Акт I. Мосты

Здесь дурно пахло, и зловоние звучало по-особенному звонко, разбиваясь и вклиниваясь осколками в резкий приторно-цитрусовый аромат жидкого мыла. Блум гадала, отчего это мыло до сих пор стояло тут, почти что на краю раковины, пуская сопли и слюни, стекающие по засаленной металлической трубочке. Им давно уже никто не пользовался, кроме редких школьников особенно чистоплотных. Остальные же были не то чересчур брезгливыми, не то достаточно равнодушными к гигиене, чтобы взять да проигнорировать вполне сносный на вид дозатор. Или она просто привыкла? Вспомнить, так она в детстве отказывалась пользоваться общественным мылом, что из дозатора, что из мыльницы, — фу, гадость, чужие руки как представишь на нем, так вздрогнешь! А затем что-то изменилось, и девушке оказалось безразлично на все невидимые микробы и презрительные взгляды сверстниц, брошенные из-за нахмуренных век. Вот это вот, — раковина со скопившейся ржавой водою, дозатор с ободранной смоченной наклейкой и грязное зеркало, в разводах и потеках, — единственное, что осталось у нее из чистоты. Женские штучки, как их окрестила Блум, таскать ей было невмоготу: миниатюрные антисептики, дезодоранты со сладкой отдушкой, крем для рук и бесцветный бальзам для губ, — все это торжество красоты лицевых черт и глянцевого сияния кожи стало чуждым и пустым в ее глазах, стоило окончить восьмой класс. Трудно было спорить с собственным телом, что внушало повелительным голосом, что любое движение — непозволительная блажь. Тянуло вниз, к сырой земле, и звало заснуть да больше не просыпаться. Встать с кровати, заправить ее, одеться не в сморщенное и пахучее и добрести до школы стало успехом, ярчайшим знаком, что не все еще потеряно. А ресницы и ногти (ну не стрижены они, да, разной величины, не накрашены, ну и что с того?) обождут век уныния. Я смутно догадывалась, подслеповато роясь в затертой памяти, а Блум — твердо уверилась в том, что тоска и пресный вкус на языке не более чем влияние токсичного окружения. И слишком высоких домов, этих бездушных небоскребов, и скудности богатых на листву и леса парков и скверов, в общем, — городской жизни. Все тянуло ее творческую душу куда-то на лоно природы: к реке, горам, голым степям. Она чахла, а я все божилась ей, что скоро, подожди еще чуток, и наступит тот день, когда мы отправимся в мир, полный первобытной магии. В предбаннике туалета никого, кроме нас не было. В кабинках через стену стояла спокойная тишина, далекий гул не разносился по вытянутым коридорам. Темно, лампы не зажжены (да и можно ли?), и нос закладывает. Виртуозно игнорируя смрад и грязь, Блум подалась назад и мягко развернулась, встретившись взглядом с самой собой. Что было причудливого в ней, чего я никогда в жизни своей не встречала — девчушка всегда глядела отражению в лицо только затем, чтобы увидеть в нем отблеск меня. Ее не интересовала краса загорелого лица (и то был не жар, собираемый щедро с летнего солнца, но неподдельный оттенок кожи — такой карамельный с золотистым отливом) или буйный каскад рыже-красных прядей, то и дело спиралью закручивающихся. Мода, красота, роскошь, — немаловажные в наш век вещи ее, казалось, не трогают ни за одну струну души. Только одно волновало: бледный-бледный отблеск золота поверх горечавково синих глаз. Видел ли кто эту странность, непостоянную, то и дело прячущуюся под обыденный цвет? Может, никто и не заглядывал так глубоко ей в глаза, чтобы заметить. Выпрямленная и холенная, как тибетская вишня, она стояла уверено, но бессильно. Никто не заподозрил бы в ней изъян, не познакомившись ближе. На вид: прямая, с осанкой танцора, с в меру плавными и кроткими движениями, лицо ее после бессонных ночей никогда не пухло, а выражение не выказывало ни усталости, ни боли. Только в ее речах, голосе журчащем, но тихом могло проступить равнодушие. На словах она звучала все так же неоднозначно: говорила о недуге, но выглядела пригожей, жаловалась на постылость, но ей только по носу щелкали, приговаривая: ты что, молоденькая такая, повидала в жизни, чтобы устать? После обычно все разговоры возвращались в прежнее русло: суета рутинных дней, покупки-деньги или натужный смех, то бишь веселье. О, Блум любила смеяться (мы часто смеемся с ней с местных селебрити, шутя, что они — главное доказательство легализации проституции), но, заговаривая об извечных прибаутках тетушек и впрысков ровесников, на подобное она всегда выдавала заученную вежливую улыбку и такой неловкий, сдавленный смех. Как только щедрые пожелания оканчивались, Блум быстро ретировалась, бесшумно и с охотой уходя по-английски. После эн-ного раза, закрепившего правило, Блум перестала делиться проблемами, а на вопрос «как самочувствие?» отвечала простым «все как всегда». Только «как всегда» подразумевало по-прежнему не унятую скуку. Кому ж интересно это, да? Станом и лицом — как исполинских размеров янтарь; статуя с неизменным снисходительно-усталым ликом. В ней не сыскать внешней слабости. Только вот, чтобы отыскать внутреннюю злой своре хватало лишь острого нюха. — О-о, Блум, какая персона! — И слова ее, и движения сквозили томящей медлительностью. Чернявая; черноокая; с белою, точно известь, кожей, — то была Митси Гербэл. Она хищной походкой человека, знающего, как запугивать, как вкушать власть, подкралась ближе, почти вплотную к еле дрожащей спине Блум. Две девицы, что плелись позади, больше следя не за собственными манерами, но за шипением удава на кролика, затворили до предела дверь; одна из них, высокая и фигуристая, надменная Кара, подперла короткой юбчонкой косяк, отрезая путь к отступлению, вторая с говорящим именем Трикси бодро, переминаясь от нетерпения, встала с правого бока от Блум — у второй двери, ведущий в туалет. Девушку окружили, но она продолжала стоять недвижимо и молча ждать, когда очередная издевка окончится. — С чего тебя сюда занесло? Неужто прихорашиваться пришла? Ты? Не смеши. Посмотри на себя. И она посмотрела, и она задумалась, глядя в безмолвное отражение: «Кто она, девушка, что так добра, порядочна и сильна духом? Отчего ей надлежит страдать от неразделенных обид одиноких прохожих? Как разрешать спор, не разбивая лиц? Как говорить так, чтобы ей внимали? Что бы слышали, но не просто — улавливали звуки? Как? Как ей быть той, кто она есть и не сгинуть непонятой?» Блум не слыла борцом, напротив, ей подходили другие роли: дипломат, переговорщик, миротворец. Не так она воспитана, чтобы мочь оскорбить кого-то, тем паче отвесить оплеуху или пощечину. Прежде всего: разговор. Всегда: честный вопрос, предполагающий такой же честный ответ. Все простым чудилось по заверениям родителей: не делай другим того, чего не желаешь сама; не мучай других; пробуй понять и разобраться в причинах. Такой она и была, — голосом разума. Но каким чертям сдался сейчас сей глас? Где мощь добра и любви, не в пределах мироздания, а здесь, хотя бы в маленькой комнатушке, в окружении обычных девочек-подростков? По праву, Блум бы не решилась стать другой, но и благодарить приемных родителей за подобное воспитание наотрез отказалась. — Выглядишь дико. Чудно, как и всегда. Глаза ярко-синие, вытаращенные, будто со страхом на каждого встречного смотришь; кожа бронзовая, нездоровая, словно совсем чуть-чуть и пожелтеешь в конец. Да и вся твоя фигура, будем честны, оставляет желать лучшего. Скажи, Блум, ты вообще от мира сего или нет? Она не могла говорить: не из-за страха или усталости объяснять, — потому лишь, что давно позабыла все слова. И, отчасти оттого, что всегда чувствовала себя чужой. Не от мира сего. Блум щебетала — другие квакали; Блум танцевала, без умысла, без отточенности, дико, ломано, но страстно — другие боялись ложный жест вывернуть; Блум не хотела отвечать злом на зло и всегда искала ответы — другим ответы были не нужны, как и неудобные вопросы. Казалось, все в причудливом мирке, будто бы заточенном в хрустальном шаре, жили по инерции, по уже продуманным и прописанным скриптам, где ей — ошибке и вирусу — места не было. «Блум, дорогая, — обратилась к ней как-то Ванесса. — Я заметила, что в последнее время ты совсем перестала гулять. Не водишь никого домой. Сидишь в комнате. Нет, я не говорю тебе, что это плохо. Я понимаю. — Тогда ее глаза, чайно-карие, прыгали туда-сюда, как маленькие крольчата. — Тебе нужно пространство. И я его тебе даю, знаешь, мы ведь с Майком сами те еще интро… интроверты, так? Да. Редко зовем кого-то в гости, редко сами ходим. И ты такая же, — сказала так, будто их родство объясняло все. — Но… ты меняешься. Я давно не видела твою улыбку, уже забыла, когда ты над чем-то смеялась. — Женщина часто останавливалась, перебирала в руках фартук, мяла невыраженные щеки, попутно оправляя коротко стриженные волосы. — Может, ты все-таки поделишься со мной? Почему ты так изменилась?» Почему? — хороший вопрос. Трудно было не догадаться, где же скрывался ответ. Врали ли себе Майк и Ванесса, отнекивались и отворачивались, не желая видеть правду, или же в действительности оказались столь глупы, дабы не различить полыхающее зерно скверны? Оно росло — семя страха, тревоги, неуверенности. Почва благодатная: непримиримый