Пролог. Златая пассакалия

Говорят, что мольбы атеистов самые отчаянные. Тот, кто кричит громче всех о безверии, непременно верит — хочет верить: иным все равно, иные легки и на мысль, и на чувство при упоминании божественного иль внеземного. Страждать до спасения, скрывать пустую надежду, грозящую в мгновение развеется, но жадно хранить ее на загустевшем, затемненном дне души, — мерзкое, жалкое чувство, недостойное свободного человека. И оно было мне хорошо знакомо. С юношеских лет в уши приторной до зубовного скрежета патокой вливались елейно-жалобные и опоенные надеждой голоса. Они твердили, не затыкаясь: об уроках, ниспосланных, чтобы закалить дух, о тяжелой ноше в наказание за грехи прошлого, о принятии и какой-то там божественной любви к людям и миру. Я не признавала ни единого слова их, но, отчего-то, корила себя за упрямство и нежелание, немоготу взять да принять все смирительные увещевания. Я отвергала, но слушала. Я боролась, но не знала победы. Я искала, но всегда топталась в чертовом колесе тревог. Жалкая. Глупая. Ведомая. Картина маслом, в цвете и потекшая: маленькая девочка, лицо перекошено гневом, в глазах — распаленный пожар, на дрожащих устах — горечь, смешанная с бахвальством, и она истово клянется — никогда не просить, никогда не звать богов, ни одного не кликать в самый страшный час, и никогда не полагаться на спасение, ниспосланное из ниоткуда. Обещание, которое можно забыть. Не вспомнить в беду или же вовсе — не придать лишней весомости. И оно пролетит мимо стрелой, и оно прогорит до серого пепла иль останется незыблемым твердым камнем. Обещание чужое — не мое. Свое я, казалось, тоже потеряла в суматохе дней, в рутине окоченелых до мертвецкости будней. Ошибалась. Как же поразило меня удивлением, когда оно, как самый нежданный, самый пугающий и по злому насмехающийся гость, прибыло к порогу моего осознания и вопросило: — Сейчас ты застонешь от боли? Будешь упрямиться и сквозь зубы пережимать мольбу, или же, не вытерпев и минуты дольше, закричишь «Оставьте меня!», «Отпустите!», «Я не могу! Не могу так больше!»? И оно стояло тихо, и нетерпеливо с голодным, пронизывающем вниманием глядело на меня. Ждало осечки. Ждало подтверждения. Масляным золотистым свечением по темному, туманному дну металась моя фигура: спешной, рвано-изломанной походкой, будто убегая от кого или спеша навстречу долгожданному выходу, я расплавленным в дымке подолом платья касалась малахитовой, замшелой илом земли, истаптывая ее от края до края озера. Когда я подступалась к песчаному берегу, твердь воды колола чело мое, пригибало его ниже и ниже, покуда не упрется оно в землю, а руки не начнут подтягивать, закапываясь в плотной глине, скользящее следом эфемерное тело. И каждый раз стоило, вытянув кверху голову, протянуть сквозь полог голубо-зеленой воды руку, как ту обжигало ледяным огнем. Одергивала спешно, прижимала к груди, чтобы увидеть — не ожог краснеющий, не покоробленную загорелую кожу, а чистую и гладкую, словно литое, только что созданное изделие, руку. Щипала себя, кусала за запястья, вырывала клочки тонкой кожи вокруг выбеленных ногтей, — никаких следов. Боль анестезирующим спазмом не разливалась по шарнирным пальцам, не отдавалась шипением и щиплющим зудом кровавых ран. Оставалась лишь глухая, отчужденная неприкосновенность. Это повергало в шок и вбрасывало в крутой водоворот лютого гнева. Как теперь жить? Как справляться с бушующими чувствами? Как успокоить себя: обнять за плечи, окатить теплом, провести мягким движением от локтя и к запястью? Как ощутить столь желанную боль, всегда приводящую в чувство? Как отныне, рассвирепев, импульсивным ударом врезать кулаком о стену — о пещерный свод? Где приевшиеся, берущие в тугой обхват ограничения, и как бытовать вне их, полагаясь на одно лишь растекающееся маревом тело? Это — не тело. Не опустевшая оболочка. Не мешок с костями и кровью. То рассеянный образ. Рассыпавшийся осколками мираж, который не коснуться и не удержать в ладонях — пройдет между и мимо как парообразный солнечный свет. Коробило. Душило лихорадочным испугом. К чему плоть такая, от которой одно название? Зачем мне зрить ее, если разницы между ней и разумом более нет? Куда слагать чувства, куда хоронить вопящий страх и