дома. Надеюсь, вы собрали приданое для вашей дочери? — Пауза. Я почувствовала его взгляд, будто он физически ощупывал мой силуэт сквозь тонкую ткань платья.  Когда я вернулась, в комнате стояла гулкая тишина. Амен сидел, откинувшись на спинку стула, его белые ресницы прикрывали глаза. Отец был бледен. Азиза смотрела на Амена с подобострастным страхом. Я подошла к столу, стараясь не смотреть на него. Наклонилась, чтобы налить вино в его кубок. В этот момент лента, перехватывавшая мои косы, развязалась. Длинная полоса шёлковой ткани, цвета тёмного вина, соскользнула с волос. Она прошелестела по моей щеке, по плечу и упала. Не на пол. Она мягко приземлилась ему прямо на колени. Время остановилось. Я замерла в нелепой позе, с кувшином в руке, чувствуя, как жар охватывает всё тело с головы до пят. Это было хуже любого унижения от отца. Это было… интимно. Слишком. Мои глаза, широко открытые от ужаса, встретились с его. В его бездонных голубых озёрах что-то вспыхнуло. Не гнев. Интерес. Жестокое, хищное любопытство. Его губы тронула едва уловимая усмешка. Он не стал поднимать ленту. Нет. Он медленно, с нарочитой небрежностью, провёл по шёлку пальцами, ощущая ткань, словно это была моя кожа. Я выпрямилась, отступив на шаг, чувствуя себя полностью обнажённой. Вино в кувшине слегка колыхнулось. Его запах гранат, мирт, власть обволакивал меня, смешиваясь с моим собственным страхом и тем самым предательским, постыдным возбуждением, которое пульсировало в самой глубине. Судьба была предрешена. Не через неделю. Прямо сейчас. И этот белоснежный демон на моём тёмном троне лишь дал мне понять, что игра началась. И правила в ней буду диктовать только он.