класс, безыдейные учителя, мать с отцом, кои не ведали истинных чувств дочери. Откуда им знать было, что она тоскует по несбыточному — по родным утраченным корням? Звучание ее души висело на грани от привычного безумия: неутихающая надежда, яркие, живые сны, разговоры о других мирах, возможностях и ощущениях, — все то, что в детстве кличут пиком воображения и то, что в юности становится непроходящим клеймом безумца. Блум и считала себя такой — девочкой-неудачницей. Она смышленая, добрая, всегда найдет компромисс, — таких люди любят, к ним тянутся. И если бы она могла, то непременно бы вклинилась в социум. Как-будто она против когда-то была весело махать рукой сверстницам и вместе впрягаться в нежданные приключения? Как-будто ей не хотелось хоть раз поговорить по душам, не скрываясь за вежливостью и тактом, а открыто, не томясь и не лукавя, являть себя миру такой, какая она есть? О, желание сжигало ее изнутри. Но она не могла. Просто не могла. Сердце болезненным спазмом сжималось и шипело «нельзя», и она отходила в сторону; ровесники же к ней тянулись и даже восхищались ей, но ровно до тех пор, пока не узнавали ее чуть глубже, — и карточный замок обрушивался, одномоментно превращаясь в оструги стропил, падающие прямо на голову. И сердце, разворошенное болью, закрывалось на тугой засов. И сочувствие с благостью сошли до стылой едва различимой жалости. Главное, — сны, и те пропали бесследно. Яркие, полнокровные, возрождающие надежду. Прежняя Блум почила в глубоком детстве, и сейчас в синие, сплошь неземные глаза вглядывалась другая девушка — утомленная, надломленная и с лихорадочным взором. — Отстань, Митси, — еле слышимо пролепетала Блум, косясь на злодейку сквозь мутное стекло. — Что ты там сказала? Говори громче, все время под нос бормочешь. — Чего ты пристала? Прошу — уйди. За спицами ребер начало жечь, — неожиданно, и она сама с трудом одернула себя от незнакомого ощущения. «Тебе страшно, Блум?», — подала тихим шелестом голос. «Это — твоя ярость. Дай ей выплеснуться». — Мне… — забывшись, девушка захрипела вслух. Но не осеклась как раньше, а, привыкшая ко всяким взглядам, заговорила дальше. — Мне не страшно. Я боюсь им навредить. Я не хочу. — С кем ты бормочешь опять? С придуманной подружкой? — прыснула Митси, за ней едкий смех подхватили подпевалы. Пышнотелая, с кричащим окрасом волос, Трикси разошлась взбудораженной речью: — Слышали, что она сказала? Боится нам навредить. Девочка, что-то ты туго соображаешь: здесь ты в меньшинстве. Да и что ты с этими палками можешь сделать? — рывком она подобралась к опешившей Блум и могильной хваткой въелась в костлявое запястье. Сердце девушки забилось чаще, глаза распахнулись и вперились в обидчицу. Вот-вот, Блум убеждена, случиться нечто страшное. — Тонкие. Сдавишь чуть-чуть, и сломаются. «Не молчи», — даже внутренний голос Блум шептал, но не говорил. Она упрашивала саму себя хоть о робком, но ответе. В ней теплел уголь злобы, но стоило попытаться чуть распалить его, как он, неверный, тут же затухал. Отчаяние, разочарованность, — все отражалось на ее лице в этот миг. — Ну, она же знатная сказочница, — будто бы безучастно подхватила Кара, не отлипая от выбеленной двери. Взгляд ее хищно воткнут в сию картину. — Небось, тешит себя фантазиями о том, что однажды даст отпор злобным обидчицам, — впервые ее равнодушно-холодное лицо окрасила мрачная ухмылка. — Думаешь, в твоей истории мы главные злодейки? — заговорщически зазвучала она. Оскал блестел в полумраке. — Ты. Ты сама себе враг. Тебе с этим убожеством, глупыми россказнями и мечтами, с бесхребетностью, жить всю жизнь. Мы-то что? Мы на своем месте. Мы нормальные, понимаешь? — Кара подалась вперед, исподлобья смотря. — Ты же… Такая мелочь, что не стоит упоминаний. Грязь на ботинках, которую сотрешь и позабудешь; сигаретный дым, что развеется в ветре и навсегда пропадет. Ты исчезнешь, и тебя забудут. Настолько ничтожно твое существование, понимаешь? — Она заливисто смеется от одной ей известной шутки. И довершает метким броском: — Потому что не знаешь саму себя. Ярость схлынивает; душу щемит, она дымится, насильно залитая, и шипит, с трудом сберегая последние крупицы тепла. Уголь. Чертов черный уголь, потертый, потушенный, черствый — в ее груди. Его не распалишь, им не ударишь наотмашь, как крепко сбитым гранитом; над ним только плакать. Глупые слова, но они истязают и сердце, и разум. Вмиг: все понятное переворачивается с ног на голову, и Блум ощущает такую горечь, такую ущербность, с которой и мельчайший уголок вселенной не сравнится. Так погано, так одиноко, так горько, что хочется исчезнуть, ибо присутствие ее в мире невыносимо. Сраный бред завладевает ей. И теперь, когда она доведена до апогея, я врываюсь с шумом и гвалтом и всем естеством накрываю ее сознание. «Блум, перестань уши греть над этой ересью. Ты знаешь, что это сон, так проснись наконец. Возьми себя в руки!» — Не могу, — ворочает языком она. — Не могу: мне страшно. Я и правда настолько никчемная? Настолько ничего не стою? — Хэй-эй, да она совсем забылась, — присвистывает блондинка, надувая пухлые губы. — Может это вернет ее в чувство? Крепкая рука поднимается вверх, взор Блум приникает к ней. Сумрак, и луч света, холодный, голубой бьет из далекого окна, окольцовывая острый веер ногтей. Зачарованная, Блум неотрывно глядит и, когда рука резким порывом бьет ее по лицу, наспех зажмуривается, забывая отвернутся или отскочить в сторону. Боль распирает щеку и переносицу, рваная ветвь рассекает кожу, заставляя ту пухнуть и отекать, будто в когтях обидчицы яд. В неверии Блум переводит скованным маятником взгляд к зеркалу. Кровавая рана не проделка воображения — она зияет даже в темноте. «Тебя ударили — тебе этого мало? Развернись, разбей ей лицо, вырви волосы. Если хочешь — убеги. Не стой столбом». Она рвано дышит, и перестает отзываться на мои увещевания. Голова кружится, глаза щиплет, а кожа рассеченная полыхает болью. Поджилки трясутся, и весь ее вытянутый стан начинает отпущенной нитью опадать, подкашиваясь в разные стороны. В ее мыслях течет лишь одно ожидание, ведущее к обмороку. Она желает его, как спасения. — Тц, стало только хуже. Что ты сделала с ней? — кривится Митси, оглядывая контуженную Блум. — Мозги все выбила? — Фм, вот не надо мне этого говорить! Я ударила с легка, от такого только дети пострадают. Хотя, — Трикси насмешливым взглядом оглядела осевшую на грязный пол Блум, — она настолько дохлая, что и это ее выбьет из сил. Ну ничего, от пощечины еще никто не умирал. «Вставай! Блум, дура, скорее вставай! Ты же слышишь меня? Встань и посмотри в зеркало, взгляни на меня еще раз. Встань же!» — А ну-ка вставай, — приказала Митси, пришпиливая и без того бессильный силуэт к плитам. — Не строй из себя страдалицу! — Ничего. Сейчас встанет. Молча, будто по уже заготовленной схеме, Митси отходит назад, на ее место становится Трикси. Возвышаясь над Блум, она украдкой смотрит в отражение и ухмылка ее очерчивается лишь острей. Ей нравится незатейливая игра, в которой она на главных ролях. И любой лавр, хоть почерневший, давно гнилой будет в радость ей повесить на голову. Подступаясь ближе, подпирая кожаными ботинками девичьи ноги, она обхватывает копну рыжих волос и наматывает на свой широкий кулак. Блум вскрикивает, и проблеск осознания, печать обрушения надежд отражается во вновь задрожавшем теле. Трикси с нещадною силой поднимает Блум с пола, ждет пока коленки у той перестанут трястись, а подошвы плотно распластаются по плитам. Но блондинка не дает девушке выпрямится, когда та робко встает в полный рост, — продолжая держать ее за волосы, как лошадь за узды, она тянет хрупкую фигуру на себя, заставляя поясницу подогнутся, а голове — чуть не уткнутся в чужой живот. Глаза Блум направлены в потолок, где сгущается в углах чернота. Взгляд разбужен. И здесь зарождается тихая ярость. — Что это за взгляд? — Точно голодный зверь, Трикси тут же считывает перемену. — Наконец решила зубки показать? О, это ты зря. «Блум, решайся. Вцепись в руку, схватись обеими за ее шею — задуши. Вырвись любой ценой. Сделай что-нибудь!» — Мне всегда было интересно: каков будет цвет волос, если их подпалить? Твоя стихия, да, Маейр? Как там ты рассказывала, «уважала и защищала» тебя, да? Проверим. Трикси из ниоткуда достает зажигалку, прокручивает колесико и выбивает искру. Пламя буйным столбом вырывается изнутри. Блум, оцепенев, вновь завороженно смотрит на огонь. Она медлит, и, чудится, мечтает теперь сгореть в ярком пламени — только бы больше не видеть. «Блум!», — срываюсь на внутренний крик я. «Поднимись, вырвись из хватки. Посмотри на меня. Нет, послушай мой голос. Просто послушай. Настройся на него, представь меня, мою силу, мою мощь, что течет по твоим рукам. Я помогу тебе. Только нужно дотянуться. В твоих снах ты хозяйка — не я. Без твоего желания я не смогу помочь. Блум!» Она не слушает никого: ни девчонок, где — и улюлюканье, и сдавленное шипение, ни меня, чьи крики, разбиваются эхом о ее пустое сознание. Только пляшущий янтарем огонь, только взгляд разбушевавшегося моря. Звенит будильник, и ей пора проснуться. Снова ни с чем.