загоняющую в оковы обиду? Оно теперь легкое, как пуховое перо. Неощутимое, как дыхание мертвеца. И до жути, до неконтролируемой дрожи — чего-то внутреннего, скрытого за сгустком сияния, — отвратительное. Озеро. Оно стало подобно очерченному, наполненному текущей жидкостью, озеру. Податливое, вечно плывущее, непрестанно вбирающее и пропускающее через себя. И суть моя слилась с водной стихией, и руки — стали продолжением вод, и ноги — размылись в мягкотелой земле. Внутренний коллапс, взрыв огненной смеси отчаяния и ярости будто бы расплескивался золотом и обращался молчаливой водою. Она кормилась мною: кораллы и камыши лоснились горем и болью, вода сцеживала живительный сок и мерцанием, более чистым, более ярким, опаляло сумрачное дно и светлое, но изгибистое, измазанное в искажениях небо. Паразит. Душегуб. Грязный червь, заползший ко мне в вены, что отгрызает, не скупясь на жадность, зерна крови. Резко развернувшись, я вздрогнула. Оцепенела, сжала кулаки, скрежеща зубами от гложущей нехватки боли, и с размаху взлетела, намереваясь пробурить дыру в прозрачном потолке. Выставив руки вперед, защищая по старой привычке голову, вцепилась ими в ветвящийся всполохами барьер. Жгло. Жгло. Жгло! Жгло руки, сдирало кожу, перемалывало кости — все в уме, в воображаемом театре абсурда. Но боль текла по истосковавшемуся существу. Боль била резво, жестко и выбивала весь дух. Это обрадовало бы меня, будь я на свободе, будь вольна покинуть этот злокозненный пруд. В текущей напасти меня лишь перетряхивало от мимолетного удовлетворения, возможности сбросить грязь тревог, но, стоило им закружиться в новом вихре да обуять с головы до ног, как болезненная обреченность обрушивалась на плечи. Из раза в раз ощущать тягучее желание действовать, кричать, бежать или плясать, перебирать камыши чуть взмыленной сморщенной кожей подушечек пальцев или топтать босыми ступнями влажную землю, — знать, что ничего из этого не можешь осуществить, воплотить в жизнь, что ничто более, кроме неизмеримой растерянности и одинокости, кроме равнодушной, жестокой силы наказания за попытки побега не ждет и ожидать не будет тяжко и невыносимо. Не передать словами. Не выказать взглядом. Ни словом излить. Я пробовала кричать, заглатывать воду как воздух после длительной пробежки, — судорожными избыточными глотками, — и будь я человеком — оставайся им до конца, — уже давно бы нахлебалась воды и задохнулась в окружении прозрачных пузырей. Но, как же, какая смерть? Какое удушье от нехватки воздуха? Как акриловое пятно на карандашном рисунке — столь же чужда я сему пространству, столь же нелепо смотрюсь. Когда кривлю свои немые губы и открываю пустой рот, когда длинностанную фигуру трясет и закручивает курчавыми спиралями, когда костлявые пальцы пробегают по злотокурой голове и, припадая к корням, силятся оторвать локоны. Безрезультатно. Безликое притворство. Представление онемевшего обезумевшего мима. Былые потуги в веру и угодничество уже не огорчали; разочарованность, простреленная надежда на награду, на мирный покой — почти что поблекла в поле сознания. Что было более важно — ужас никогда не вырваться из подводных оков, не ощутить прелести земного, плотного тела, не прощупать края своей сущности. И сейчас я застигла себя между молотом и наковальней — на грани, истончившейся, где воля моя — пошатывающийся канатоходец, а пропасть под ногами — оскалившая точенные зубья слабость и отчаяние. Ни слова позорного не слетело с моих уст. Но. Но ощущение, но дрожание естества, — будто уже извивалась в припадочных конвульсиях и рыдаюче вопила о спасении, будто уже проиграла, нарушила собственную клятву. Говори — не говори, а мысли завозились. Отдавай пожизненные клятвы — не отдавай, а сомнение бытовало. С самого начала все было бессмысленно. Потому что знала — не сдержусь. Потому что сейчас мне до одури хотелось отбросить гордость и закричать о том, чтобы мне ответили на вопрос, чем же я заслужила суровые муки. Потому что иного выбора не оставалось. Потому что удел мой — стылое одиночество на дне озерных вод. Потому что дух мой недостаточно крепок для этого. Потому что я просто мелкая самонадеянная девчонка без гроша силы за душой. Потому что теперь каждый новый день — первый из нескончаемой вечности.