***

Сегодня Блум внезапно ощутила, что что-то не так. Обычный кошмар и привычное пробуждение — это рутина для учебного дня, не для первого дня каникул. Будильник намеренно отключен, трудовые обязанности — не отменены, а попросту вычеркнуты из списка дел на 1 июня. Девчонка готовилась к отдыху, к излюбленному безделью вдали от дома: каждое лето и каждый его день она коротала от рассвета и до заката где угодно, но только не в родных стенах. Блум готовилась к отдыху, к облегчающему пробуждению после кошмара, но раздался судорожный стук будильника и она подорвалась на постели. — Что? Какой сейчас день? Час? — девчонка спешно и неразборчиво бурчала. Взгляд метался по комнате, но искал вовсе не клокочущие часы, а объяснение происходящему. — Учеба закончилась, огласили итоговые оценки — значит, сейчас каникулы. Чья эта злобная шутка? Сил у девушки вставать не было, отключить будильник — тоже, зато вселенная щедро отсыпала ей прыти на злобное пыхтенье и драму. Блум, не найдя будильник на прикроватной тумбе, закуталась в одеяло и сбросилась, как рыба на лед, на ковер. Девчонка вяло перекатилась из стороны в сторону, после чего обмякла. Звон не прекратился. — Где он? Где он? — повторяла она с закрытыми глазами. — Кажется, мама решила, надо мной поиздеваться. День испорчен. «Утро испорчено», — тут же поправила я. «Не день». — Тебе легко говорить: что ночь, что утро — все одно и тоже для тебя. Если я начну утро не так, как положено, то заложу отвратительную основу для всего дня. Недосып, кошмар и бомбежка будильником — настроение «взять ружье и застрелиться». Неплохо, да? «Иногда у меня возникает ощущение, что тебе это нравится». — Что? — буркнула Блум. «Излишняя драма. Вот только не понимаю одно: тебе так сильно нравится контроль или же ты просто извращенка?» Девчонка скуксилась. — Бу. Анжелика — зануда. «Поживи с мое и попробуй ею не стать», — усмехнулась я. «Вставай уже, гном. Твои уши — мои уши, я не могу терпеть этот раздражающий шум». Блум с неохотой выпуталась из-под одеяла, оправила задравшуюся майку и принялась за поиски. Будильник оказался на верхней полке книжного стеллажа. Поднявшись на цыпочки, девушка подцепила часы за бок и сгребла их в ладони. — Все. Никакого шума. — Кнопка отжата. Будильник вновь закинут в ящик стола. — И все же, — прошептала Блум, открывая дверь шкафа, — с чего мама решила разбудить меня в такую рань? Неужели что-то задумала? Работать в первый день каникул не буду! «Нет, все не так», — успокоила я. «Похоже, они с Майком приготовили тебе сюрприз». Заслышав очередное мое предсказание, наученная опытом, Блум спешно оделась во вчерашние голубую футболку и джинсы и опрометью бросилась вниз. Лестничный пролет, зал, кухня, отец и мать, пьющие кофе и мирно беседующие под приглушенное звучание магнитофона, — все в одно мгновение промелькнуло перед глазами. Родители повернулись к Блум. В их лицах засела предвкушающая радость, которую они даже не пытались скрывать. Оглядев взбудораженного ребенка, Майк сказал: — Ну ты хоть умылась бы. — Мужчина со смешком взглянул на дочь. — Дело не срочное. Мы подождем. Блум, иди. Умойся спокойно. — А будильник? Не хотите ничего объяснить? — Позже. Сначала — зубы. Мне их поведение чудным казалось, но отчего-то, видимо от выработавшейся за года новой жизни стойкости и смирения, мне стало все равно на причуды и выходки окружающих. Стало в принципе не до людей, не до их дел. Что они думают, что чувствуют, чем живут, — перестало тревожить. Сейчас все они — кроме Блум — чудились в моих глазах далекими незнакомцами. Потому я попыталась уговорить девушку обождать и приготовиться к нежданным вестям, мол, не гонец же с подбитым стрелою боком тебя ожидает. Но она твердо отказалась, не в силах сдержать интереса. Майк и Ванесса сидели тихо, нарочито легко и радушно — улыбались, посматривали друг на друга, мужчина почитывал местную газету, что на днях привез разносчик, а Ванесса разглядывала россыпь семейных фото, висевших прямо над кухонным столом. Блум ерзала на стуле, будто тот — испещренная гвоздями доска. Быстро съев глазунью, намеренно отложив на долгий срок чашку кофе, она с чуть сорванным дыханием обратилась к родителям: — Так что вы хотели мне рассказать? — Она облокачивается о стол, отодвигая тарелку до ее столкновения с материнской, и сильно подается вперед, жадно всматриваясь в лица. — Ты же не просто так меня разбудила. Знаю. Может… вы хотели объявить о чем-то? Чаяния Блум были простыми: она желала новых впечатлений. Нет, чудно и то, что они каждое лето выбирались куда-то за пределы Гардинии, но пресловутый лес, шумные родительские друзья и палаточный отдых так надоели ей, что она порывалась и вовсе остаться дома, если подобное повториться вновь. В шестнадцатый раз. Ей до одури хотелось куда-то смотаться: посетить глубокий каньон, неземной каменный лес, хотя бы — остановиться в деревянном домишке где-то возле горной реки, и читать-читать-читать. Ей хотелось наконец расслабиться. Но ни друзья родителей, ни знакомые со школы не слыли хорошей кампанией, коей можно было довериться. «Вот были бы у меня друзья…» — проронила она невзначай. Удрученная, я вынуждена была сострить: «И что тогда, что изменилось бы?» Мне хотелось еще лучше прощупать Блум и понять: успела ли она осознать, что, кроме фей и волшебников, ей никто и не нужен, и не ожидала услышать от нее лишенный иллюзий ответ: «Да. Ты права. Я сболтнула лишнего, задумалась. Ничего бы не изменилось, будь у меня друзья. Но… наверное, не стоит их так называть. Просто знакомые. Обычные люди. Но вот если бы это были те, кто понимают меня. Знают мою истинную суть…» — с трепетным придыханием она затихла. Тотчас выпалила: «Да! Тогда бы мы точно смогли стать настоящими друзьями. О, Лика, ты хоть представляешь, какого иметь друзей себе под стать? Это же…» — и бурный поток слов вновь понес ее заодно со мной в мечтательные сказания об Идеале. Только они, пожалуй, и спасали нас двоих от окончательного погружения в уныние. Те слова, которые вскоре должны прозвучать, ждали мы обе. В них Блум готовилась расслышать новость о поездке в новое место и в гордом одиночестве, лишенном грубых праздных людей; я же, мигом сообразившая, что к чему, вся напряглась, нутром чувствуя, что вот, секундой позже, прозвучат заветные слова и жизнь разделится вновь на «до» и «после». Я молила о том не меньше самой Блум, может больше. И в душе страстно надеялась, что, оказавшись в Магиксе, девушка найдет способ освободить меня. — Ну что ж… Мы с мамой подумали о том, что бы сделать тебе подарок. Тебе ведь требуется средство передвижения по городу? Становишься старше, и расширяются границы — как-то так? — Майк все еще держал жухлую газету широко раскрытой и изредка как бы невзначай прятал на ее страницах свой робеющий взгляд; он чуть нахмурился, приступив к новой мысли, но тотчас постарался скрыть волнение за вольной ухмылкой. — Ты не часто выходишь из дома, но я надеюсь, что подарок тебе будет полезен. — И… где же он? — стушевано произнесла Блум. — На заднем дворе. Пойдемте. За расторопной Ванессой медленно встал Майк, довольно неохотно, с завидной медлительностью отложив газету. Могло показаться на первый взгляд, что ему досаждает вся эта утренняя суета, однако по его походке, грузной, но выверенной в каждом движении, становилось заметно то, как искренняя, почти детская радость рвется наружу. Ее он с охотой прятал, но иногда, в редкий случай, подобный сему, она проступала и солнечным светом озаряла его лицо, разглаживая испещренные морщинами черты, и зрелый, изрядно уставший мужчина вновь делался юным мальчишкой с блеском в голубых глазах и открытой полной надежд улыбкой. Тогда она ловила себя на мысли, что не узнает его: «Кто это? Мой отец? Этот живой славный юноша?» Стоит полагать, что так думают многие дети, заставшие сии перемены. Такими мыслями играется всякий, кто стал достаточно зрел, чтобы разглядеть за фигурами Матери и Отца простых смертных с особенным, подчас нелегким жизненным путем. Но рассуждения ее шли глубже, а осознания становились острее. С интересом незнакомца она смотрела на приемных родителей; на мать, которой удавалось всегда являть дочери только добрый лик; на отца, что подчас был импульсивен и резок, но нескончаемым оптимизмом и трепетной преданностью перекрывал все обиды. Она глядела на них и думала, что все, что она имеет, двое чудных людей, полных заботы о ней, — вся жизнь ее лишь роковая случайность, призванная на краткий миг вечности схоронить ее в безбедной колыбели. Скоро, Блум чувствует, расстанется с ними, и после все мосты между медленно, по кирпичам, станут обрушиваться. Ей казалось то неумолимой неизбежностью, и она сама не знала почему. Звонки, переписки, каникулярные визиты, признания за праздничным столом, — родителям не будет хватать кратких мгновений привычного, а ей они наскучат настоль сильно, что вскоре вся важность истрется в труху. Почему? Почему сейчас? Блум не могла дать ответа. Одно становилось ясным: она миновала настоящее, чтобы жить в будущем. Ее глаза смотрели за грань обыденного мира. Отмахнувшись от снующих мыслей, Блум поспешила вослед за родителями. Она покинула затемненный утренним сумраком дом и вышла за порог, тихо, но плотно притворив за собой дверь. На шею и щеки мгновенно осела влажная прохлада. Непостоянный ветер всколыхнул рыжие пряди, щекоча уши, так нескладно выглядывающие из-под рассыпчатых волос. Блум насупилась, исподлобья поглядывая на пустынные улицы, дома, в чьих окнах свет не зажжен, и на легкую дымку, стелющуюся по земле комком гипнотических змей. Стояло предрасветье; солнце по-прежнему таилось за горизонтом, разрезанное им пополам. Блум обняла себя за предплечья, красноречиво выражая всю степень собственного недовольства: светлая, редкая бровь ее описала дугу и так и застыла выгнутой, еще больше утяжеляя сухой, скептичный взгляд заспанных глаз. — Вот он, — возвестил Майк, отходя от велосипеда в сторону. Прежде они с Ванессой стояли плотным рядком перед ним и в предвкушении ожидали явления дочери, будто бы безутешно желая растянуть ее неведение как можно дольше, а радость от нежданного подарка распалить ярче. Однако Блум не спешила подойти и прикоснуться, вместо этого, переминаясь неловко, со скрытым недовольством, она упрямо стояла у крыльца. — Блум, иди сюда. Посмотри. Погляди. Расцепив капкан рук, Блум медленно зашагала вперед. Ее взгляд давно расчертил велосипед, и, приближаясь, она не находила в нем новой детали, изюминки, за которую можно было бы зацепиться. То был обычный добротный велосипед. Она велосипеды не любила. — Большое спасибо вам, — надевая на смурное лицо добродушную маску, она тепло поблагодарила их. Во лжи ее, как ни противоречиво, не было неправды. — Я буду его ценить. — Специально для тебя я приготовила цветочный букет. Видишь? — Ванесса указала тонкой рукой в сторону. — Вьюнок и клематисы. Сначала я хотела взять гиацинты, уж больно они мне приглянулись, но, думаю, в корзинке они смотрелись бы слишком громоздко, да и тебе было бы неудобно ездить, так что я остановилась на них. — Хороший выбор, мама. Мне очень нравится. — Ух! — грузно выдохнул отец. — Хорошо, что мы тебе угодили. А то твоя матушка так переживала: «А вдруг ей не понравится?», «Может она уже выросла из него?». Ну, ты ее знаешь. — Он насмешливо улыбнулся. — Как можно вырасти из велосипеда? Твоя матушка слишком много волнуется. — Да, пап, все в порядке. Я всем довольна. Может… — она начала несмело, теребя пальцами запястье. — Пойдем обратно домой? — Как же? — удивился отец без всякого притворства. — Даже не прокатишься? Блум нахмурилась. — Еще темно. — Но уже светает. Солнце быстро нынче встает. Как раз никого нет на улицах, спокойно покатаешься. Все, как ты любишь. Очевидно, что она вовсе не хотела соглашаться и ни на секунду не раздумывала над ответом, но привитое воспитание и трепет в отношении отцовских чувств заставляли ее вычурно медлить, выказывая вид примерной дочери. Блум глубоко вздохнула, решаясь ответить, и почти разомкнула губы, как, опережая ее, зазвучал звонкий голос Ванессы: — Посмотри на нее. У нее ведь глаза слипаются. Думаю, не стоит ей ехать. Пусть полежит, все-таки сейчас каникулы. Отец хмыкнул и с укоризой оглядел дочь. — Не выспалась? Опять небось всякие глупости читала? Хмуро взглянув на отца, девушка твердо проговорила: — Это не глупости. — Ладно-ладно, ты только смотри там не вступи ни в какую секту, — он необдуманно сказал это, припорошив повисшее напряжение легким смешком, после чего тут же беззвучно охнул, когда получил тычок под ребра от Ванессы. — Кхм-кхм. Нет, ты умная девочка, конечно. Я верю, что ты не попадешься на их уловки, но тебе все же стоит быть осторожней. — Да, пап, я знаю. — Хорошо. Давайте вернемся на кухню. Несса, мне требуется еще одна кружка кофе! — проговорил на ходу Майк, приобнимая за плечи Ванессу. Они оба зашлись в очередном разговоре об очередном рабочем дне. Блум же, с безразличием мазнув взглядом по велосипеду, встала сбоку и обхватила ладонями руль, приготавливаясь заносить его обратно в дом, однако, не ступив и шагу, она замерла, заслышав мой голос. «Погоди. Нам нужно поговорить». Бросив быстрый взгляд на спины удаляющихся, Блум с волнением прошептала: — Мы не можем пообщаться у меня? Я не хочу привлекать внимание родителей. «Нет. Есть вопрос, который мы должны решить прямо сейчас. Помнишь, я говорила, что знаю нечто о будущем? Что однажды наступит день, когда в Гардинии появится проводник, который отведет нас на твою историческую родину? Так вот. Этот день настал. Сегодня подойдет конец нашему с тобой ожиданию». — Правда? — с недоверием прошептала она. От смутных чувств голос ее помутился, теряясь в редких всполохах ветра. — Мы должны сейчас куда-то пойти или?.. Что мы должны делать? «В том-то и дело. Я не могу сказать точно. Знаю, что появление одной значимой персоны должно случиться сегодня, но когда оно случиться — через час, два, а то и все семь-десять, мне неведомо. Боюсь, что мои воспоминания не совпадут с реальностью. Потому я не прошу тебя срочно бежать в центральный парк, но и не могу не попытаться сподвигнуть на это, ведь если мы упустим момент и не сможем встретиться с той, о ком говорю, мы рискуем остаться здесь». — Если нужно, то поедем сейчас, — твердо произнесла Блум. — Подожди, я скажу родителям об этом. Она тронулась с места и поспешила к матери, оставшейся ждать застигнутую врасплох дочь. — Милая, ты передумала? — Думаю, да. Папа прав: сейчас все спят, никто мешать не будет. Будет неплохо, если я немного проедусь по городу. Женщина с легким прищуром оглядела дочь. В чертах хмурых и затемненных проглядывался немой вопрос, ответ на который Ванесса никогда не получала. Когда-то давно, может, она и знала, чем грезит и живет чудное дарование, но со временем все изменилось: ребенок вырос и игрушки его сменились другими. Размышляя так же, чета Маейр надеялась, что, миновав нежный возраст, их чадо из гусеницы превратиться в бабочку: его сердце огрубеет и перестанет откликаться на далекие, чуждые мотивы о магии, древних легендах и сбывающихся пророчествах. Годы шли, терпение, возлежащее на сваях общественности, таяло, а Блум не менялась. Пугало ли это? — я задавалась этим вопросом каждый раз, когда заглядывала в карие глаза Ванессы. Боялась ли она, как Майк, вскользь пробрасывающий колкие шутки, что Блум ввяжется в беду, попадет в секту или того хуже — потеряет тягу к жизни? Я не слыла проницательным чтецом чужих душ, но, проживя бок о бок с человеком столько лет, уверенно могла изречь: Ванесса боялась, и ее пугало непостижимое состояние Блум. О, полное заботы и трепета отношение к странноватой девочке! Они действительно любили ее, любили осиротевшую малышку Блум, свалившуюся им на голову, как божественный дар. Он говорил: «То было чудо, что я нашел тебя в горящем доме, нетронутую полыхающим огнем!». Она говорила: «Мы всегда мечтали о ребенке, но мне никак не удавалось забеременеть. И, когда я почти отчаялась, Майк нашел тебя в горящем доме. Тогда был канун Рождества. Мы с ним подумали, что это было провидение судьбы». Они оба говорили, что их приемная дочь была большим, нежели обычным дитя, большим, чем благословение Фортуны, что снизошло до праведных людей. Таковы их слова, из раза в раз звучащие и в праздник, и в будний день. Но сколько в них искренности, а сколько слепого наваждения? Как они, будучи избранниками судьбы, будучи теми, кто с небывалым усердием убеждали потерянную девочку в ее особенности, могли счесть ее за психически больную? Уловив мои слова, Блум бы поспешила встать на защиту родителей и сказать, что они доверяют ей, но в силу их особенностей просто не могут поверить. «Они не плохие, Лика. Да, они меня не понимают. Но как иначе? Разве им удалось бы это? Они обычные люди, живущие обычной жизнью. И я должна была стать точно такой же. Но не стала. По случайности. Из-за судьбы. Не важно. Я сама терялась в сомнениях, думала, что схожу с ума, но я решила довериться тебе, потому что… так подсказывала интуиция. Глупо, но это так. Знаешь, это то чувство, что выше всякого разумного довода. Я не верю — я знаю, что ты существуешь. Но они — как могут поверить в тебя?» Блум — приемная дочь, но она преданно любит Майка и Ванессу. Мне же они никто, и чувств сколько-нибудь щедрых я не питаю к ним. Оттого продолжаю стоять на своем: они не приняли ее до конца, стали лишь временным прибежищем. Что было бы, окажись я в забытье, а не в теле Дафны? Блум, оставшись наедине с сомнениями, с вязкой горечью в сердце так же продолжила бы жить или, не вытерпев муки, покончила с собой? И что более важно, что повисло в воздухе звенящим напряжением еще давно: кто положил начало страданиям Блум — судьба или я? Сонм лет, проведенных здесь, сковал мой разум, обглодал воспоминания о прошлом и оставил опосля только голые кости, и те — точно подачка запертой на цепи собаке. Я не жила прошлым; у меня не было настоящего; будущее создавалось и рушилось каждый час, ведомое непостижимыми силами судьбы. Теперь я слабо представляла, кто я и где мое место, даже желание обрести тело и то подстерлось и осталось в сознании и сердце небрежным наброском, смутно выдающим некогда четкие очертания. Убеждала, советовала, предостерегала; чувствовала и злость, и радость, и тоску; смотрела за жизнью иными глазами и изредка глазами более привычными, но оттого не менее чуждыми. Я. Вся суть меня в моих действиях и словах. Она изливалась в мир, она поддерживала Блум, но стала ли она ярче под собственным взором? Нет, по-прежнему была недостижимо далека. Меня терзала неопределенность. Стала ли я той, кто испортила жизнь Блум? Коли не пришла бы в тот злополучный день к ней и не заговорила, не решила остаться, была бы она так одинока сейчас, остались бы прохожие к ней столь же равнодушны, сделались бы родители более понимающими? Может, не будь меня, ее жизнь действительно бы пошла по иному сценарию? Насколько значительна моя роль в этом романе: я подстрекатель или обличающий герой? Изменись ответ, изменюсь ли сама? Вдруг меня обуяло прожегшее грудь дежавю. Ворвались в память те омраченные дни, проведенные в уходе за бабушкой, долгие вечера с пустым столом и приспущенным светом, когда тишина не звенит, а оглушает, когда за окном стынет мрак, но на душе холодеет вящая стужа, и кажется лучшим решением броситься из дому и обжечь яростным сердцем мороз, пока он дробит стремительно остывающее тело. Непреодолимое влечение к смерти. В нем больше, чем конец мукам, но меньше, чем жертвенная решимость. То упоение стихией — попытка расстаться с рассудком. С юношеских лет жизнь казалась мне кладезем вещиц, не дорогих, не ценных, обычных безделушек, что, вторя приросту летов в паспорте, нанизываешь на леску бытия. Сначала кажется, что причудливое ожерелье украсит неординарную натуру, затем подкрадываются мысли об излишках, о гальке и стекле, что затесались в ряд блестящего жемчуга, а много лет спустя, закопавшись в делах, обросши натужными связями, находишь себя измученную в изломанных судорогах на полу. Пытаешься спешно снять врезавшиеся в шею вериги, приспустить их, но не можешь. Поздно: пальцы немеют, овитые бусами камней и крестов. Всю жизнь я чувствую, что мне не хватает воздуха, и я все никак не могу надышаться. Бывшая у смерти на пороге, я никогда не заступала за грань. Отчаянно хотела, предвкушала пересечение черты, как самый желанный момент, но всякую возможность, шедшую в обессиленные руки, я пропускала что песок сквозь пальцы. Оставалась живой. Оставалась бесконечно затравленной. И что же теперь? Снова охота до одури сбежать, забыть про запутавшийся клубок неясностей и недосказанностей и скрыться где-нибудь, не столь важно где. Подальше от смутных мыслей, от подспудного чувства вины за излом чужой жизни, от ответственности за Блум, которую сама же нацепила на себя, как ярмо на животину. Страшно вновь начинать и вновь нанизывать на нить бусины чужой ненависти или любви, привязанности или мечтаний, — страшно вновь оказаться погребенной под завалом избыточных забот. Не моих. Но я не могла поступить по-другому: смириться с заточением и покорно ждать, пока Блум не освободит меня. Слепое ожидание сродни тому, чтобы добровольно алкать смерть о прибытии. Я непреодолимо мечтала о покое. И он заключался в жизни. Этот контраст чувств и помрачение рассудка вводили в болезненное удовольствие. Что было желанно, но и настолько же отвратительно — новая жизнь, неизбежная, неумолимая, но заключившая в себе крупитчатый шанс. Шанс на успокоение. В одно мгновение меня разрывало на части, в другое — я возрождалась из пепла, подобно фениксу. И сейчас, погруженная в бурный вихрь раздумий, я, влекомая неведомым порывом, выпалила: «Стой! Мы никуда не идем. Давай обождем несколько часов и проверим, насколько «судьба» желает твоего возвращения». Неуместный азарт. Преступное желание потягаться с богами и настолько же сильное влечение к собственному краху. А слаще того предвкушение самой Неизбежности. Насколько сильна хватка на наших шеях, настолько же слабы руки, держащие их. В том, чтобы быть чьей-то игрушкой было преимущество: знание, за какие ниточки дергать. Осталось лишь уличить повод и узнать, как это обернуть против судьбы и подняться над ней.

***

Я не любила перемены. Когда точенный импульс пробил несмолкаемую дробь в позвоночнике, я, не сказав и слова, помчалась к озеру Роккалуче. На всякий случай, дело или разговор у меня имелось складное представление. Ожидание — залог спокойствия. Перемещения в пространстве всегда тяготили меня, ведь сталось так, что вызваны они были зачастую черной бедой. Предвосхищая приключения, я никогда не желала тех открытий, которые смогли бы поставить меня в тупик или уязвленное положение. Я хотела из каждой битвы — самой мелкой — выходить победителем. Чернота. Лабиринт коридоров, по которым я никогда не ходила, пролетал чередой смазанных мазков в мгновение ока. Пустота вокруг душила предчувствием опоздания. Я страдала нерешительностью, сковывающим горло страхом ошибки. Они, как толстые иглы, впивались в хрупкое сознание и грозились его обрушить. Казалось, несметным ударам по больному эго не будет конца. Что от меня останется, когда сосуд разобьется донельзя? Прыжок из коридоров в материальный мир выбил поначалу из равновесия: зрение расплывалось, сверхчувствительность притупилась, будто все нейроны отмерли, были сожжены яркой вспышкой, как перегоревшие лампочки. «Тело» Дафны пронизывала боль в солнечном сплетении. С ранних лет я не славилась живучестью, не пышела здоровьем и исполинской силой. Ни чарующей красоты, ни увесистого кулака, коим можно поставить обидчика на место, ни длинных, лягушачьих ног, на которых с легкостью убежала бы от любой беды, — я знала, что в любой схватке проиграю заведомо. И что мне оставалось? Лежа на боку, повернутая лицом к бугристому шершавому краю подводной пещеры, я щурилась и распахивала глаза. Снова и снова, пока пелена с них не сгинет совсем. Область под грудью не сдавило болью, ее выжгло, опустошило, будто все ценное, все сокровенное, что в ней сочилось, отобрали насильно. Я судорожно ощупывала внутренним взглядом тело в поисках оставшихся крупиц силы. Искала в закромах своего жалкого, в конец запутавшегося существа причины и решимость дать сдачи. Ответить злом на зло, пусть меня и разорвет на клочья. Собственный разум испытывал искушеннее и острее, чем кто-либо другой. Он требовал простых ответов на простые вопросы: имею ли я право, и как велико оно? Доныне и впредь я не могла сойтись в ответах. Все ждала, когда же кто-то, кто выше меня, укажет на истину и устранит дилемму. Подрагивающей спиной я ощущала цепкий взгляд, обязывающий тотчас повернуться. Нужно было действовать, и не как прежде: аккуратно, присматриваясь к опасности и проверяя себя на удачливость, слепо ожидая, что враг отступит, а мне — не придется марать руки невинной кровью. Сейчас не было нужды в компромиссах и осторожности. Мы — один на один. Можно бить, не щадя. Но никто не приходил и разумом более совершенным не освещал путь. Я шла в темноте, в беззвездной ночи. Были я и одиночество. Одиночество и я. И в один миг мне открылась собственная правда. Собрав всю энергию, протекающую по руслам вен, подле сердца, в выжженном чьим-то ударом солнечном сплетении, я резким поворотом оказалась развернутой к неведомому врагу. Выставив свободную руку, я мыслью призвала все силы в один яркий, сверкающий всполохами златых молний шар и ударила им, не раздумывая, не прицеливаясь, туда, где стояла незнакомка. Тело действовало легко и свободно, будто проделывало атакующий трюк сонм раз за прожитую жизнь. Я услышала сдавленный стон и увидела, как чужое тельце рассекло густое марево вод. Оно отлетело на многие десятки метров за доли секунды, и смазанная фигура врага обернулась смутным, еле различимым силуэтом. Истина в том, что нет лучшего советчика, чем я сама. Тогда я встала и отряхнулась от невидимой пыли. То был жест привычки, но ни разу — нужды. Я не стала покойно ожидать, когда нападающий оправится, и поспешила ему навстречу. Не молниеносно, теряя остроту зрения в взметнувшемся песчаном облаке, но изрядно уверенным и стремительным шагом, дабы при случае и вовремя отскочить, и в подходящий миг не пропустить возможность для удара. Пока я подходила, незнакомка ни разу не предприняла попыток встать. Поражение или уловка? Я не могла гадать вечно: требовалось скорое решение. И оно, ведомое отголосками боли, нашлось в очередном энергетическом ударе по вторженке. Тело ее взметнулось вверх и в крутом полете перевернулось, приземляясь на спину и прокатываясь несколько раз. Вновь послышались сдавленные стоны и шипение. Занеся одну ногу, я была вынуждена удержать себя от нового шага, когда незнакомка, сдавленно скрежетая, поднялась со дна и обернулась ко мне. Подобравшись, я встала в устойчивую позу, широко раскинув ноги и чуть пригибая их, будто бы увеличивая собственный вес и вкручивая его в земную твердь. Тело наполнилось натужной тяжестью, и ей не терпелось пролиться на обидчика. Твердо шагнув, я остановилась, чтобы выждать. Проделала прием несколько раз, то и дело заглядывая в размытые лицевые черты оппонента, считывая малейшие перемены, и застыла, как гепард перед прыжком, только тогда, когда смогла уловить взгляд тусклых желтых глаз. Незнакомкой оказалась Дарси. Ее было не трудно узнать: вытянутая фигура, облаченная в фиолетовый брючный костюм, сотканный из блестящего латекса, и остроскулое лицо, очерченное плотным слоем кричащего макияжа, — таким слыла только одна представительница ведьм. Оставался вопрос: зачем она пожаловала в обитель Дафны? Поумерив пыл, я, чеканя каждое слово, потребовала: — Что-тебе-нужно? Не изменившись в лице, Дарси заговорила безразличным голосом, в котором не угадывалось и капли интереса. — Дафна. Ты стала жестче с тех самых пор. Не ждешь и не надеешься. Неужели заточение так изменило тебя? Ее слова звучали так, будто она лично знала нимфу. Дарси либо слишком спесива, либо скрывает за деланным равнодушием весомый секрет. — Что тебе нужно от меня? Я же не была столь самоуверенна, чтобы вести светские беседы с застывшим у моего горла острием, потому, не размениваясь на любезности, упуская шанс вытянуть у ведьмы ценную информацию, четко вознамерилась как можно быстрее перейти к самой сути. — Все как всегда. Замолчав, она отточенным движением вскинула руку и послала в мою сторону очередной удар. Не умея защищаться, я отчаянно надеялась, что интуиция поможет мне и на сей раз. Выставив руки вперед, я вновь повела энергию к центру ладоней, но теперь не формировала энергетический шар, а вылепляла, настолько быстро, насколько могла, защитный купол, растягивающийся во все стороны и берущий меня в искрящийся кокон. Сноп чужой энергии — пурпурной и чадной — приближался и настигал врасплох. Несколько раз за прошедшие мгновения я то жмурилась в остром приступе малодушия, то открывала глаза, приказывая смотреть даже, если свет выжжет лицо. За доли секунды до удара я не сомкнула век, и — боги! — увидела, как близок был шар к глазам, разбившись о купол. Тяжко выдохнув, я расслабилась. Тотчас рассеялся защитный заслон. Оробев, внутренне вздрогнув, я опрометью бросила взор к пустующему месту, где некогда пребывала Дарси. Поняв, на какую глупую уловку повелась, я резко развернулась и тут же встретилась лицом к лицу с девушкой. Ее лицо сосредоточено, взгляд желтых глаз холоден и пронизывает насквозь. Она — спокойствие. Незыблемость. Ее нельзя поколебать. Попав в капкан чужих глаз, я не сумела, осознавшись, отвести взгляд. Загипнотизированная сильным, сочащимся мощью взором, я оцепенела, растеряв последние следы ярости и отчаяния. Меня одолело непреодолимое влечение, и мне начало чудиться, что эти глаза, прозрачные, глубокие, неизмеримые, стоит в них лучше всмотреться, откроют мне доселе неведомые тайны. Их я, отчего-то, страстно возжелала узнать. В один миг глаза Дарси вспыхнули фиолетовым сиянием. Я поняла: меня околдовывают. Случился тот переходный момент, когда я смогла оторвать взгляд и восстановить контроль над телом, резво, как раненный зверь, отпрыгивая и отходя, не оборачиваясь, назад. Дарси, не выказывая ни жеста, ни действия, оставалась недвижима и лишь спустя долгое время, что я потратила на успокоение, она коварно усмехнулась и заговорила: — Кто бы мог подумать, что судьба распорядится так. — Дарси повернулась одной головой и всмотрелась в мое лицо. — Дафна сгинула или заключила договор? Ты ничего не знаешь, так ведь? Мне не нужен ответ, чтобы это понять. Я не могла вымолвить и слова. Да и был разве смысл что-то говорить? — Твой разум — помеха, — уже шепотом добавила она. Теперь Дарси не обращалась ко мне, какие-то пересуды велись в ее собственном сознании. — Он решил сыграть против нас. — Ухая, точно сова, она тихо посмеивалась. — Но вряд ли он убережет твой дух. Подняв склоненную голову, она прямым незамутненным взглядом оглядела меня, будто видела впервые. Глаза, испещренные бликами золотистой охры, метались из стороны в сторону, будто отвечая на сонм вопросов, зазудевших в раз в голове. Ее губы, затемненные пурпурной краской, то немели, то кривились, пока наконец не выстроились в одну краткую фразу: — Мы вновь придем. И после брошенных на прощание слов, ведьма исчезла со дна озера Роккалуче.

***

Темнота. Шуршание одежд. Еле различимое дыхание. Щелчок. Привычный. С долгим, протяжным отзвуком. Синие глаза опалило светом рыжих ламп. Затаившись не от знойной опасности, всего лишь от старой привычки, я выжидательно и молчаливо оглядывала через слезливый прищур обстановку: комната: шкаф с зеркальной дверцей-небрежно заправленная кровать-окно (окно, не зашторенное, с черной краской сумерек на мутных стеклах); окно-одиноко стоящий в углу мольберт-рабочий стол с кипой разбросанных бумаг-ручной барабан. Все было, как обычно. Блум круто развернулась. Перед ней стояла благовидная незнакомка. Все, как обычно, не было. Осознав, что пропустила событие «x», я с трудом сдержала удивленный возглас. Тотчас заметались суетливые мысли, растирая и расчесывая и без того раздраженный разум. Знаменательный день. Нападение на Стеллу, ее встреча с Блум. Нападение на Дафну, моя встреча с Дарси. Череда совпадений вовсе не была случайной — она носила тревожный, предупреждающий характер: Трикс нацелились на Огонь Дракона, и они знают, что я, как наследница Домино, имею часть от той силы. Но откуда им знать обо мне — что я остаюсь живой в течение тех долгих лет с падения планеты, что обитаю невольной узницей на дне озера Роккалуче? Откуда им знать то, какой была я — Дафна — при жизни, в младых годах? Нимфы. Их легкие, покрытые золотистой дымкой образы предстают перед взором смутно и рябо. У них не живые лица, дышащие и полнокровные, они застывшие гладким воском и окропленные светом свечи. Мерцающие, рассеченные бликами солнца. У них нет глаз, потому что они залиты густым маревом; у них нет губ, прокатывающих на себе сочные, явственные звуки — уста сомкнуты, выбелены и безмолвны; и все они, как одна, их главенствующая, безлики, скрытые за масками из золотого свечения. Единственное, что я о них помнила — образы, выдолбленные в барельефе на одной из городских построек. Старое, запыленное воспоминание из другой жизни, из нарисованного мультсериала, о котором и говорить неловко и неуместно. Но именно оно давало столь необходимые подсказки, подкидывая тонкие щепки в почти прогоревший костер. Я знала точно: нимфы — загадка всего Магикса: их не встречают лицом к лицу, их не уважают, как действующих царей, но поклоняются и поминают, как старых, еле сохранившихся в памяти богов. Нимфы — живая легенда, сокровенное чудо, о котором забываешь легко и поспешно, лишь стоит тому скрыться за очередным поворотом. О них не помнят — их образы создают заново. Трикс же о них помнили, знали: сумели отыскать там, куда нога ни фей, ни ведьм ни разу за все время не заступала. Шли целенаправленно, с явным намерением, грозящим исполниться в любое мгновение. Однако что-то им помешало: настолько слабая я, не познавшая саму себя сполна, не смогла бы дать достойный отпор. «Твой разум — помеха», — так сказала Дарси. Ее остановила не прыть, с которой я боролась, а лишь недоумение, вызванное внезапным откровением. Я — не Дафна. В том сомнений не было — они узнали об этом. Скоропалительно приняли новость, не выказав ни шока, ни растерянности, — значит, перемещения из тела в тело здесь стали частым делом, неудивительным. Однако можно ли его считать законным — вопрос. Ответов становилось меньше, а вопросов — по обыкновению больше. Вновь придется ждать и мнительно присматриваться к каждой препоне. — У тебя все получится. Стелла невесомо упала на кровать подле Блум; черты ее счастливые, взбудораженные, не отразили недовольства или смятения: она не обратила внимания ни на не застеленную кровать, ни на смятый ком затертого одеяла. Ее глаза искрились золотом, и то было вовсе не игрой света и причуд сознания, — они по-правде сияли немыслимым узором оранжевых и охристых вкраплений, густой рыжей каемкой, очерчивающей радужку, и выдавали в ней не-человека. Комната прежде уютная и радушная в привычной простоте сделалась блеклой и сухой. Ей не доставало красок и лучезарного свечения. Той живости, сродни мощной горной реке, что струилась во всем хрупком стане принцессы Солярии. Когда она уйдет, проскользнула мысль, будет еще тоскливее разглядывать осиротелые пейзажи за и перед двустворчатым окном. — Волшебству обучают. Им можно овладеть самостоятельно, но стать мастером — практически невозможно. Всем нужны учителя. И особенно тебе! — Стелла изящно всплеснула руками, поддавшись восторгу. Подняв руку, она мягко указала на Блум, очертив ровной линией ее фигуру. — В тебе такой талант! Такой потенциал! Я это чувствую, уж поверь мне. Тебе обязательно стоит развивать свой дар. В той же Алфее, где обучаюсь я. Уверена, каких-нибудь полгода, и ты засияешь! Смутившись, Блум робко улыбнулась. Яблоки щек приятно заныли, а к лицу прилил и прилип согревающий жар. — Думаешь? Я бы очень хотела, но боюсь, что меня не отпустят. Аккуратные, ажурные брови Стеллы взметнулись вверх, а проникновенный взгляд полоснул недоумением и стремительно разгорающейся решимостью. Она твердо вопросила: — Неужели ты упустишь такой шанс из-за этого? — Осторожно, но уверенно девушка взяла в свои ладони загорелые пальцы Блум. — Не посчитай за грубость, но, отказавшись, ты лишь потеряешь себя. Ты — не человек. Ты фея. Я держу тебя за руки и чувствую, как под кожей струится волшебство. Такое же, как у меня. Ты готова отказаться от него ради семьи? Ради привычной жизни? Стелла доносила до Блум удивительно осмысленные и глубокие рассуждения. Меж ними, как между строк, различалось немое указание «ты — чужая» и такой же безмолвный совет «иди со мной, и я покажу тебе место, откуда ты родом». Сникнув и замолчав, Блум углубилась в себя. Терзаемая сомнениями, она разрывалась между «правильным» и «необходимым» — выбором разума и выбором души. Ей по-прежнему хотелось быть хорошей девочкой, слушающейся родителей и получающей взаимную любовь. Ей столь же сильно хотелось не покидать насиженного и устланного теплом гнезда, в котором ее всегда поджидают и безопасность, и стабильность. Подступиться к краю, оттолкнуться и прыгнуть вниз, не ведая, что ожидает там, куда далекий, подслеповатый взгляд не в силах заглянуть, — страшно и пленительно. Что если она, сорвавшись в пропасть, так и не сумеет расправить крылья, а упадет подстреленной птицей оземь? Что если мир, столь желанный ей, не примет ее и отвергнет, обозвав такой же чужачкой, коей она была и в Гардинии? Пережить предательство от чуждых незнакомцев легко, но узреть его от тех, к кому с бешеным рвением стремился, подобно потере самого себя, встрече с самым отчаянным и болезненным одиночеством. Блум думала, что не сможет пережить это. Я же знала, что чем легче тело при падении, тем мягче удар. Потому, не сдержавшись, я мягко подала голос, упреждая удивление: «Блум, я последую за тобой. Ты не будешь одна. Тебе есть на кого положиться, не бойся и иди вперед». Встрепенувшись, Блум напугала внезапным оживлением Стеллу, но прежде чем та превратно бы все истолковала, Блум наспех заговорила: — Ты права! Я доверюсь тебе. Я действительно желаю перемен. И не было понятно в тот миг, говорит ли она по-прежнему с принцессой или же отвечает мне, как неизменно делала это всегда, задумываясь и забывая про посторонних. — Отлично! Такой настрой мне больше по душе. Поверь, Магикс удивительное место! Ты не пожалеешь. Точно!.. Я могу показать тебе школу прямо сейчас. — Блондинка выудила из оранжевого топа открытку с изображением причудливо-комичной Алфеи. Зажав ее меж тонких пальцев, девушка бросила приглашение на ковер, и он тут же, как залитая дождем земля, покрылся водянистым, подернутым рябью образом сочных полей и лесов, за которыми виднелись ярко синие купола школы. — Что это? — восторженно спросила Блум, тут же подскакивая и аккуратно подступаясь к кромке загадочного портала. Коснуться его носком расшнурованных кед она не решалась. Стелла поднялась следом, прошла чуть дальше и остановилась напротив девушки. С ленивым задором она ответила: — Открытка. Ее раздают молодым девушкам, что только вступили на путь феи. Этакая реклама учебного заведения и набор абитуриентов. С трудом отцепив завороженный взгляд от чудодейственного явления, Рыжая смело посмотрела на обретенную приятельницу и, сойдя до шепота, заговорила: — Подожди… Неужели это портал? Могу ли я?.. — Взор ее вновь упал к открытке и прокатился по ее рябой поверхности. — М-м, — Стелла звонко протянула согласную, раздумывая над ответом. — И да, и нет. Это очень хорошая… как бы сказать?.. симуляция. Да, симуляция! Она охватывает территорию школы и пространство вокруг нее, позволяя прочувствовать и увидеть их, но она не позволит выйти за обозначенные пределы. Опешив, Блум растерянно обратилась к Стелле. — Получается, это что-то вроде иллюзии? Уведя взгляд в сторону, блондинка скрестила руки на груди. — Нет. Но нечто очень похожее. Ну, — взметнув рукой, девушка щелкнула пальцами и заговорила бодрее, — не будем об этом! Все успеется. Сейчас же, моя дорогая, познакомим тебя с волшебством! Тебе нужно просто прыгнуть! Не выждав и секунды, шальная принцесса изящно подпрыгнула и приземлилась на открытку с звонким перезвоном каблуков. Выразительно выгнув брови, она возвела руки к небу и с игривой ухмылкой, что на устах, что во взгляде, воззрилась на Блум; вся ее артистически сложенная фигура сочилась игристым вызовом к действию и риску. И Рыжая не могла не заразиться им. Стоило блестящему лоску волос скрыться в зыбучих песках открытки, Блум, не раздумывая, шагнула следом, спешно подтягивая за правой левую ногу. Выверив положение, вставая в более удобное, она расправила плечи и вся выпрямилась. Замерла и затаила дыхание тугим узлом за спицами ребер. То закрывая в блаженном предвкушении глаза, то открывая их от вящего нетерпения, она медленно, но уверенно шла ко дну. Заинтересованная, я на ушко шепнула ей: «Смотри внимательно. Сейчас произойдет переход». Послушавшись меня, Блум держала глаза широко раскрытыми. Без волнения и страха, но ее сердце ритмично стучало в такт охватившему ее восторгу. И сквозь него лишь в самый последний миг, когда глаза поравнялись с полом, проступила резким уколом паника. Но, не успев мысленно задать вопрос, она тотчас оказалась затянутой в топкую чернильную темноту. Удивленно озираясь, она силилась проморгаться и разглядеть что-нибудь за проступающими на сетчатке темно-зелеными пятнами, но, увы, так и не смогла, резко выдернутая в ослепляющий и дивный новый мир. Когда ее разгоряченные веки распахнулись, внутренне ахнули мы обе. — Как тебе? Это Дворец Алфея. Красивый, правда? — Да. Она немигающим взором обводила неизведанные просторы: каждый топорщащийся пучок травы, каждое переплетение ветвистых древ, каждый скошенный луч пыльно-златого солнца, проброшенный через густую мощную крону, пленял ее сердце. Будто бы в осознанном сне, настолько же чувственном, насколько и далеком от привычной реальности, она сияла в лихорадочном и взбудораженном упоении. Ей было мало: она то широкими мазками мерила окружение, то скрупулезно, ведомая непредсказуемым порывом, выцепляла мелкие, отнюдь не приметные детали (Там мхом дерево поросло. Там спиленный некогда пень. Там, за каскадом то возвышающихся, то припадающих к земле лесов, высился Красный Фонтан.). Она кружилась, точно заведенная юла, и голова ее то высоко задиралась, то опускалась к самому долу. Счастья стучало в висках, и опьянение затуманивало рассудок. Не сразу, но она услышала слегка встревоженный голос Стеллы. — Блум, ты в порядке? Голова не кружится? Могло показаться замыленному взору, что в ее словах просматривался укол и незаметная усмешка, но стоило присмотреться, как становилось ясно по сжатым губам и чуть нахмуренному лбу, что принцесса беспокоилась искренне. И, пожалуй стоило признать, ее волнение было обоснованным: Рыжая, попав в Алфею, как с цепи сорвалась, яростно поглощая новые образы и видения, не замечая никого вокруг. Почесав рыжую макушку, девушка захлопала ресницами и обезоруживающе улыбнулась. Так она делала всегда, когда попадала впросак, и смотрелось это действительно очаровательно. — Прости, Стелла. Я увлеклась. Просто все такое… — Она взметнула руками и раскинула их, будто бы обхватывая обозримый свод. — Потрясающее! Я не могу описать свои чувства словами — это невероятно! Тихо захихикав, принцесса широко улыбнулась. Со вздохом утомленного, но радостного облегчения сказала: — Только лес и фасад Алфеи!.. Боюсь представить, что будет, когда попадешь в Магикс или Адквистикс. А как поразят тебя линфейские джунгли? Парящие острова Мелодии? В самом деле — дворцы Солярии? Ох, тебе непременно стоит увидеть их все! — Я бы очень хотела. — Так я тебя уговорила? Ты отправишься со мной в Алфею? — Да, Стелла, ты меня уговорила, — с улыбкой согласилась Блум. — Но мне нужно время, чтобы попрощаться с родителями. — Не проблема! Заселение в общежитие начинается только с полудня. В твоем распоряжении вся ночь и последующее утро. Потом мы полетим в Алфею. Улыбнись шире — завтра начнется новая жизнь! Еще немного потоптавшись на месте, девушки покинули симуляцию, ловко подпрыгнув к висящему над головами порталу и позволив магии сделать свое дело. Оказавшись в родных пенатах, Блум сразу завалилась на кровать, перевернулась и уставилась в потолок. Дыхание ее было мерным, но гулким. Разум отказывал в том, чтобы считать все произошедшее реальностью. Присев рядом, Стелла осторожно подступилась: — Не представляю, каково тебе сейчас. Всю жизнь, проведшая без магии, ты вновь обрела ее. Поразительно. Что чувствуешь? Рыжая медленно перевела взгляд на девушку, затем обратно — не на потолок, но на нечто незримое, и туманно обмолвилась: — Все и сразу. Радость и вдохновение. Окрыляющий интерес, ощущение, что что-то важное почти соприкоснулось со мной. Волнение. Страх. — Отчего страх? — Мир настолько огромен. Он величественен и прекрасен. Я знаю, он готовит множество приключений и открытий для меня, но я боюсь. Боюсь того, что он также может познакомить меня с до этого незнакомыми мне ужасами. Испытаниями, которые я не смогу пройти. На мгновение комнату заполнило молчание. Блум пребывала в раздумьях, Стелла — не знала, что ответить и споро искала подходящие слова, а я — прислушивалась к собственным ощущениям. Они сказали мне: беда у порога, — и после, будто попав в момент синхроничности, я услышала громкий шум, доносившийся с первого этажа. Кто-то агрессивно бил о входную дверь, и то не было похоже на ошибившихся домом пьяных соседей. «Кнут и Ищейка!» — позабыв про сдержанность, вскричала в мыслях настолько громко, что раскумаренная Блум сразу услышала и подалась вперед, вскочив на месте. — Кто? «Те, кто охотился за Стеллой. Они пришли!» — Что такое? — тут же спохватилась принцесса, вставая и подходя ближе к девушке. — Ты слышишь? Кто-то пытается проникнуть в дом. Идем! Не теряя времени, они за каких-то пару секунд покинули комнату, пробежали по коридору и, перепрыгивая ступени, спустились на первый этаж. Прихожая открылась им израненным, изнуренным ликом: входная дверь, с петель сорванная и отброшенная мощным ударом, валялась на каштановом линолеуме блеклой тенью — сейчас она была не более, чем жалким клочком, оторванным от картонного кукольного замка; через открытый проем проникал вечерний влажный воздух, шумел ветер, Блум носом втягивала его и ощущала, как дрожь пробегает по позвоночнику, а плечи и грудь холодеют от страха и бессилия. Испуганно замерев, Блум разглядывает обломки и краем сознания замечает, как что-то колет ее глаз, истошно взвывая: «Посмотри!». И она, не в силах противостоять предчувствию, отрывает взгляд и бросает его в сторону, чтобы через миг вновь замереть и облепить широко распахнутым взором две огромные, броские фигуры, замершие посреди гостиной. Монстры, чудовища, — иначе их нельзя было назвать. Оба широкие, массивные, с высочайшим ростом и нечеловеческими, искаженными лицами: один из них, огр, желт и чертами похож на свиное рыло, второй — иссиня-зелен, вытянут и царапает головой побеленный потолок, его черные длинные волосы свисают маслянистыми нитями вниз, но не скрывают груди — обвисшей, обрюзглой с проколотыми огромными кольцами сосками, торс его наг, а пах прикрывает железный сплав, напоминающий более широкий и крепкий, но пояс верности. Блум вся сжимается: сердце, живот — берет в тугие тиски, грудь — рвет болезненным жаром. Ей страшно и хочется, крича, уносить ноги. Но она не может: враг пришел по ее душу, из-за ее ошибки. Он в ее доме. — Эти девчонки должны быть где-то здесь, — говорит огр, озираясь суетно по сторонам, в то время как тролль крушит и ломает мебель. Мелкие монстры бездумно снуют по комнате. Подбираясь ближе, Блум видит зажатых в одном из углов родителей: Ванесса трясется, держась за предплечье мужа, вжимаясь в него и прячась за широкую спину, Майк — отгородившись диванной подушкой с кружевными оборками по краям, пытается держаться уверенно и закрывать собой жену. Взгляд его напряжено и с явным страхом следит за невиданными существами. Впору было бы растеряться и застыть на месте от испуга и неожиданности, но, к удивлению, Стелла решительно выходит вперед, огибая Блум, и заявляет во весь голос: — Мы прямо за твоей спиной. Ее речь чиста, в ней ни намека на сомнение или тревогу. Лицо не хмурится, глаза — в отчаянии не бегают, спина — не дрогнет и не подогнется под тяжестью ужаса. Будто бы нападения и борьба — рутина, будто бы держать лицо и гордо встречать опасность — давно укоренившаяся привычка. «Я так не могу», — мелькает мысль в голове Блум. «Что я могу?..» «Держаться и бороться до конца», — отвечаю я. «Ты ведь уже дралась с мелкими монстрами?» «Да». «Значит, сможешь снова. Возьмешь их на себя и позволишь Стелле не отвлекаться на снующую вокруг мелочь». «Хорошо. Но чем? Я безоружна. Щепки? Ваза? Бутылка?» «Топор. Кухонный. Для отбивки мяса. Помнишь такой? Возьми его». Стелла снимает с пальца кольцо и подкидывает его. Кружась и сияя в желтом свете ламп, золото с синим камнем блестят и порождают лучи, бьющие во все стороны. Орк и тролль морщатся, захлопывая веки. Уличая момент, Майк и Ванесса спешно огибают монстров, прижавшись к стене, и вылезают из дома, перешагивая через низкий подоконник. Фея ловит превращенный в скипетр артефакт и бойко бросает: — Ладно, давай разберемся! И в один миг после сказанных слов она облекается жгучим сиянием, после которого остается ее измененная магическая ипостась: короткие топ и шорты, сверкающие рыжими блестками. — У меня есть идея, — вклинивается Блум. — Давай разделимся: я займусь монстрами. — Идет. Стоит отзвучать заветным словам, Блум рывком бросается с места и бежит на кухню. За ней, будто влекомые диким, звериным порывом догнать добычу, несутся, скребя когтями пол, мелкие чудовища. Добравшись до дверной арки, рукой сжимая ее, дабы завернуть спешно влево, она подбегает к нижнему шкафчику и с силой распахивает дверцу, открывая вид на закрытое мусорное ведро. Не медля, она рукой ощупывает стенку, скатываясь к самому низу. Под пальцы попадается все — от мусорных мешков до неиспользованных досок, — но нужного, столь необходимого в это мгновение топора не оказывается. За спиной скрежет когтей все громче, то ли рык, то ли гортанный хрип раздается явственнее. Рука дрожит, щупает, трогает, раскидывает впопыхах мешающую утварь и вскоре нащупывает металлическую рукоятку с резным узором. Поднаторев, Блум удается рывком достать его и, круто обернувшись, разрезать им воздух. Вокруг нее уже столпилось с десяток темно-красных голов. Искореженных, неразличимых черт не то животного, не то человека. Неразумные твари замирают, а Блум — вслед за ними медлит, продолжая держать серебристое лезвие топора прямо направленным. «Чего ты ждешь?» — в нетерпении спрашиваю я. В груди чешется — разгорается злость. Хочется вырвать топор и зарубить каждого мерзкого отрока, но я не человек — безликая тень, — потому приходится ждать, наблюдать и подначивать, распаляя все пуще и пуще растущую тревогу и гнев. «А что ты хочешь от меня?!», — взрывается Блум. «Что бы я взяла и начала их резать? Убила их?» «Это не убийство. Это самооборона. Ты защищаешь свой дом и родителей. Если тебе на себя плевать, то подумай о них. Ты желаешь им мучений и смерти? Хочешь, чтобы эти голодные твари искусали и исцарапали тебя, а потом помчались к Майку с Ванессой? Или может ты наконец засунешь в жопу эту свою сердобольность и избавишься от врага? Поможешь Стелле? Думаешь, она всемогущая? Точно знаешь, что справится с двумя амбалами? Как в прошлый раз!» Блум колебалась; монстры ожидали, сверлили напряженный силуэт девушки желтыми глазами. «Я не знаю, но знаешь ты. Что произойдет?» Одновременно меня окатило ледяной водой и опалило раскаленным металлом: мне показалось, что я ослышалась, что надо мной смеются. Но смеяться нужно было мне: нервы сдавали. «Мы победим. Но. Это не значит, что ты не должна бороться. Одно твое действие или слово, и ход событий может поменяться. Струсив сейчас, ты можешь поломать все мною сказанное. Ты понимаешь меня?» «И что тогда? Мне замахнуться на них и бить?» «Замахнуться и бить. Из гнева и ярости. Из желания отвоевать дом и защитить отца и мать. Дабы помочь Стелле. Ради того, чтобы исполнить свою мечту. Действуй!» Блум тяжело вздохнула, смиряясь с ношей в своих руках. Пробежавшись взглядом и оценив возможности, она решительно вскочила на ноги и, подпрыгнув, замахнулась на ближайшего монстра. Тот не успев понять, что к чему, был разрублен напополам и предан мерцающей вспышке, в которой растворилось некогда твердое и живое его тело. И даже так, не истекая кровью, а всего лишь развеиваясь частицами света, он напугал малышку Блум и заставил ее отскочить назад, от страха прижав рукоятку к груди. «Молодец», — подбодрила я. «Давай дальше». Повторять дважды не пришлось: на сей раз Блум быстро пришла в себя и принялась за нелегкое дело: рубку шумных и вертлявых, как мелкие чихуахуа, созданий. Они не стояли на месте: бегали, прыгали, кидались, отрывали клочья брюк и царапали кожу. Но Блум была быстрее, проворнее и сильнее их. Одного за другим она методично разрубала их, показывая с каждым погибшим все большее мастерство. В ее движениях не было изобретательности и искусности, но прослеживалась аккуратная отточенность, растущая взмах за взмахом. Шаг, взмах топором, удар точно по темечку. Шаг, взмах, удар. Шаг-взмах-удар. Пока никого не останется. Руки горели и ныли, пальцы мертвой хваткой сжимали рукоять. Шумно дыша, Блум не сразу отвела пустой взгляд от того места, где только что исчез последний монстр. Сгорбившись и подогнув колени, она стояла недвижимо, обхватив хрупкими ладонями топор, и часто моргала, пытаясь прояснить сознание. Окончательно придя в себя, Блум оглядела пустую кухню, обернулась вокруг оси, и возвратилась на прежнее место. С придыханием она прошептала: — Неужели, все?.. Я смогла?.. Всех?.. Сколько их было? Неведомо, что больше обескуражило ее: собственный пыл и победа или же отсутствие любого намека на битву, что стоила ей стольких душевных сил. «Да, ты справилась, Блум. Держалась молодцом. Но не время расслабляться: Стелле нужна помощь». Кивнув, девушка поспешила на улицу: выйдя в коридор, заглянула в гостиную и, не обнаружив никого, побежала к дверному проему. Переступив порог, она замерла, увидев распластавшуюся в нескольких шагах от нее тушу огромного желтого огра. Шли секунды, но он лежал смиренно и покойно, — по-видимому, потерял сознание. Уяснив это, Блум сглотнула подступившую слюну и ловко перешагнула через толстую ногу. Топор увесистым грузом тяжелил ее ладони. Послышался грохочущий рык, а затем сдавленный девичий восклик. Дернувшись, Блум судорожно закрутила головой, в попытках отыскать в густом ночном мареве два силуэта. С трудом ей удалось: они оказались в чужом дворе. Район спал и казался безмятежным, и даже горящие в окнах огни не навевали чужого присутствия — наоборот, напоминали, что здесь они один на один с бедой. Тролль ступал шумно, и рык его проходил громовыми раскатами по буйному ветру. Все замерло в присутствии чудовища: стрекот сверчков, обычно не прекращающийся гул машин, и даже луна скрылась за облаками, отказавшись освещать жестокую картину. Прижавшись к стене, Блум тихо подобралась к лежащей на земле Стелле. В ночи ее костюм сиял и освещал сосредоточенное лицо принцессы. Увидев девушку, она вымученно улыбнулась. — Стелла! Как ты? — Не волнуйся, Блум. Я вызвала подмогу. Подбежав к поверженной фее, Блум опустилась на колени и прижала к груди топор. — И когда она прибудет? — тонким голосом пролепетала Блум, косясь в темноту. — С минуты на минуту. Приподнявшись на локтях, Стелла с прищуром посмотрела туда, где намечалась исполинская фигура тролля. Он тронулся с места и медленно начал подходить к застывшим девушкам. Хотелось вопить «Дуры! Чего ждете? Поднимайтесь скорее и бегите!», но мысли вязли под давлением момента и сильнейшей сопричастности с Блум. У меня не было плоти, чтобы страдать и чувствовать боль, но был разум, который прочно сплелся с разумом Блум. Сознание заволокла звенящая тишина, и я запуталась в ее дребезжащих нотах. Тролль приближался, скалясь и ухмыляясь настолько мерзко и похабно, что страх невольно поселился и в моей груди. Страх того, на что способно подобное создание. Рука Стеллы сжала предплечье Блум. И вдруг: в полотне сумрака прорезался ослепительный свет. Подобно ножницам, что рассекают ткань, разрывалась гнетущая темнота, наполняя улицу померкших фонарей чистейшим сиянием волшебства. Из него вышла, грузно приземлившись, молодая девушка. Свет рассеялся, но облик ее — сверкающий энчантикс — продолжил озарять округу. Обернувшись через плечо, незнакомка с пылом бросила: — Как всегда! Я и не думала, что в этот год ты порадуешь меня. Так бы и… — Сейчас не время, — твердо прервала ее Стелла, кивая на притихшую Блум. — А!.. Что же. Посмотрим, во что ты влезла на этот раз. Развернувшись к троллю и бегло оценив его, боевая фея не смутилась и не выказала никакого волнения. Будто перед ней жалась грязная облезшая крыса, не огромный одичалый тролль, она смело прошлась к нему и выставила руку для нападения. Один за одним удары посыпались на него. Он рычал, выл и кряхтел нечто, отдаленно напоминающее человеческие ругательства. Темноту бесперебойно освещали разноцветные вспышки, и все трое, мы завороженно глядели на представленное мастерство. Когда свершилось последнее заклятье, что вырубило тролля и опутало его кандалами, фея возвратилась к нам и, уперев кулаки в бока, склонилась с игривой улыбкой. — Я погляжу, в этот раз уже лучше: ты поставила звуковой заслон. Горжусь-горжусь! Стелла расслабленно выдохнула и ухмыльнулась, прикрыв веки: — А как же? Я учусь на своих ошибках. — Ну-ну!.. Впрочем, что у вас творится-то здесь? И куда тебя занесло? — Ее черные глаза забегали, пытаясь отыскать приметы знакомого мира. — Так… Все же Адквистикс? Нет: слишком долго шла телепортация. Может, Гратарт? — Не угадаешь. — Привлекая внимание, Стелла выждала, прежде чем продолжить. — Земля! Искренне изумившись, незнакомка присвистнула: — Да-а! Такое первый раз в моей практике. Значит, еще и память подчищать нужно? — Ее взгляд красноречиво указал на разом встрепенувшуюся Блум. Рыжая в панике закрутила головой, смотря то на Стеллу, то на уже разонравившуюся фею. — Нет. Блум наша. Она фея. — Вот как? Сегодняшний вечер продолжает меня удивлять! Значит, будем знакомы. — Склонившись еще ниже, девушка выказала театральный поклон, заговорив не в момент торжественно. — Незаменимая слуга ее высочества Стеллы де Солярия и ее верный телохранитель — Зольга!